Помоги проекту - поделись книгой:
I
В то время, как в Киеве, где цветным калейдоскопом менялись власти, при наличии денег все еще можно было найти и хлеба, и масла, и даже петуха на домашнюю лапшу, в Петрограде ситуация с продовольствием принимала катастрофический характер.
Чтобы хоть как-то прокормить семью, Сергею пришлось устроиться на четвертую работу. Он был совершенно измотан. Как-то поздним декабрьским вечером он возвращался домой, едва передвигая ноги.
– Сережа, как ты себя чувствуешь? – ужаснулась Вера виду мужа.
– Как загнанная кляча…
– Нужно вызвать доктора!
– Мне еще протокол писать, – в дополнение к Азиатскому музею, Университету, Институту истории искусств, теперь он взвалил на себя обязанности секретаря в Восточном отделении Археологической комиссии: – А потом дежурить у ворот…
Дворников в Петрограде было не сыскать днем с огнем. Революционеры считали их страшными людьми, ведь они были на службе в полиции по охране правопорядка. Их истребили вместе с полицией. Поэтому теперь жильцы сами охраняли свои дома от разграблений.
– Попросим соседа подменить. А ты за него потом отдежуришь… На тебе лица нет…
– Сейчас я отдохну минут пять и сяду за протокол.
Сергей лег и скоро понял, что не может встать. Сердце работало вяло, иногда совсем пропуская удары. Перепуганная Вера позвонила врачу. Тот пришел, осмотрел больного и поставил неутешительный диагноз – снижение сердечной деятельности. Переутомление и недоедание давали о себе знать. Доктор прописал сердечные капли и велел оставаться в постели хотя бы три дня. Иначе сердце просто остановится.
Постельный режим Сергея продлился до Нового Года. Силы возвращались медленно.
Пока Серж болел, Вера с Манефой взвалили на себя все обязанности по дому – дежурили у ворот, носили воду, пилили на кухне дрова. Многие женщины Петрограда вынуждены были выполнять мужскую работу. Анна Ахматова тоже не была исключением. Сережин знакомец и по совместительству гений-ассириолог Шилейко страдал от ишемии и избегал физических нагрузок, поэтому обязанность колоть дрова была на Богине поэзии. Как порадовались бы Клара Цеткин и Роза Люксембург! Вот оно, равноправие! Даже скорее некоторое женское превосходство… хотя вряд ли в этом виде столь уж желанное самими дамами.
Манефа продавала на базаре ценные вещи, чтобы раздобыть у спекулянтов немного сахара и свиного сала, которыми подкармливали Сергея. Постепенно тот стал восстанавливаться.
Так на расстоянии почти в унисон страдали сердца отца и сына. Как ни старался Сергей откреститься от Григория Григорьевича, все же между ними было больше общего, чем ему хотелось бы.
II
Зима не спешила облегчить жизнь голодным петроградцам. Небо словно решило сурово покарать город, откуда расползлись по стране воинственные безбожники.
Мороз заставил Сергея закрыть все комнаты в квартире, кроме двух, поскольку протопить площадь полностью было невозможно. Вода, которую ведрами носили с улицы и наливали в ванну, к утру покрывалась льдом. Рядом с ванной всегда держали топор, чтобы прорубать ледяную корку. Печь топили один раз в сутки для приготовления обеда. Заодно и вся семья собиралась вокруг греться.
Сергей смотрел на своих мерзнущих малышей, которым приходилось спать одетыми, и ему было нестерпимо стыдно, что он ничего не может для них сделать.
И все же брезжила надежда. Казалось, что большевики скоро кончатся, что власть необразованных голодранцев не сможет устоять. Периодически докатывались новости об успехах Белого движения то на одном направлении, то на другом. Сережа старался размышлять рационально – разве могли орды красных головорезов противостоять профессиональным офицерам царской армии с их боевым опытом? Это абсурд! Совершенно невозможно! И то, что иногда большевикам удавалось перехватить инициативу, было исключительно заслугой отсутствия моральных рамок. Они не останавливались ни перед чем.
Шура мог бы поделиться с Сергеем деталями, иллюстрирующими отсутствие жалости, милосердия и элементарных человеческих чувств со стороны новой власти, но ему было безумно стыдно. Когда они пришли к Мариэтте сообщить о расстреле Глеба, Вера поняла, что у Саши была знакомая в ЧК. Но она не знала подробностей. Вера решила, что Шурина знакомая хотела, пыталась помочь, но не смогла. Это выглядело вполне правдоподобной версией, которой она и поделилась с супругом. Кто бы стал слушать какую-то рядовую чекистку? Перед глазами был свежий пример – женщины великих князей, которые дневали и ночевали в ЧК у Урицкого и его преемника, умоляя сжалиться и отпустить их мужчин, однако в январе оставшихся в Петрограде членов императорской семьи все же расстреляли в Петропавловке. Не пощадили даже самого главного оппозиционера Николаю II в семье, Николая Михайловича. Не помогли ни его симпатии либерализму, ни заслуги в истории, ни заступничество Академии наук и Максима Горького. Якобы сам Ленин утвердил казнь с пометкой, что революция не нуждается в историках. Что ж, молодой республике предстояло сочинить собственную героическую версию событий, поэтому нафталиновые ворчуны могли лишь мешать будущему мифотворчеству.
Шура прочел о расстреле великих князей в «Петроградской правде» в последний день января. Он тяжело пережил гибель Кобылина и Глеба, приведшую к глубочайшему разочарованию в большевиках и перевернувшую картину мира. Сердце его было разбито на мельчайшие кусочки. Постепенно, не без стараний Евгении, Саша стал приходить в себя. Но увидев новость о казни дядьев убитого императора, он вновь пережил тот страшный день и увидел перед собой лицо Зои, исполненное ненавистью и презрением.
Неожиданно через пару дней за ним пришли из ЧК. Саша был уверен, что это конец. Его, очевидно, поставят к стенке. Даже не смущало, что он ни в чем не виновен. Кого это могло волновать тогда? Достаточно было родиться не в той семье.
Когда он увидел в кабинете, куда его привели, Зою, он почти уверился, что его песенка спета. Богиня революционной борьбы, похоже, жаждала новой крови.
– Что за испуганный вид? – вместо приветствия грубо заметила Зоя. Опять по ее лицу пробежала тень брезгливости.
– Вы в ЧК уже могли бы отличать, когда бледность вызвана страхом, а когда банальным недоеданием, – сам не ожидая от себя, огрызнулся Шура. Он был так вымотан страданиями и голодом, что, если б его сейчас же пустили в расход, он бы даже бровью не повел. Лишения притупили страх смерти. Жизнь теперь не казалась такой уж привлекательной, чтобы за нее неистово цепляться.
Зоя не ожидала такой дерзости и немного сбавила свой натиск. Она налила стакан горячего крепкого чая и поставила его перед Шурой. На блюдце рядом поблескивали кристалликами несколько белоснежных кусков сахара. Саша к деликатесам остался равнодушен.
– Не волнуйся, это просто беседа. Хотела уточнить у тебя кое-что… – сталь вдруг исчезла из голоса бывшей подруги: – Да ты пей, пей. Это хороший чай, не отрава какая…
– Давай ближе к делу…
– Хорошо. К делу, так к делу. Ты же бывал в магазинах своего отца?
– Разумеется.
– Там были золотые украшения, так?
– Вероятно, хотя я же был ребенком и на украшения внимания особенно не обращал… Точно не скажу…
– Если б все золото переплавили в одну большую люстру, где бы ее могли спрятать, как ты думаешь?
– В магазине?
– Не только. Может быть, в отцовском доме или еще где-то?
– Понятия не имею. Ты же помнишь, мы от отца съехали давным-давно. Бог знает, что там могли перестроить… А ты уверена, что люстра существует?
– Не знаю. Но должна проверить. Ты же видишь, как нам нужны деньги. Люди голодают! Мы начали продразверстку. Но это займет время.
Шура чуть не расхохотался в голос. Большевики разграбили всю страну, но вот именно мифическая люстра из переплавленных золотых канделябров Елисеевского магазина должна всех спасти и положить конец голоду.
– Боюсь, я ничем не смогу помочь…
– Ну что ж… может быть, и нет никакой люстры… Кобылин тоже не признался…
– Так его из-за этого убили?
– Что за чушь? Его казнили, как врага революции.
Пока Зоя не упомянула фамилию отцовского компаньона, Шура чуть не растаял. Он снова видел огромные цыганские глаза Зои, которыми могла обладать только настоящая ведьма, ее гладкую, смуглую кожу, и это сводило его с ума. Ему жутко хотелось поцеловать ее, хотя бы в последний раз. Но воспоминание об Александре Михайловиче смахнуло колдовскую паутину, которой бывшая возлюбленная уже почти полностью оплела его.
– Я могу идти?
– Да, сейчас выпишу пропуск…
Шура был уже у двери, когда Зоя вдруг спросила.
– Я видела тебя с той женщиной из института… У вас это серьезно?
– Надеюсь…
– Как предсказуемо… и примитивно.
– Пусть так… Ты же тоже наверняка не одна…
– Не одна, но для меня это ничего не значит.
– Да-да, я помню… Главное – революция! Любопытно, а я что-нибудь значил для тебя?
Зоя приподняла бровь, выражая недоумение неуместным вопросом. Но в этот раз без характерной ей агрессии или раздражения, что натолкнуло Шуру на мысль, что этот разговор не был ей неприятен.
– Иди уже! – положила конец лирике Зоя: – Все это – неважно, чепуха… У меня работы полно!
Шура вышел из ЧК с ощущением облегчения. Все это время даже на расстоянии он чувствовал от Зои скрытую угрозу. Думал, она уничтожит его, пришив любое абсурдное обвинение. Так же как Кобылина или Глеба. Но сейчас он вдруг понял, что Зоя вызвала его не ради расправы. Эфемерная люстра скорее была предлогом. Она явно хотела его увидеть, может быть, даже помириться. Почему всегда, когда человек уже определился, особенно если решение давалось мучительно, ему непременно будет ниспослано искушение? Зачем сейчас, когда у Шуры начинался роман с Евгенией, снова появилась Зоя? Женя была доброй, чуткой, заботливой. И чувство к ней было таким же нежным и уютным. С Зоей все было иначе, ярче. Страсти клокотали, на разрыв Сашиных нервов. Когда-то он был готов отдать все ради одной минуты со своей валькирией. Готов ли он к этому теперь, после всего, что случилось? Может он быть с той, кто без колебаний и жалости поддерживала расправу над Александром Михайловичем, мужем Мариэтты и еще тысячами ни в чем неповинных людей? Можно ли судить хищника за то, что он жаждет крови? Шура испугался, поймав себя на том, что едва вновь не стал придумывать оправдания Зое. Она все еще имела необъяснимую власть над ним, могла подчинять его волю. Саша поспешил к Жене. Только она своей любовью могла окончательно снять колдовские чары черноглазой чекистки.
III
После октябрьской революции Клим редко бывал в городе на Неве. Он сражался на полях гражданской войны. Тем не менее, как только возникала оказия попасть в Петроград, он непременно ею пользовался. Глафира продолжала быть для него самым значимым и еще не завоеванным трофеем. Она была его мечтой. В сущности, у него было две мечты – мировая революция и Глаша. Если для свержения мирового капитализма молодой командир красной армии в общих чертах знал, что нужно делать, то, как получить желанную женщину, он не понимал. Клим давно мог овладеть ей силой, но ему важно было, чтобы она не просто подчинилась ему, а искренне полюбила.
Клим стал еще большим красавцем, сменив старую солдатскую шинель и разбитые ботинки на кожанку, хромовые офицерские сапоги и черную папаху с красной лентой. Он ловил на себе женские взгляды, но ни одна из дам не была ему мила так же, как Глафира.
Глаша, казалось, всякий раз радовалась появлениям Клима. Она к нему привязалась, привыкла к его заботе. В сером голодном городе не было больше ни одного человека, который бы опекал ее. Митя был вечно пьян. Где он умудрялся найти денег на алкоголь и карты – оставалось загадкой. Из дома он вынес практически все. Остатки драгоценностей, столового серебра и царских денег, Глафира была вынуждена прятать в бюстье и в потайных карманах нижней юбки. Глаша давно не волновала Митю как женщина, поэтому он не пытался ее обнять или раздеть, а иначе мог бы обнаружить припрятанные ею богатства и отобрать, чего доброго. Митино равнодушие было залогом сохранности Глафириных сбережений.
Исхудала, – Клим в очередной раз передал Глаше туго набитый продуктами вещмешок, когда встретил ее у ателье: – Паек-то хоть получаешь?
Да, четвертую категорию…
Как четвертую? Ты же белошвейка!
Из бывших…
Из каких бывших? Из высших кругов дома терпимости?
Глафира, которую открыто не попрекали происхождением даже в доме Елисеевых, обиделась. Она поставила вещмешок перед Климом и развернулась, чтобы уйти.
Да перестань! Дурацкая шутка, – Клим схватил Глафиру за руку. Он был солдафон, но обидеть любимую женщину не хотел: – Вышла бы за меня замуж, получала бы красноармейский паек.
Ты забыл? Я замужем…
Да ты уже сама забыла! Что толку от твоего Елисеева? Опять в какой-нибудь канаве валяется?
Ничего, мы как все… потихоньку… в конце января мешочники появились снова, немного легче стало… можно даже мяса купить, двадцать пять рублей за фунт…
Недешево!
Без них совсем тяжко было. В столовых только кипяток давали…
Я и баю, подумай о красноармейском пайке! – искушал Клим.
Ты надолго в Петрограде? – решила сменить тему Глафира.
Нет, некогда рассиживаться. Колчак наступает на Симбирск и Самару… Но перед тем, как уеду на фронт, сначала в Москву на съезд РКПб. Привезу бойцам основные тезисы.
Ты аккуратней там, на войне… береги себя!
Двум смертям не бывать, а одной не миновать! Была бы у меня жинка, берег бы себя для нее. А так – на кой ляд? Никто меня не ждет!
Молодой еще! Женишься!
Не знаю… У моей зазнобы другой на уме, чтоб ему пусто было! Не добралось еще ЧК до этого несознательного элемента!
Типун тебе на язык!
Клим скоро уехал на съезд партии в Москву, где попал на похороны Свердлова, неожиданная смерть которого казалась какой-то нелепостью. Официальной причиной скоропостижной кончины председателя ВЦИК была испанка, но в такую тривиальность не верилось ни товарищам, ни врагам Свердлова. Ходили различные слухи. Далекий от интриг Клим не знал, чему верить. Вся эта возня ввергала его в уныние. Он хотел быстрее вернуться на фронт, к своим боевым товарищам. Хотел снова лететь с шашкой наперевес на врага, так чтоб ветер звенел в ушах. Там все просто – вот свои, а вот враги. Своих спасай, врагов убивай.
Довольно скоро Климу пришлось вернуться в Петроград, защищать город от белых. В мае началось первое наступление Юденича. Горожане не знали, какими силами Родзянко, племянник того самого председателя Государственной Думы, который стоял у истоков февральской революции, и Юденич пытались провернуть эту военную авантюру, поэтому очень надеялись на скорое освобождение от совдеповщины.
Началась новая волна арестов. Большевикам нужны были заложники.
IV
Скоро пришли с обыском к Сергею. Комиссар и пятеро красноармейцев после довольно поверхностного осмотра квартиры, велели ему одеваться и проследовать в комендатуру.
– Но позвольте, на каком основании? Ведь ничего не нашли…
– Не волнуйтесь. Я полагаю, проверят документы и отпустят… – своей вежливостью и корректностью комиссар совершенно не был похож на своих коллег. Но Елисеев все равно ему не поверил. Он был уже не первым арестованным профессором. Еще никто в тот же день домой не возвращался.
Сергей собрал саквояж, взяв с собой смену белья, плед и книги.
Вера старалась держаться при детях. Она не могла показать сыновьям, как напугана. Сергей обнял ее, малышей и послушно проследовал за комиссаром.
– Вера, сообщи в Академию наук и в институт… – наказал Сергей супруге.
– Не пущу! – неожиданно дорогу преградила Манефа, встав в дверях: – Ироды, режь-стреляй меня, не пушу! Да где же это видано, чтоб уважаемых людей средь бела дня вот так, под белы рученьки, да уводили? Он учился аж в самой Японщине! Я на вас, антихристы, управу найду!
Красноармейцы наставили на старуху винтовки и передернули затворы.
Вера, схватив малышей, поспешила укрыть их в комнате.
– Манефа, успокойся! Пропусти нас… – Сергей понимал, что все это бессмысленно. Как бы нянькино сопротивление не вышло боком.
– Давай, убивай бабку! – геройствовала Манефа, уставившись на молоденького красноармейца.
– Гражданка, успокойтесь! – пытался успокоить старуху комиссар, жестом приказывая красноармейцам опустить оружие: – Нам нужно доставить Сергея Григорьевича в комендатуру. Там у него проверят документы. Мы ничего не нашли. Никакой переписки или запрещенной литературы. Оснований для задержания я не вижу. Не усугубляйте ситуацию понапрасну.
– Ну, смотри у меня! – пригрозила Манефа кулаком самому доброжелательному из комиссаров: – Это мой ребятёнок! Я за него такую революцию учиню, вожакам вашим не мерещилось! Токма троньте его там, всех прокляну!
Комиссар кивнул, пряча улыбку.
Вера хоть и не вставала в дверях, и не бросалась в ноги, была напугана больше няньки. Она знала, что сделали с Кобылиным и Глебом. Теперь, похоже, снова собирали заложников. Женщина даже боялась думать, что сделают с ее супругом и остальными арестованными, если наступление Юденича будет иметь успех.
На следующий день у Веры было занятие в художественных мастерских. В начале урока Кузьма Сергеевич предложил ученикам разобрать свою картину «Купание красного коня».
Поделиться книгой: