Помоги проекту - поделись книгой:
Кобылин знал Гришу и не в самые лучшие для того времена. Он помнил, каким одиноким чувствовал себя компаньон на пике семейного кризиса, до встречи с Верой Федоровной. Но никогда раньше Елисееву не приходило в голову бросить свое любимое дело. Наоборот, чаще он искал в нем отдушину и черпал энергию, чтобы пережить любые трудности. Теперь состояние Григория пугало Александра Михайловича не на шутку.
– Да ты что? Даже думать не смей! Все устроится! Я пока сам буду разбираться, а там и ты, я уверен, вернешься!
Александр Михайлович вышел из кабинета и лишь пожал плечами в ответ на вопрос в глазах Веры Федоровны. Хозяйка деликатно не мешала мужчинам общаться, сидела с книгой в другой комнате. Вышла только чтобы проводить гостя. Супругу жутко тревожило состояние Гриши и расстраивало собственное бессилие. Она не понимала, как ему помочь. Если б только она могла, она бы забрала все его душевные страдания себе.
V
Во мраке депрессии прибывал не только Григорий. Иван Яковлевич жил в постоянных муках совести с того момента, как стало известно об исчезновении Лизы. Он ел себя поедом за то, что не отговорил супругу ехать на лечение или, по крайней мере, не отправился с ней. Еще этот постоянный немой укор в глазах тестя. Александр Григорьевич никогда не обвинял Фомина вслух, но Ивану Яковлевичу казалось, что тот тихо проклинает его. Когда в Белогорку, наконец, приехал следователь, стало еще хуже.
– А не могла Елизавета Григорьевна сбежать? – спросил дознаватель по-простому. В рабоче-крестьянской среде, выходцем из которой, вероятно, являлся милиционер, не придавалось большого значения деликатности.
– Что вы имеете в виду? – растерялся Иван Яковлевич.
– Не могла она, взять и уехать с полюбовником?
– Да что вы себе позволяете? – супруг Лизы пошел багровыми пятнами.
– Мы должны прорабатывать все версии… Вы же хотите, чтобы мы нашли вашу жену? – следователь пристально уставился на Фомина: – А какие у вас были отношения? Ссор не было перед ейной пропажей?
– Нет! К чему эти вопросы?
– Да всякое бывает… вот, к примеру, убьет дамочку муж ейный, а потом изображает, дескать она пропала.
– Увольте меня от этой несусветной чепухи! Сотни людей видели, как мы проводили ее на вокзал и посадили в поезд! Как бы я мог ее убить?
– Не знаю… не знаю пока… Да, мне нужно досмотреть ее вещи и личные письма.
– Возмутительно! Но, полагаю, мои протесты вас не остановят. Ступайте, обыскивайте! Ее комната наверху. Там все так, как она оставила перед отъездом.
Следователь перерыл комнату Лизы, забрал несколько ее писем и уехал.
Иван Яковлевич, в ком до того дня все еще теплилась надежда, что Лиза найдется, вдруг ясно осознал, что супруга сгинула, и они никогда больше не увидятся. Этот беспардонный следователь очевидно ее не найдет. Да скорее всего и искать не станет. После визита этого упыря у Фомина осталось мерзкое ощущение. Да, он винил себя в исчезновении Лизы, но никакого отношения к этому он не имел. Противно было даже думать, что кто-то мог подозревать его.
Фомин собрал детей и отвез Александру Григорьевичу, сославшись, что у него срочные дела. Вернувшись в Белогорку, Иван Яковлевич влил в себя изрядное количество коньяка и водки, зарядил пистолет и выстрелил себе в висок.
VI
Вслед за июльским мятежом анархистов и большевиков последовала реакция правых. В августе началось Корниловское выступление, задачей которого было установление военной диктатуры. Многие люди, настрадавшись от бездействия некомпетентного, беззубого правительства, искренне приветствовали Корниловский мятеж. Для того, чтобы хоть как-то начать налаживать жизнь, необходима была твердая рука.
Вера Федоровна надеялась, что это заставит Гришу встрепенуться. Но к ее удивлению, выступлением генерала Григорий не впечатлился. Он считал Корнилова предателем. Генерал, который посмел взять под арест царскую семью, не вызывал у него теплых чувств. Да, Лавр Георгиевич был деликатен при аресте, не позволил никаких оскорбительных или унизительных действий по отношению к императрице, что она, как известно, оценила. Тем не менее, Гриша не мог уважать офицера, который вместо ареста должен был положить жизнь, чтобы защитить монарха и его семью. По мнению Елисеева, предавший раз, предаст еще. Собственно, если отбросить эмоции, так оно и было – сначала Лавр Георгиевич отрекся от присяги Государю, теперь восстал против Керенского, который, кстати, совсем недавно назначил его верховным главнокомандующим. И все же, многие Корнилову симпатизировали. Наевшись вдоволь хаоса и анархии, люди изголодались по порядку. Мятеж Корнилова имел все шансы на успех, но Керенский прибегнул к помощи большевистских агитаторов и скоро солдаты в восставших частях побросали оружие. Корнилов был арестован генералом Алексеевым, тем самым, который сыграл одну из ключевых ролей в отречении Николая II. Алексеев оправдывал свой поступок попыткой сохранить Лавру Георгиевичу и остальным корниловцам жизнь. Мятежный генерал, тем не менее, порыв этот не оценил и позже на Дону припоминал позорный проступок Алексееву. В отличие от Корнилова, государыня за свой арест зла на Лавра Георгиевича не держала и даже говорила, что была благодарна, что именно он исполнил этот приказ Временного правительства. Способность к смирению и прощению даруется не всем. Елисееву было интересно, понял ли Лавр Гаврилович уроки вселенной? Соотнес ли такие разные и в чем-то такие похожие аресты? Говорили, генерал раскаивался, что ему пришлось взять под стражу семью Николая II, но по большому счету для мира и человечества неважны наши чувства, важны действия.
А судьба продолжала плести затейливые кружева судеб.
Григорий в силу своей интуиции острее остальных чувствовал, как надежды на нормальную жизнь испаряются с каждым днем каплями летнего дождя на иссушенной зноем, потрескавшейся земле. Россия еще не испила свою чашу страданий до дна. Мрак, который постепенно, с каждым поворотным моментом, определяющим судьбу, надвигался на страну, расправив свой черный плащ с кровавым подбоем. Смерть зловонием разлагающейся плоти уже дышала в измученные лица россиян. Костлявая снова крутилась на пороге семьи Елисеевых. Знакомые сообщили Григорию про исчезновение племянницы и самоубийство ее мужа. Он знал Лизу с рождения и был в таком шоке от леденящих душу новостей, что, забыв гордость и обиду, попытался дозвониться до Александра. Он хотел лишь выразить соболезнования и предложить любую необходимую помощь. Безуспешно. Тогда Гриша окончательно осознал, если бы брат был настроен наладить общение, он бы перезвонил или нашел другой способ дать понять, что готов восстановить взаимоотношения. Раз даже в таком горе он не желал пожать протянутую руку, это означало лишь одно – брата у Григория больше не было.
VII
Родственники, которые объединились на Песочной, чтобы вместе пережить уход Марии Андреевны, постепенно начинали разъезжаться по разным квартирам. После того, как Мариэтта сбежала к новоиспеченному мужу, уже и сам Сергей решил, что можно им с Верочкой и сыном пожить отдельно. Они переехали в квартиру на Большом проспекте Петроградской стороны. Переезд тем паче был к месту, поскольку Вера снова ждала ребенка. Манефу тоже пришлось взять с собой. Старушка не желала жить ни с кем, кроме Сережи или Гули, а Григорий Григорьевич младший все еще был на фронте.
Несмотря на желание немного обособиться, Сережа старался не оставлять своего дядю, который той весной лишился и супруги, и единственной дочери. Казалось, старик не сошел с ума только из-за своих внуков, которые после самоубийства отца жили с ним. Удивительно, как человек, вообще, мог пережить все одномоментно свалившиеся на него страшные беды. Сергей устроил в части дядиной квартиры Университетский клуб. Общение с людьми, казалось, должно хоть немного отвлекать старика. Несмотря на смутное, голодное время, в клубе регулярно собирались друзья и единомышленники из университета, которые приводили с собой интересных гостей – знаменитых художников и поэтов. Сережина Верочка умела поддержать беседу на любую тему, особенно если она касалась живописи. Она всегда хорошо рисовала, даже когда-то, до замужества, брала уроки у Константина Маковского. Она мечтала поступить в Академию художеств, но теперь в связи с положением, решено было это отложить на будущий год.
В отличии от отца, Сергей, как и большинство его друзей и коллег, считали, что трудности в стране временные. Они верили, если либеральное правительство выстоит, все постепенно наладится.
Братья с удовольствием бывали у Сережи, когда возникала такая оказия. Заезжали Гуля с семьей и Петя. Когда Коля был в отпуске, он оставил у Сергея кое-какие офицерские вещи перед тем, как снова уехать на фронт. Офицерам в Петрограде становилось все более небезопасно появляться на улицах, поэтому предпочтительнее было переодеваться в штатское. Коля был без супруги. Сережа с Верой постеснялись расспрашивать, решили, что расскажет сам, когда захочет. Довольно часто забегал Саша, но Зою он тоже с собой никогда не брал. Молодой человек понимал, что между его девушкой и братом – пропасть. Она посчитала бы Сержа буржуем и либеральным фразером, а тот испугался бы ее фанатичности. Шура и сам иногда предпочитал промолчать, чтоб не вызвать гнев своей кумачовой амазонки. Лишь с Мариэттой братья пока не общались. Сережа не мог ей простить безрассудное, как ему казалось, замужество и то, что она скрыла от них факт венчания.
VIII
Григорий Григорьевич собрался уехать из клокочущего страстями Петрограда. Степан Петрович с Варварой Сергеевной и сыном уже отбыли в Финляндию, подальше от умывающейся кровью столицы. Елисеев же решил переждать смутное время в солнечном Кисловодске, куда бежала большая часть аристократии, финансистов, крупных дельцов. Столичные ужасы обошли курортный город стороной. Григорий вначале хотел отправиться в Привольное, но счел, безопаснее схорониться в компании других беглых богачей, чем быть слишком заметным бельмом в своем любимом селе.
Гриша пытался уговорить ехать и Кобылина. Но тот не хотел бросать предприятие. Кроме того, он не мог оставить пожилых родителей, которые долгую дорогу не вынесли бы. Григорий подозревал, что не только старики и магазины держат Александра Михайловича в Петрограде. Но лезть в душу к компаньону не стал. Надеялся, рано или поздно тот все же передумает и присоединится к ним.
Пока Вера Федоровна упаковывала самые ценные вещи, Григорий отправил гувернантку с запиской к дочери. Он просил Мариэтту срочно явиться к нему для важного разговора. Елисеев не стал даже пытаться уговорить сыновей ехать с ним, его идею однозначно отвергли бы. А вот дочь он твердо вознамерился убедить.
– С каждым днем здесь становится опаснее! Нужно срочно уезжать, – отец попытался забыть все свои обиды, наступил на горло собственной гордости и первым сделал шаг на встречу.
– Исключено! Я останусь ждать мужа, – отрезала дочь.
– Как только здесь все успокоится, сразу же вернешься.
– Нет, я не могу. Как же он приедет, а меня нет?
– Обещаю, когда твой супруг вернется, я не стану тебя держать… В конце концов, тогда обязанность заботиться о тебе перейдет к нему.
– Я уже не ребенок и сама в состоянии о себе позаботиться! – заявила семнадцатилетняя девочка. Как же детям хочется поскорее стать взрослыми. Они еще не знают, что взрослая жизнь полна горестей и разочарований, иначе мечтали бы об этом не так страстно.
– Мариэтта, оставим споры! Пусть ты взрослая и самостоятельная! Я бы сказал, сумасбродка! Вся в мать! Но сейчас не об этом. Будешь такой же взрослой и независимой в Кисловодске. Я сниму тебе отдельную дачу, если пожелаешь!
– Ты не хочешь меня понять!
– Это ты меня пойми! Я не могу тебя оставить! Если с тобой что-то случится, я себе не прощу!
– Мариэтточка, послушай отца, – мягко вступила Вера Федоровна: – Переждём беспорядки там. Как только бесчинства здесь прекратятся, сразу же приедем назад!
Голос Веры Федоровны успокаивал и обволакивал собеседников. Казалось, она могла загипнотизировать и убедить кого угодно.
– В конце концов, ты же можешь написать Глебу, чтобы он ехал сразу в Кисловодск, – продолжала мачеха.
Григорий Григорьевич скривился. Вот уж кого бы он не хотел там видеть, это наглого юнца, вскружившего голову его малютке. Мариэтта сразу уловила эмоции отца.
– Grand merci, однако, вынуждена отклонить ваше предложение! Я остаюсь!
– Хорошо-хорошо, пусть он тоже едет в Кисловодск! – дал попятную Елисеев.
– Когда мой супруг вернется, я поговорю с ним, – девушка выделила «мой супруг». Очевидно, ей было приятно произносить это: – Обещаю. И, если он согласится, мы приедем к вам вместе.
– Лишь бы не было слишком поздно. Поезда уже ходят с перебоями… Но мы непременно будем вас ждать! Двоих!
При последних словах отца Мариэтта растаяла. Впервые за несколько лет она подошла к нему и обняла. От Григория Григорьевича, как всегда, пахло роскошью – дорогим парфюмом, коньяком с древесными нотками и сигарами с шоколадным оттенком. Она любила этот запах, который знала с детства. Он дарил ей ощущение спокойствия и защищенности. Елисеев едва сдержал слезы. Между ними, наконец, начал выстраиваться хрупкий мостик взаимопонимания. Если дочь так любит этого мальчишку, дьявол с ним, путь тоже едет. Лишь бы Мариэтту привез!
К концу недели Григорий Григорьевич с Верой Федоровной отправились в путь. Удалось добыть билеты на поезд, который по дороге несколько раз брали на абордаж абсолютно распоясавшиеся солдаты, демонстративно харкающие и сморкающиеся в вагоне первого класса. Самое страшное, они приставали к редким офицерам и прилично одетым людям. Несколько пассажиров вытащили из поезда на одной из станций. Что стало с теми беднягами, одному Богу известно. К счастью, Елисеевы благоразумно надели самые скромные одежды. Они старательно прятали свои ухоженные руки и лица в тряпье, чтобы не вызвать к себе интерес бандитствующих защитников отечества. Страх не отпускал их в течение всей поездки, пока они, наконец, не прибыли к месту назначения. Гриша очень живо представил, что его племянница, отправившись на кумысолечение, вполне могла вступиться за кого-то. Она была человеком честным, смелым и принципиальным. За что, вероятно, и поплатилась. Революции таких не щадят.
IX
В безнадежный северный город пришла промозглая, тоской пробирающая до костей осень.
После провала Корнилова косяки большевиков снова потянулись в столицу. В двадцатых числах октября Клим вновь появился на Глашином горизонте.
– В ближайшие дни скажись больной и на работу не ходи. На улицу вообще не показывайся. Будет жарко!
– Ты хоть знаешь, сколько желающих на мое место? Я не могу. Чем же я буду семью кормить?
– Вот дуреха! А ежели пристрелют тебя, будет кому семью кормить? На, – он сунул Глафире вещмешок, в котором было несколько картофелин, сало и сухари. Настоящее пиршество по тем временам: – Это на несколько дней. А там видно будет…
– Только на несколько дней? Когда я выйти смогу?
– Я дам знак.
– Как же вы утомили – бунты, революции, мятежи… Стреляют и стреляют. Что вам не живется-то спокойно? Хоть бы пару месяцев дали отдышаться… – высказала Глаша. Учитывая ее особенности, это была яркая обвинительная речь: – Ну в чем теперь такая срочная необходимость?
– Да невозможно дальше ждать! Австрияки предлагают Керенскому сепаратный мир… – Клим понизил голос, словно делясь великим секретом.
– Ну и что? Вы же сами за мир агитировали…
– Дура, ей-Богу! Это же наш козырь! Ежели его Керенский разыграет, как мы народ на социалистическую революцию подымем? – незлобиво возмутился революционер: – Так что ты давай, забирай продукты, и чтоб носу твоего на улице не было! Уяснила?
Глафира подчинилась. Она хоть и фырчала, но своему богатырю-спасителю доверяла. И не зря.
Через три дня, двадцать пятого октября, грянул выстрел Авроры. Солдаты и матросы захватили город и свергли Временное правительство. Керенский бежал. Так и закончилась бесславная эра правления русских либералов, представленных кучкой тщеславных и недалеких болтунов, самым большим успехом которых было распространение сплетней о Распутине и августейшей семье. Во всем остальном они полностью провалились. Хотя, пожалуй, еще одно им удалось безупречно – подготовить благодатную почву для пролетарской революции, поскольку народ уже просто не мог выносить созданного ими хаоса.
X
Новость о социалистической революции настигла Григория Григорьевича, когда они с Верой Федоровной уже обосновались в солнечном курортном городке, спокойная, дачная жизнь которого диссонировала с тревожным известием из столицы настолько, что трудно было поверить во все происходящее. Если бы Гриша не видел, что до этого творилось в Петрограде собственными глазами, он бы засомневался в достоверности вестей. Более всего Елисеев беспокоился не из-за конфискации и национализации имущества в столице, а о безопасности родных и друзей. Особенно его волновало, сможет ли теперь Мариэтта вырваться из города. Он писал ей каждую неделю. По свидетельствам очевидцев, переезд из Петрограда стал настолько опасен, что практически невозможен. Поезда штурмовались солдатами, массово бежавшими с фронта. Гриша жутко боялся, что Мариэтту может постичь судьба племянницы. Поэтому он решил пока не требовать ее немедленного приезда. Нужно было дождаться, чтобы новые власти навели хоть какой-то порядок на железной дороге.
Однако были исключительные личности, для кого отъезд из Петрограда не был проблемой.
Обычно Глафиру после работы провожал домой Клим. Но теперь, после революции, он был чрезвычайно занят. Мог не появляться неделями. В один из таких дней к Глаше подъехал уже знакомый, начищенный до неприличия во время революционной хаоса и осенней грязи, автомобиль графа Закретского. Самого аристократа по-прежнему не брали ни годы, ни хвори, ни революции.
В этот раз граф вышел из машины и крепко взял Глафиру под локоть, тем самым давая ей понять, что ей придется выслушать все, что он намеревался сказать.
– Глафира Петровна, у меня к вам предложение! Имейте в виду, отказа я не приму. Есть возможность выехать из города с дипломатическим поездом. Я могу взять с собой вас и дочь…
По Глашиному лицу пробежала тень удивления.
– Да, я знаю, что Тата – моя дочь. Поэтому я не могу оставить вас на растерзание большевикам…
– Это лишь ваши фантазии.
– Отнюдь. Достаточно только взглянуть на нее. Она же моя копия. Та же стать, та же порода.
– Тата – Елисеева и похожа на своего отца, Дмитрия Васильевича…
– Оставьте, Глафира Петровна! Вы знаете, что я прав. Я ни на секунду не забывал той ночи…
Глашу едва заметно передернуло.
– Я даю вам слово дворянина, что я не воспользуюсь ситуацией и, если вы не захотите со мной близких отношений, мы останемся лишь друзьями. Но я надеюсь, Вы будете благоразумны и примите мое предложение, – граф бросил на землю газету, достал из кармана перстень с огромным бриллиантом и, опустившись одним коленом на лист рабоче-крестьянской передовицы, надел его на Глашин палец.
Глафира оцепенела. Все же предложение графа ей льстило. Знатный господин просит руки девочки, выросшей в доме терпимости. Закретский увидел в ее глазах сомнение. Она уже не была так уверена, что не поедет. Граф слышал запах победы, нужно было лишь немного додавить.
– Я имею право заботиться о своей дочери! Если вам безразлична ваша судьба, подумайте о ней! Что ее ждет здесь? Оладьи из картофельных очисток? – вставая с колен, продолжал искуситель.
– Но как… когда?
– Сейчас же. Идите за дочерью. Возьмите только документы и самое необходимое на первое время. Позже все купим. Поверьте, вы ни в чем не будете нуждаться! Вас ждет та жизнь, которую вы заслуживаете! Не может такая красота плесневеть в этом болоте!
Глаша словно под гипнозом зашла в парадную и поднялась в свою квартиру. Не снимая грязных калош, она прошла в комнату, где в комоде лежали документы. Собрав бумаги и оставшиеся от былой роскоши драгоценности, она завернула все узлом в платок. Купленные Митей облигации «Займа Свободы», выпущенные уже после свержения самодержавия, она не тронула. Глафира пошла за Татой, но девочки в ее комнате не было. Она сидела у кровати отца. Тот снова валялся пьяный. Видимо, ему было плохо, и Тата, пытаясь облегчить страдания, гладила его по голове, заботливо поправляла одеяло. В глазах двенадцатилетней дочки было столько любви по отношению к своему непутевому папаше, что сердце Глафиры дрогнуло. Как же она бросит мужа? Он без них пропадет. Глаша давно считала, что она была причиной всех его бед и несчастий. Ради нее он разорвал отношения с семьей. Из-за нее он потерял душевный комфорт и стал пить. Она проклинала себя за ту ночь с графом. Закретский вызывал у нее отвращение и страх. Она просто не могла уехать с ним. Это убило бы Митю. Глафира тяжело вздохнула и отнесла документы и драгоценности на место.
Закретский ждал Глашу несколько часов – сидел за рулем, читая газету, выходил из машины выкурить сигару, ходил кругами вокруг авто. До последней минуты он надеялся, что Глаша выйдет. Но больше ждать он не мог. Надо было успеть на поезд. Граф сел в мотор и, сорвавшись с места со свистом тормозов, умчался прочь из бьющегося в конвульсиях города.
Митя всю драму проспал. Глафиру он давно разлюбил. Разлюбил в один миг, словно чаша любви была опустошена им до последней капли. Теперь жена вызывала у него лишь раздражение. Он знал все ее недостатки и искренне удивлялся, что люди до сих пор находят ее привлекательной. Дохлая рыба! Если б она бросила его и уехала с графом, возможно, ему бы стало легче. У него была бы весомая и объективная причина ее ненавидеть открыто. Сам Митя подсознательно внушал Глаше чувство вины оттого, что именно так он и думал. Он считал Глафиру виновной во всех злоключениях. Мужчина без стержня, без четких принципов не мог, не умел взять ответственность на себя. Он считал себя жертвой.
XI
Постепенно Петроград превращался в город, населенный бледными тенями. К январю Мариэтта страшно исхудала. Она вместе с горничной ходила стоять в хвостах, чтобы получить больше продуктов в руки. Хлеба давали один фунт в день, да и хлебом-то этот продукт из опилок и Бог весть чего еще сложно было назвать. Добавлялась ли в него ржаная мука, на вкус определить было сложно. Картошка была лакомством. Лепешки из картофельных шкурок считались невероятным деликатесом.
Мариэтта теперь часто видела во сне отцовский магазин, ломившийся от деликатесов. Ей казалось, что она слышит запахи утреннего кофе и выпеченных в кондитерском цехе знаменитых пирожков. Просыпалась девушка от разочарования и голодных судорог в животе.
В тот январский день они с горничной Лёлей снова отправились за хлебом, теперь охота за пропитанием занимала почти все их время. На углу Невского и Литейного проспектов они столкнулись с демонстрацией в поддержку Учредительного собрания. Безоружные люди несли транспаранты и плакаты. Вдруг, навстречу мирному шествию из подъехавших грузовиков выскочили солдаты с винтовками. Раздались выстрелы. Началась паника. Люди метались в поисках убежища. Мариэтта оказалась на линии огня. Она так испугалась и была так слаба, что не могла двинуться с места.
– Мариэтта! – вдруг услышала она знакомый голос. Сергей бросился к сестре и потащил ее в сторону, прикрывая собой от свистящих вокруг пуль.
Сережа с университетскими товарищами решили участвовать в шествии, чтобы выразить свою поддержку Учредительному собранию. Интеллигенция была в шоке от захвата власти воинствующим пролетариатом и пыталась цепляться за шаткие завоевания февралистов.
Когда брат с сестрой укрылись в подворотне и почувствовали себя в относительной безопасности, Мариэтта бросилась брату на шею и расплакалась.
– Что это, Серж? Что за «кровавое воскресенье»? Они же царя за это свергли… – бормотала Мариэтта.
– Это катастрофа! Конец всему! Теперь ясно совершенно, что шанс на цивилизованное будущее бездарно упущен…
– Что с нами стало за год? – плакала Мариэтта: – Мне страшно думать, что теперь так будет всегда…
Брат с сестрой, поддерживая друг друга, потихоньку побрели домой.
Испуганная горничная уже ждала хозяйку в квартире. Справная и подготовленная к различным жизненным неурядицам она смогла оперативно ретироваться с места событий. Только вот Мариэтту в хаосе потеряла.
Брат уложил замерзшую и уставшую сестру в кровать, а сам пошел домой, чтобы взять для нее немного провизии.
Вернулся Сергей с картошкой и мукой. Горничная чуть не прослезилась от счастья. Мариэтта, услышав голоса, встала и перед тем, как выйти к гостю, села за туалетный столик поправить волосы.
Поделиться книгой: