Помоги проекту - поделись книгой:
В один из таких визитов Сергей встретил у Шилейко даму. Ее четко-геометрическое каре и характерный нос с горбинкой не оставляли сомнений – это была Ахматова. Благодаря университетскому окружению Елисеев был знаком со многими выдающимися деятелями мира искусства, но не с небожителями. Казалось, они далеки, как зимние звезды. Кроме того, Сергей не следил за светской хроникой и понятия не имел, что ради Владимира Казимировича Ахматова рассталась с Гумилевым.
Анна Андреевна собиралась уходить, надевала шляпку.
– Аничка, рекомендую – Серж Елисеев.
– Володя много о Вас рассказывал… Вы и впрямь учились в Токио?
– Чистая правда, – Сергей поцеловал протянутую руку, не веря своему счастью: – Если б я знал, что Вам это интересно, захватил бы японскую гравюру в стиле укие-э … на память и в знак моего глубочайшего восхищения Вашим талантом.
– Как мило! – Ахматова взглянула на Елисеева внимательнее: – Непременно приносите в следующий раз или передайте с Володей.
– Ты на литературный вечер? – поинтересовался Шилейко.
– Я отказалась. Любовь Дмитриевна снова будет декламировать «Двенадцать». Вы читали? – обратилась она к Елисееву. Тот ничего не успел ответить, как она продолжила: – Коля считает, что Блок вторично распял Христа и ещё раз расстрелял Государя.
Сергей не решился бы возражать богам поэзии, даже если бы у него было другое отношение к поэме.
– Ты с ним виделась? – Вольдемар ревновал жену к Гумилеву, несмотря на то, что одержал победу в этом непростом соперничестве.
– Нет, – отрезала Анна Андреевна: – Блок помешался на своей «музыке революции». Представляешь, он отказался участвовать в «Утре России»!
Елисеев наслаждался каждой секундой непродолжительного общения с поэтессой, которая скоро оставила их с Шилейко. Ахматова активно участвовала в митингах в защиту политических заключенных. Вот и в тот вечер она отправилась на подготовку одного из таких мероприятий.
В начале сентября Сергею снова пришлось ненадолго уехать в командировку в Москву, не подозревая, что среди политических заключенных уже были его знакомые и даже родственники.
III
Шура внимательно вглядывался в фамилии расстрелянных людей, просматривая станицу за страницей. Он старался не думать о том, что еще несколько дней назад эти люди были живы и, что вся их вина заключалась лишь в принадлежности к другому, не рабоче-крестьянскому, классу. Саша пытался оставаться хладнокровным, объясняя себе жестокость молодой советской власти острой необходимостью, борьбой за существование. Однако с каждым новым именем росло осознание всей трагедии, постигшей его страну. Россия теряла цвет нации. Неужели о такой революции он мечтал?
Вдруг его будто ударило током, словно дотронулись до оголенного зубного нерва. Раньше он не знал, что написанные слова могут причинять физическую боль.
– Кобылин! Александр Михайлович Кобылин!– он уставился на Зою с недоумением: – Систематическая агитация против Советской власти?
– Что тебя удивляет? – в голосе Зои зазвенел металл.
– Это наш Кобылин? Компаньон отца?
– Возможно… – наивное удивление Шуры раздражало чекистку.
– Я знаю этого человека с детства…
– И поэтому он не мог агитировать против Советской власти?
– Это чушь какая-то! Возможно, он был против национализации. Что же мы теперь всех, кто не рад расстаться со своим имуществом, будем расстреливать?
– А что ты предлагаешь делать с врагами революции?
– Какой он враг? Он – талантливый человек. Да, заблуждавшийся насчет частной собственности. Но он бы постепенно осознал…
– А пока он бы примкнул к каким-нибудь анархистам и убил бы очередного нашего товарища! Этого ты хочешь?
Шура смотрел на девушку с плохо скрываемым ужасом. Как она могла так цинично говорить об убитом Кобылине? Да, в те дни люди гибли, как мухи, и человеческая жизнь потеряла всякую ценность, но это было впервые, когда он столкнулись с расстрелом близкого человека. Он пытался разглядеть в Зое хоть каплю сочувствия, но не видел ничего, кроме холода и раздражения, от которых у него сводило зубы. Саша вдруг прозрел. За обликом роковой революционерки скрывалось зловещее, кровожадное чудовище. Безобразное лицо революции! Он хотел сейчас же уйти, но оставалось еще несколько страниц. Нужно было убедиться, что Глеба нет в этих списках.
Зоя вырвала у него оставшиеся листы и, пересмотрев несколько из них беглым взглядом, нашла ту страницу, которую искала. Она положила ее перед Шурой и ткнула пальцем – Глеб Николаевич Андреев-Твердов расстрелян как активный враг советской власти.
Вчера Саша целовал ее губы, а она знала, что муж его сестры убит, знала, что ребенок Мариэтты родится без отца, знала и ничего не сказала. А самое страшное, она искренне и фанатично поддерживала весь этот террор, все расправы над невинными людьми, все это безумие. Шура ясно осознал, что, если б Зое завтра нужно было пристрелить его, она бы даже не колебалась. Кто он для нее? Отброс! Сын классового врага!
Саша молча встал и пошел к выходу. Тяжелые ноги едва слушались, как будто на них были кандалы или пудовые гири.
Зоя, как хорошая охотничья собака, чувствовала его страх. Как же она презирала его в ту минуту.
– Слизняк! – бросила она ему в спину: – А хочешь знать, что сделали с Фанни Каплан? Ее расстреляли и сожгли в бочке из-под смолы! Теперь распускай свои буржуйские нюни, трус!
IV
Шура вышел из ЧК и несколько секунд не мог сообразить, что делать. Надо было как-то сообщить страшное известие сестре. Но ноги отказывались идти в сторону дома Мариэтты. Саша направился к Сергею. Старший брат был опытнее в таких вопросах. Он должен был сообразить, как преподнести горькую весть.
Он столкнулся с Верочкой у двери. Она только вернулась из художественно-учебных мастерских, куда поступила на курс Петрова-Водкина.
– Шура, что случилось? На тебе лица нет!
– Серж дома?
– Нет, его нет…
– Я подожду.
– Он в Москве. Приедет на следующей неделе, – Вера видела, что произошло что-то ужасное: – Шура, говори уже или меня сейчас удар хватит! Что-то с Гулей? С Петей?
– Глеба расстреляли…
Женщина только всплеснула руками и закрыла рот, чтобы невольный вскрик не испугал никого из домочадцев. Хоть они с Мариэттой и не общались из-за попыток той навести мосты с отцом, Вера знала, что девушка ждала ребенка. Какой удар для будущей матери!
– И Кобылина! – из глаз Шуры брызнули слезы. Все напряжение, которое он пытался сдержать, вырвалось наружу. Раньше он никогда не задумывался, как много Александр Михайлович значил для него. Просто Кобылин был всегда. Он был человеком из детства, был частью когда-то счастливой и рано потерянной семьи, отвергнутого отца, всей прошлой жизни с вкусными домашними запахами и солнечными зайчиками на сказочных витринах Елисеевских магазинов. Как будто вместо Кобылина комиссары убили часть Сашиных воспоминаний. Сюда же добавилось расставание с Зоей. Да, теперь он не обманывался на ее счет, но это не делало разрыв менее болезненным. Если бы чекистка затушила горящую сигарету о его оголенное сердце, он, пожалуй, вынес бы это более стойко.
Верочка взяла Шуру за руку.
– Мариэтта уже знает?
– Нет, я сразу сюда…
– Сейчас я покормлю Вадима, потом мы оставим детей с Манефой и пойдем к ней… Мы должны быть рядом!
V
Весь день Мариэтта не находила себе места. Почему Шура так долго не возвращался? Девушка успокаивала себя, что это должно быть хороший признак. Если б в ЧК отказались помогать, брат уже давно бы вернулся.
Ей было плохо, ребенок толкался в животе, и к вечеру, когда он немного успокоился, она провалилась в липкую дремоту. Сквозь обрывистые мрачные сновидения, она услышала, как звякнул в прихожей колокольчик. Девушка хотела встать, но не было сил вырваться из-под придавившего ее груза густых, тревожных грез. В комнату заглянула Леля, увидев, что хозяйка спит, она прикрыла дверь. В гостиной журчали тихие, убаюкивающие голоса. Проспав еще час с четвертью, Мариэтта, наконец, смогла встать и выйти из спальни.
За столом в гостиной сидели Шура и Верочка. Заплаканная горничная сварила им кофе, который они же и принесли.
– Мариэтта, дорогая, сядь, пожалуйста. Нам нужно тебе что-то сообщить… – встреть Сережина супруга девушку на улице, не узнавала бы в измученной беременной женщине ту избалованную белокурую принцессу, с которой она когда-то занималась французским.
– Верочка, как я рада тебя видеть! Как мальчики? У вас же их теперь двое? Знаешь, Глеб тоже хочет сына. Имя уже выбрал – Игорь. Будут звать, как князя… – хозяйка говорила без пауз, не давая никому вставить ни слова. Трагичные лица родственников пугали ее: – Ты помнишь Глеба? Он приходил ко мне на день рождения в пятнадцатом году, перед тем, как ушел на войну…
– Помню… – как можно было забыть такой скандал. Особенно хорошо тот день помнил Саша. Но теперь все это уже было неважно.
– У тебя не было времени узнать его лучше. Он тебе непременно понравится! Им очаровываются буквально все. Такие манеры и врожденное благородство. Он должен скоро прийти. Верно, Шура? В ЧК сказали, если невиновен, отпустят. Ты поговорил со своей знакомой? Глеб ведь просто служил, исполнял свой долг, как Гуля или Петя…
– Да, я был там…
– Видишь, я же говорила, что она обещала помочь! Когда его отпустят? – девушка тараторила, перебивая гостей: – Леля, подай чашку для Глеба Николаевича!
– Мариэтита, ты помнишь Кобылина? – Шура решил, что так сообщить страшную весть будет проще.
– Александра Михайловича? Папиного компаньона?
– Да… его расстреляли…
– Господи Иисусе, какой ужас! За что?
– Ни за что! Придумали агитацию какую-то…
– Твоя чекистка сказала, невиновных отпустят! Глеб никого не агитировал…
– Мариэтта…
– Нет!
– Мариэтта, прошу, прости меня, я должен это сказать – Глеба тоже расстреляли, – выдавил, наконец, из себя Саша.
– Нет! Нет! Нет! Нет! – сестра отказывалась верить.
Верочка обняла ее и прижала к себе.
– Нет, этого не может быть! Она же обещала, что его отпустят! Это ошибка! – Мариэтта вырвалась из объятий и заметалась по комнате: – Вот его сапоги, его одежда в шкафу, он скоро придет! Это какое-то недоразумение! У них же бардак, они что-то перепутали! Вот детская кроватка, которую мы купили. Он ее хочет обновить, перекрасить. У него будет ребенок! Он не дал бы себя убить! Он придет!
Горничная зашла унести грязные чашки. По ее похудевшим щекам текли слезы.
– Что ты ревешь, дура? – взорвалась Мариэтта: – Глеб Николаевич жив! Не смей его хоронить! Неси ему чашку!
– Мариэтта, тебе нужно успокоиться… Подумай о ребенке! Хочешь лечь? – Вера снова попыталась обнять молодую вдову, но та отстранила ее руки.
– Спать? Как я теперь буду спать? Я не усну, пока Глеб не вернется! Шура, ты видел свою знакомую? Что она сказала? Когда его отпустят?
Саша молчал.
– Она же обещала! Обещала!
VI
Страшные известия преодолели весь царящий в стране хаос и достигли Кисловодска, который все еще был во власти большевиков. Григорий Григорьевич был уверен, что после всего, что он пережил, любые испытания он сможет принять спокойно, философски. Однако когда он открыл письмо от знакомых из Петрограда, извещающее о смерти старшего брата и расстреле Кобылина и Глеба, на мгновение его сердце прекратило отстукивать жизненный ритм.
Несмотря на то, что его и Александра Григорьевича давно разделяла пропасть, на дне которой кишели непонимание, злоба и горечь предательства, Гриша любил брата и втайне мечтал о том дне, когда тот, забыв старые обиды, объявит перемирие. Саша ведь был намного старше, должен был быть мудрее. Вдруг Григорий почувствовал, что теперь осиротел совершенно.
Далее в письме шли подробности о страшных расправах ЧК, жертвами которых стали его друг и муж Мариэтты. По слухам, ходившим в бывшей столице некогда великой империи, Кобылина перед смертью пытали – требовали выдать, где спрятаны его и Гришины сокровища. Зная Александра Михайловича, даже если и был где-то тайник с ценностями, под давлением он никогда бы ничего не отдал. Не такого он был склада. Вот если б попросили, поуговаривали, сослались бы на голодных детей и стариков – другое дело. Да и что он мог укрыть от этих вездесущих грызунов-вредителей в черных кожанках, рыскающих по городу в надежде присвоить или уничтожить бесценные шедевры искусства и архитектуры? Кое-какие сбережения Гриша постарался перевести в зарубежные банки еще до войны и Октябрьской революции. Небольшую наличность и побрякушки они с Верой Федоровной взяли с собой в дорогу и значительную часть уже истратили. Никто не ожидал, что так долго придется скитаться, подвергаясь постоянным поборам и откровенному грабежу со стороны новой власти. Автомобили, фабрики и магазины – все было на поверхности, не спрячешь. Их и национализировали в первую очередь. В скором времени очередь должна была дойти и до домов. Что же тогда? Что еще там могло остаться? Григорий отказывался понимать, за что эти изверги замучили до смерти его самого верного друга и компаньона.
Про Глеба писали, что его вместе с другими заложниками-офицерами затопили на барже в Финском заливе. Бедная Мариэтта! Хоть Елисеев раньше и недолюбливал мальчишку, теперь у него сердце разрывалось на куски. В чем была вина этого юнца, который и жизни-то еще не видел? В том, что в патриотическом порыве он пошел защищать Родину, рискуя своей жизнью? За этот благородный порыв он должен был поплатиться жизнью? Так отблагодарил его народ за ратные подвиги во имя отчизны?
Неизвестно, были ли все эти чудовищные подробности зверств реальными, но появились они не на пустом месте. Пытки и затопленные с заложниками баржи, к несчастью, уже не были редкостью, поэтому так легко жителям Петрограда верилось в зловещие детали.
На Гришу одна за другой накатывали эмоции. Оцепенение, ужас, гнев. Елисеев вскочил, чтобы собраться и ехать в Петроград. Душа требовала призвать к ответу всех виновных в кровожадных расправах. Вдруг резкая боль сковала его грудь. Григорий не мог вздохнуть. Он попытался расстегивать ворот рубахи, но в глазах потемнело, и он рухнул навзничь.
Вернувшаяся с рынка Вера Федоровна застала супруга, распластанного на полу. Выронив корзину с продуктами, она в панике заметалась вокруг Григория, безуспешно пытаясь поднять его сама. Не хватало сил. Тогда она бросилась за кухаркой и садовником. Все вместе они перетащили Елисеева на диван. Он был еще жив. Срочно послали за доктором.
Врач, осмотрев больного, лишь поцокал языком.
– Умоляю, доктор, скажите, он будет жить?
– И рад бы обнадежить Вас, Вера Федоровна, но, похоже, миокарда Григория Григорьевича сильно изношена. Нужен полный покой. Любое волнение – смерти подобно. Постарайтесь убедить его соблюдать режим, это успокаивает. Обычно мы рекомендуем избегать кулинарных излишеств, однако в наши дни это звучало бы издевательски. А посему я дам Вам противоположный совет – необходимо хорошо питаться. И не забывайте про ежедневные променады по терренкурам. Миокарду нужно тренировать. Но это потом, после того, как он придет в себя и восстановится… Если он придет в себя, чего я не могу обещать… Полагаю, если ночь переживет – выкарабкается…
Вера Федоровна до рассвета сидела у постели мужа. Молилась.
Она была неизменна своим принципам и не прочла скомканное письмо, которое с трудом вытащила из сжавшей его руки супруга. Отчасти она догадывалась, что там что-то настолько страшное, что едва не убило Григория. Удивительно, как небольшой клочок смятой бумаги мог навевать на нее животный ужас. В каком-то необъяснимом порыве она бросила письмо на серебряный поднос и подожгла. Когда листок полностью превратился в пепел, Вера Федоровна вдруг почувствовала облегчение.
VII
Шура чувствовал свою вину перед Мариэттой. Словно он мог предотвратить расстрел Глеба, но не сделал этого. Он считал себя ответственным за то, что прежде безоговорочно поддерживал всех без исключения революционеров, за то, что позволил Зое с ее фанатизмом овладеть его мозгом и душой. Как он мог полюбить такое чудовище? Ведь он всегда тянулся к свету и справедливости! Именно поэтому он и ненавидел прежний уклад. Слишком много было неравенства. Но теперь… теперь кровавые преступления царизма казались детскими шалостями, воздушной пощечиной кисейной барышни. То ли дело удар пролетарским кулаком в буржуйскую морду. Ощутите долгожданную справедливость на собственной физиономии.
Шура ночевал у сестры почти каждый день. Нестерпимо больно было смотреть, как она сидит на подоконнике с книгой и ждет любимого, который к ней никогда не придет. Но брат должен был убедиться, что с несчастной девушкой все в порядке. Насколько это было возможно, учитывая обстоятельства. Мариэтта вбила себе в голову, что, если вести себя так же, как в детстве, она непременно дождется своего пажа. Так уже было. Он и раньше иногда был занят и пропадал на несколько дней, но потом обязательно появлялся, поэтому если она будет старательно его ждать, Глеб снова непременно вернется. Главное, делать все в точности, как когда-то в родительском доме, когда ей было четырнадцать. Нужно стараться и верить! Девушка не выпускала из рук «Затерянный мир» Артура Конан Дойла. Ту самую книгу, которая три с небольшим года назад познакомила их в барачной больнице. Всего три года, а казалось, прошла вечность.
Мариэтта то тихонько читала отрывки приключенческого романа вслух, то молилась. Лелю бормотание хозяйки пугало. Она была уверена, что та совсем тронулась рассудком. Никак не желала признавать смерть мужа. Если только горничная смела заикнуться об этом, Мариэтта бросалась на нее едва не с кулаками. А Лелю волновали вполне практичные вопросы. Если Глеба расстреляли, значит, вещи ему больше не нужны. Следовательно, нужно их продать и накормить эту беременную сумасшедшую. А дальше горюйте себе, сколько душе угодно.
Горничная жаловалась Верочке с Сережей, которые тоже часто навещали молодую вдову. После расстрела Глеба прежние недоразумения и недопонимания были забыты. Чудовищная трагедия затмила все, примирив семью. Но Мариэтта и родственников не особенно слушалась, не соглашаясь слезть с подоконника даже под страхом простуды и последствий для будущего ребенка. Отец бы не преминул заметить, что своим своенравием и упрямством она пошла в мать.
Шура совершенно был бесполезен в этом вопросе. Из-за чувства вины, которое съедало его изнутри, он позволял Мариэтте абсолютно все. Тяжело было существовать в состоянии постоянного самобичевания. Из задиристого парня он превратился в хмурого, бесконечно кающегося грешника. Дни мелькали один за другим, но Шура, потеряв вкус к жизни, не замечал их. Уныло он шел на работу и так же понуро возвращался страдать вместе с сестрой.
Он был настолько поглощен своими переживаниями, что не замечал внимания молодой женщины, которая работала машинисткой в том же геологоразведочном институте, где трудился Саша. К моменту встречи с Шурой, Евгения уже успела развестись, оставшись с маленьким сыном на руках. Все ее старания подкормить и поддержать молодого коллегу морально, Елисеев воспринимал, как исключительно дружеские жесты. Вероятно, все бы это так и продолжалось без всякого развития, но вдруг в контору института явилась Зоя.
Чекистка вошла в тот момент, когда Шура грыз сухари, заботливо сохраненные для него Женей, запивая их пустым кипятком. Машинистка сидела, подперев лицо ладонью, и любовалась тем, как он в задумчивости поглощает засушенную субстанцию, которую тогда называли хлебом. В ее глазах смешались жалость, восхищение и что-то очень трепетное, что не ускользнуло от цепкого взгляда Зои. Та в свою очередь удивилась сама себе – милая житейская сцена вызвала в ней какую-то обиду и злость. Неужели ревность? Если бы Шура узнал, что у революционерки, у которой, казалось, вместо сердца – могильный камень, вдруг всколыхнулись какие-то эмоции, да еще такие низменные, если не сказать, мещанские, он бы не поверил в это. Но Александр настолько был поглощен семейной трагедией, что не замечал ни влюбленных флюидов Жени, ни закипающих страстей внутри Зои.
– Твои вещи, – Зоя бросила перед Шурой узелок со скромными пожитками, выстрелив молнией презрения в Женю. Какая-то серая курица – не идет ни в какое сравнение с роковой красоткой в кожанке и красной косынке. Машинистка, несмотря на весь свой скромный вид, не осталась в долгу и метнула такой же взгляд в ответ.
Шура вздрогнул, увидев перед собой бывшую возлюбленную. Он никак не ожидал лицезреть богиню революционного террора у себя в конторе.
– Ну, я пошла? – Зоя отчасти была обескуражена реакцией молодого человека. Он не ползал на коленях, не цеплялся за ноги, умоляя остаться. Она была уверена, что за те дни, что они не виделись, Шура достаточно настрадался и сделает все, чтобы вернуть ее. Неужели он променял ее на это бледное существо в скучно-сером, бесформенном одеянии?
Саша лишь пожал плечами, посчитав ее вопрос риторическим. Разве можно остановить шаровую молнию? Все равно, что встать на пути у несущегося бронепоезда. Если Зоя решила уйти, она уйдет. Гибель Кобылина и Глеба будто контузили его. В своей заторможенности, он даже не понял, что некогда любимая им амазонка дает ему шанс на примирение. Но Шура этим шансом не воспользовался. Если бы его спросили, сознательно он это сделал или нет, он бы не знал, что ответить.
Поделиться книгой: