Помоги проекту - поделись книгой:
Пока Сережа ждал сестру, он ходил по гостиной, разглядывая, как Мариэтта устроилась. На кофейном столике перед креслом он увидел письмо. Он ни в коем случае не собирался читать его, но так вышло, случайно взглянул на почерк. Без сомнений это была рука отца. Значит, они поддерживают отношения. Сергея захлестнула волна обиды, разочарования и возмущения: «Маленькая предательница! В пику братьям хочет помириться с отцом! И снова действует у нас за спиной!» Не имея сил выяснять отношения, он, не прощаясь, покинул квартиру сестры с твердым намерением никогда туда более не возвращаться.
Когда все еще слабая Мариэтта вышла из своей комнаты, брата в гостиной уже не было. Его спешный уход поставил ее в тупик. В голову полезли разные мысли, но от них моментально отвлек доносившийся из кухни сладковатый запах отварного картофеля – самый аппетитный аромат на свете.
XII
Картофель в городе закончился к весне. Теперь царицей Петроградской кухни стала вобла. Ядреный запах нищеты и разрухи пропитал улицы. Казалось невероятным, что каких-то пару лет назад в столице можно было найти любой деликатес, работали рестораны и кафе, окутанные самыми утонченными ароматами. Теперь же большевики для борьбы с голодом открыли общественные столовые, где победивший капиталистов пролетариат, сбросивший рабские оковы, мог гордо съесть непонятную вонючую баланду, способную отбить аппетит у любого голодного. Петроградцы, которые еще недавно были избалованы лучшими кулинарными изысками, теперь стояли в хвостах за собачьим мясом по два с полтиной рубля за фунт. Не брезговали и мышами по пятьдесят копеек.
Но Петроград не оправдал бы звание культурной столицы, если бы, несмотря на голод, наступление немцев и общий хаос, там не работали театры. Мариинка собирала полные залы. В феврале отменили бойкот операм Вагнера, и Мариэтта смогла попасть на «Тангейзер». Девушку так расторгала эта история о женском самопожертвовании, что она едва сдерживала слезы. Ей самой становилось все тяжелее ждать Глеба, тревожась каждый день за его жизнь. Она уже действительно начала задумываться, не уехать ли к отцу, который писал, что большевизм до Кисловодска еще не докатился.
Елисеев недолго радовался отсутствию революционеров в городе. Изначально были надежды, что большевики никогда не появятся там, так же, как по каким-то неведомым причинам любые кровососущие насекомые избегали это райское место, окруженное горами. Однако с первым весенним солнцем началось нашествие и на Кисловодск. Набегут, как татарская орда, пройдутся с обысками, ограбят население и снова исчезнут на какое-то время. С каждым разом их присутствие становилось все более заметным и продолжительным. В такой ситуации срываться Мариэтте было опасно. Гриша видел по письмам дочери, что настроение стало меняться, но боялся поддержать ее в желании отправиться в путь. Трагичная история племянницы пугала его страшнее любого кошмара. Теперь пусть бы уж дождалась супруга, и поехали вдвоем. Хоть какая-то была бы защита в пути.
В марте начались переговоры о мире с Германией. Сепаратный мир на унизительных условиях без аннексий и контрибуций многие россияне считали позором. Мариэтту, напротив, не трогали критичные оценки этой инициативы Ленина, которого открыто обвиняли в предательстве и получении от немцев денег. Ей хотелось лишь одного, чтобы Глеб быстрее вернулся домой. Если для этого нужно было заключить мир с немцами, с австрийцами или даже с самим дьяволом – все равно. Ей было безразлично, что миллионы людей отдали за победу жизни, Николай II отрекся от престола, чтобы обеспечить мир внутри страны, дабы армия могла продолжать сражаться, и с этим же лозунгом развалили страну февралисты. Девушку волновала собственная личная жизнь и своя сермяжная правда. Ей было холодно, голодно, страшно и одиноко. Она и сама уже стала похожа на главное петроградское блюдо – воблу. Тело высохло, а глаза стали больше и бесцветнее. Фирменная отцовская синева меркла в ее глазах.
Наконец, в одну из мрачных ночей в конце марта раздался тихий стук в дверь, будто скребся загулявший кот. Нежданный гость явно хотел остаться для остальных жильцов дома незамеченным. Мариэтта вышла из комнаты, накинув шаль на ночную рубаху, когда Лёля уже открывала дверь. Горничная рассудила, что, если б пришли солдаты с обыском или грабежом, они бы так не деликатничали и не утруждали бы себя интеллигентным стуком.
На пороге стоял мужчина в штатском пальто. Потребовалось несколько мгновений, чтоб Мариэтта узнала в измученном, осунувшемся человеке своего молодого мужа.
XIII
Стоял ясный апрельский день, наполненный ароматом абрикосового цветения. Гриша сидел на деревянной веранде, отделанной ажурной резьбой, и читал газету, время от времени подставляя солнечным лучам свое лицо. Рядом пыхтел самовар. Григорий любовался чистой лазурью неба, пушистыми белыми облаками и бело-розовой шевелюрой цветущего сада. Эта пастораль сбивала с толку. Казалось, будто ничего жуткого вокруг и не происходит, будто вокруг мир да покой, как когда-то в Привольном. Разве что без привычных деревенских мух. Рай, да и только.
Очень скоро благостное настроение Григория было разрушено. Вера Федоровна вернулась домой после чаепития с новой приятельницей крайне взволнованной.
– Гриша, из Москвы прибыла какая-то комиссия!
– Любопытно. С какой же целью, позволь полюбопытствовать?
– Говорят, будут экспроприировать деньги и драгоценности…
– А, снова грабить… Какая у них, однако, скудная фантазия…
– Гриша, такие ужасы про Петроград рассказывают… нам здесь грех жаловаться! Господь с ними, с деньгами! Умоляю, не спорь с ними. Лучше отдадим им все, только бы тебя не забрали!
– На рожон не полезу, но и пресмыкаться перед этим оголтелым сбродом не стану!
Скоро большевики собрали всех бежавших из Петрограда и Москвы в Гранд-отеле.
– Граждане…, – на секунду член революционной комиссии замялся в поисках обобщающего слова для бывших сливок высшего общества – аристократов, фабрикантов и банкиров: – Граждане буржуи, за многие годы, да что там – столетия, эксплуатации трудового народа с вас причитается контрибуция в размере тридцати миллионов… Вы не выйдете отсюда, пока мы не соберем требуемую сумму. Поэтому поторапливайтесь! Принимаем золото, драгоценности…
– Керенками брать будете? – раздался голос из зала.
Члены комиссии коротко посовещались между собой.
– Керенки и царские рубли тоже принимаем.
– Удивительно! Царь им не угодил, а деньги его ничего, принимают, и кровь трудового народа с них не сочится, – ворчал себе под нос Елисеев.
В зале было душно. Некоторые дамы были на грани обморока. Григорию показалось, что он видел Матильду Кшесинскую. Она очень плохо выглядела, и вроде ее даже отпустил домой главный комиссар.
Вера Федоровна страшно переживала, что Гриша не сдержится, нагрубит, и его арестуют.
– У меня уже конфискованы все магазины и предприятия в Москве и Петрограде. Вы же из Москвы? – начал Елисеев, когда очередь дошла до него.
– Это не имеет значения…
– Значит, слышали про Елисеевский магазин, – Гриша знал, что магазин национализирован. Он получил известие от управляющего, Сергея Кирилловича, который сокрушался, что не смогли уберечь имущество владельца. Питерский магазин постигла та же судьба, как Кобылин не пытался сопротивляться.
Главный комиссар кивнул остальным членам комиссии, как бы подтверждая слова Елисеева.
– Это все, что у меня осталось, – Гриша достал из кармана небольшую пачку купюр. Он заблаговременно спрятал большую часть денег и драгоценности, поскольку обыски и грабежи стали рутиной жизни.
Похоже, комиссарам некогда было возиться с Елисеевым. Они приняли, что он предложил, и занялись другими кошельками, благо толстосумов в городке было достаточно. Григория Григорьевича с Верой Федоровной отпустили. Елисеевы вернулись домой, но нельзя сказать, что успокоились. Они продолжали жить, как на пороховой бочке, ежедневно ожидая стука в дверь.
В июне появилась надежда, что Кисловодск освободят казаки. По городу вихрем пронесся «волчий» отряд Шкуро. Однако скоро все стихло. Надежда сменилась разочарованием.
Через месяц по курорту разнеслась весть, что царская семья убита. Тогда никто не хотел верить в эту жуткую новость. Все надеялись, что большевики лгут, чтобы у людей, готовых восстать против их власти, не осталось символа прежней России. Позже по радио объявили, что часть семьи императора, которую держали под стражей в Алапаевске, была отбита и спрятана белогвардейцами. Это вселяло еще большую надежду на чудесное спасение государя и его близких.
Григорий Григорьевич получил весточку от Мариэтты. Она сообщала отцу, что Глеб вернулся. Выехать в Кисловодск они пока не могли. Мариэтта готовилась стать матерью и чувствовала себя преотвратительно. Дочь обещала, что они отправятся в путь, как только ей станет лучше, и прекратится постоянно мучающая ее тошнота.
Гришу в очередной раз неприятно поразила легкомысленность супруга Мариэтты. Он должен был не допустить этого. «Разве время сейчас для рождения детей? Не понятно, как самим выжить, а тут – ребенок!» – думал Елисеев. К тому же для Григория, Мариэтта сама еще была дитя. Он страшно переживал, что с ней что-то случится из-за этой беременности.
XIV
Григорий Григорьевич слышал, что в мае у него родился еще один внук. Но Сергей по-прежнему не желал общаться с отцом, поэтому Григорий старался не рвать себе душу, запрещая даже думать об отрекшемся от него сыне.
Рождение детей в голодном Петрограде действительно казалось безумием. У Верочки в этот раз не все шло гладко, требовалась медицинская помощь. К счастью, благодаря связям Гули и Александра Григорьевича, нашли хорошего врача, который успешно сделал ей кесарево сечение. На свет появился мальчик, которого назвали Вадимом.
Летом Вера объявила мужу, что поедет с детьми в Царское село. Ей казалось, что, если выехать из депрессивного, каменного города, станет немного легче. Кроме того, она не могла избавиться от мысли, что они своей возней мешают супругу работать. Серж не возражал. Он хотел отправить и Манефу вместе с женой, но та наотрез отказалась бросать своего любимца одного, хоть режь ее.
– А кто ж здесь кухарить и убирать будет?
– Уж я как-нибудь сам справлюсь! А вот Вере нужна помощь…
– Ишь чего удумали! Что ж она с двумя детями не управится? – в голосе Манефы проскользнула едва заметная нотка превосходства. В этом деле няне точно не было равных.
– Манефа, ну как ты можешь! Маме же ты с нами помогала.
– Так то ж время какое было… темное, прав своих не разумели… А нонче бабы сами все делают, у них это… как бишь его… равноправие!
– Манефа!
– С места не двинусь, разрази меня гром!
Сергей не стал дальше вести бесполезную дискуссию. Манефу невозможно было переспорить. У старухи был тайный резон, почему она не одобряла отъезд Веры, и не хотела оставлять молодого человека одного. Нянька считала Сергея завидным женихом и не без оснований полагала, что множество одиноких, голодных девиц начнут на него охоту. Она не могла позволить, чтобы история его родителей повторилась. Манефа решила остаться в городе, дабы там блюсти интересы Веры, как матери Сережиных детей.
К счастью няньки, долго Сергей с Верой жить раздельно не смогли. Сергей устал мотаться в Царское с продуктами, которые добывал с большим трудом. Вере тоже было тяжело, причем и в прямом смысле слова. Приходилось поднимать малышей, из-за чего стал расходиться шов. Она кормила Вадима и сильно худела. Решили больше не мучиться, и после того, как Сергей вернулся в июле из Москвы, где был в командировке по реформе высшей школы, он забрал жену с детьми в Петроград.
Постепенно жизнь снова стала входить в свою колею. Сережа с Верой едва сводили концы с концами, и все же были вместе.
В конце августа пришла новая беда. Умер дядя, Александр Григорьевич. Он ушел тихо, интеллигентно, также как жил, словно, не желая никого беспокоить. В отличие от Гриши, он никогда не любил быть в центре внимания, не любил на себе света софитов.
– Что же будет с Платошей и Аллочкой? – рыдала Вера.
Сергея сводил с ума этот вопрос. Что он мог сделать? Он едва мог прокормить свою собственную семью. Взять детей Лизы, означало бы обречь кого-то на голодную смерть.
– В приютах сейчас хотя бы кормят… Как только ситуация хоть немного выправится, мы их сразу же заберем!
Разве еще недавно можно было представить, что наследникам торговой империи придется согласиться, чтобы детей родственников забрали в приют, дабы никто не умер от голода?
XV
Скоро Глеба, как и многих других офицеров царской армии, арестовали. Мариэтта снова осталась одна.
Девушка не могла сидеть сложа руки и, забывая про тяжелую беременность, она вместе с другими женами заключенных обивала пороги ЧК. Чаще всего перед носом неизвестной молодой женщины просто захлопывали двери, в то время как Палей и Нестеровская периодически прорывались в кабинет Урицкого.
В тот день на Гороховой Мариэтта слышала, как председатель ЧК кричал Нестеровской в ответ на надоевшее ему требование выпустить Гавриила Константиновича, что Романовы – кровопийцы, и как он им жестоко будет мстить. Мариэтту словно накрыло этой ненавистью, которая явно распространялась и на ее супруга, хоть он и не был членом императорской семьи, а лишь был верен присяге, данной царю. Острая боль резко пронзила низ живота. Девушка вскрикнула и, прислонившись к стенке, сползла на пол. К корчившейся от боли беременной женщине подбежал растерянный часовой солдат. Мимо по коридору проходила молодая чекистка. Она помогла поднять Мариэтту и положить на диван в каком-то кабинете. Затем эта же девушка в кожаной куртке принесла Мариэтте стакан крепкого, сладкого чая. Такого вкусного чая девушка не пробовала уже давно. Боль постепенно отпускала, и теперь Мариэтта могла рассмотреть свою суровую спасительницу. От ее кожанки необычайно вкусно пахло. Беременная Мариэтта могла бы вдыхать этот запах весь день. Сама чекистка была лишь немногим старше дочери Елисеева, но взгляд ее был тяжел и мрачен, словно у женщины, которую жизнь не щадила. Мариэтта отметила про себя оливковый оттенок кожи своей спасительницы и ее красивые черные глаза, в зрачках которых, казалось, плясали языки революционного пламени.
– Тебе надо в госпиталь, к врачам, – строго заметила чекистка Мариэтте.
– Благодарю, мне уже лучше. Я не могу в госпиталь. Мне нужно узнать про мужа…
– Как фамилия?
– Елисеева.
– А он, значит, Елисеев?
– Нет, прошу прощения, ничего не соображаю… Его фамилия – Андреев-Твердов. Елисеева – это я в девичестве. Мы недавно обручились, и я не свыклась еще…
– А кем тебе приходится Александр Григорьевич Елисеев?
– Это, возможно, мой дядя или брат. Он пожилой?
– Нет, молодой. Его отец – владелец магазина на Невском.
– Тогда это Шура, брат, – улыбнулась Мариэтта: – Вы его знаете?
– Сейчас я прикажу, чтобы тебя отвезли домой на моторе. Или все же в госпиталь?
– Нет, благодарю, домой, – Мариэтта разволновалась. Забрезжила надежда. Если эта амазонка знает Шуру, может быть, она сможет им помочь: – А что же с Глебом… с мужем?
– Попробую узнать.
– Его отпустят?
– Если невиновен, отпустят.
У Мариэтты было желание расцеловать руки строгой красавице, но она понимала, насколько это было бы неуместно. Чтобы ничего не испортить какой-то неловкой фразой, девушка не стала далее упорствовать и послушно отправилась к автомобилю.
Вечером в храме, стоя на коленях, Мариэтта благодарила господа за столь счастливое совпадение. Вокруг прихожане, все как один с дырявыми подошвами, так же истово просили за своих близких и родных.
На чудо тогда уповали многие петроградцы, но вдруг прогремела новость об убийстве Урицкого и покушении на Ленина. Хрупкий росток надежды, пробивавшийся сквозь густые слои страха и беспросветности, был раздавлен начавшимся красным террором.
Глава V
I
По всему Петрограду были развешаны черные флаги. Товарищи скорбели по погибшему чекисту. Газеты пестрели угрозами ответить на убийство председателя Чрезвычайной Комиссии и покушение на вождя революции массовыми казнями врагов. Все арестованные объявлялись заложниками. Через несколько дней в прессе были опубликованы списки. Когда Мариэтта увидела фамилию своего супруга, она выронила газету и едва не лишилась сознания. Снова заболел живот.
Девушка велела горничной бежать к Саше и привести к ней брата, во что бы то ни стало. Леля имела хватку бульдога. У Шуры не было шанса проигнорировать просьбу сестры, коей, надо признать, он был страшно удивлен, ведь они в последнее время совершенно не общались.
– Шура! Умоляю, беги в ЧК к своей знакомой! – превозмогая боль, потребовала сестра, как только Шура переступил порог квартиры: – Нужно спасти Глеба!
– К Зое? – Шура явно был обескуражен: – Откуда ты о ней знаешь?
– Я была на Гороховой недавно. Урицкий еще был жив. Там и встретила ее. Она обещала помочь!
– Я не знал об этом…
– Шура, прошу тебя, поторопись!
Сестра показала Саше газету со списками.
Шура не стал дальше тянуть время и отправился в ЧК. Там творилось истинное сумасшествие. Перепуганные женщины пытались штурмовать кабинеты, чтобы выяснить, где их мужья. Чекисты выдворяли их, а они снова просачивались внутрь, к новому председателю Бокие или любому другому комиссару.
С трудом преодолев толпу встревоженных дам, Саша, наконец, прорвался к Зое. Та была, как всегда, деловита и сосредоточена.
– Что же ты не рассказала мне, что с сестрой познакомилась? – поинтересовался Шура.
Зоя не ответила, лишь повела бровью – амазонка ни перед кем отчитываться не собиралась, тем более перед Сашей.
– Она говорит, что ты обещала ей помочь…
– Я обещала – узнать!
– Узнала?
– Ты что, не видишь, что здесь творится? – казалось, Зоя сейчас швырнет в парня тяжелым пресс-папье.
– Я не могу вернуться к ней вот так, без вестей…
Зоя встала, достала из сейфа пачки листов со списками фамилий и швырнула их на стол перед Шурой.
– Списки расстрелянных. Ищи!
II
На почве увлечения востоком Сергей сдружился с ассириологом Шилейко. Сдружился в той степени, насколько гениальные люди в принципе могут дружить. А Вольдемар был именно гением, по крайней мере, многие считали его таковым. Иногда Шилейко приглашал Елисеева к себе в Шереметьевский дворец, в сырую, холодную, неуютную комнату с книгами на полу, где они пили кофе и увлеченно обсуждали искусство Востока. Сергея сложно было чем-то удивить, но Владимира Казимировича он слушал, едва не открыв рот. Тот, слегка рисуясь, делился планами перевести вместе с Гумилевым эпос о Гильгамеше.
Поделиться книгой: