Помоги проекту - поделись книгой:
Обхватив ноги и положив голову на колени, немножко понаблюдала, как Гаммер с Вихрой и Богданчиком плещутся на мелководье. Гаммер, судя по всему, грозился переплыть Арду, даже крутил руками в воздухе, словно показывал, как именно это сделает. Вихра в ответ осыпа́ла его брызгами, а Богданчик, вдохновлённый Гаммером, бросался вперёд – отплывал на пару метров, но, почувствовав, что его сносит течением, возвращался к Вихре и дурачился возле неё. Я бы присоединилась к ним, но мочить купальник не захотела и пошла к Насте.
Села на краешек полотенца и приготовилась рассказать Насте о реакции Гаммера на мои придирки к «Коду Ореста», но так и застыла с приоткрытым ртом. Не вымолвила ни словечка.
Уставилась на противоположный берег.
Наклонила голову. Привстала. Вытянулась на цыпочках. Вновь опустилась на полотенце. Наконец, позволила ликованию охватить меня и, не глядя, вцепилась Насте в руку.
– Ты чего? – Настя попробовала отдёрнуть руку, но я держала крепко. – Эй!
– Смотри, – выдохнула я.
– Куда?
– Туда!
За последние пару месяцев я в деталях запомнила изображение этого меандра на картах. Приехав в Маджарово, несколько раз оказывалась неподалёку и обсуждала с Вихрой, какой он необычный и красивый. Пролистала десятки фотографий меандра в интернете, а сегодня сама сфотографировала его от дороги. Провела больше часа здесь, на пляже. И только сейчас, очутившись в нужном месте, увидев левый берег с нужного ракурса, узнала вид, запечатлённый на открытке «я таджика»!
Слишком многое изменилось за сто лет. И дело не в пропавших зонтиках. Зонтики не влияли на пейзаж. Нет, тут сам хребет Кован Кая, нависавший над противоположным берегом, стал другим. Его вершины на открытке казались более высокими, склоны – более отвесными. На карточке «я таджика» под ним росли пышные деревья и даже не удавалось разобрать, идёт ли там дорога. К нашим дням Кован Кая осы́пался, измельчал. Деревья в его основании поредели.
Ослабив хватку и позволив Насте вырваться, я сбегала к своим вещам за смартфоном. Открыла отсканированную карточку. Вернулась и попробовала сопоставить пейзаж на её лицевой стороне с пейзажем, который видела вживую. К восторгу примешалось сомнение. Может, противоположный берег и не тот… Похож, конечно – до чёртиков похож! – но иной. Полноценно сопоставить виды мешала растительность, достигавшая разрозненных пиков Кован Кая, да и сам горный массив был до того пёстрый, изорванный, словно его искусственно слепили из множества отдельных скал, – поди тут разбери.
На карточке «я таджика» пляж покрывали крупные камни, у нас же под ногами лежала обычная галька, на мелководье вовсе стелился песочек, а участки крупных камней попадались только за нашими спинами, ближе к лесу. Ещё на открыточном пляже было больше кустиков, да и русло Арды на открытке казалось более широким. Несостыковок набралось предостаточно, и всё же я сказала себе, что нашла нужный пляж. Поверила, что снимок для Общества болгарского Красного Креста неизвестный фотограф сделал с того места, где Настя и Глеб расстелили свои полотенца. Ну или с места поближе к лесу. Плюс-минус пять метров. Или десять. Не всё ли равно?! Главное, что фотограф стоял где-то совсем рядом, а значит, мы пришли по назначению!
Я отдала смартфон Насте, чтобы они с Глебом сравнили пейзажи, а сама задумалась, как поступить дальше. Прийти на пляж с лопатами? Но вряд ли Смирнов спрятал сундук здесь. Было бы логичнее спрятать его в лесу на подъезде к пляжу. Эх, нам бы металлоискатель – мы бы спокойно прошлись по всему меандру. Хотя, если Гаммер прав и в сундуке нас ждут бумаги на предъявителя, металлоискатель не поможет. Сундук-то деревянный, не запищит. А ещё он с бумагами сгниёт под галькой – и кому предъявлять такую гниль?
Гаммер увидел, что мы оживились, и примчался узнать, в чём дело. Мне бы подороже продать своё открытие. С хитрой улыбкой завалить Гаммера кучей наводящих вопросов, попросить его хорошенько оглядеться и подождать, пока он, взволнованный, начнёт изнывать от нетерпения, но я без лишних слов кивнула в сторону левого берега и, забрав у Насти смартфон, ткнула пальцем в экран – удовлетворилась вспыхнувшим в глазах Гаммера восторгом узнавания. Глеб, кстати, тоже выглядел возбуждённым. Нацепив очки, вертел головой не хуже Гаммера с Настей и чуть ли не впервые за дни, проведённые в Болгарии, напомнил себя прежнего, каким он был в заливинском доме маячника.
Из-за паранойи Гаммера я прятала карточку «я таджика» от Вихры и теперь немножко злилась. Ведь я писала ей, что мой папа мечтает раздобыть выпущенные болгарским Красным Крестом карточки с санитарными поездами. Вихра не удивилась бы «я таджику» и в первый же день указала бы нам этот пляж. Или не указала бы…
Я сфотографировала Кован Кая. Постаралась поймать тот же ракурс, что и на открытке. Отбежала к лесу и сделала ещё несколько снимков. Все сопровождали меня, словно группка туристов, покорно бредущая за экскурсоводом. Даже Глеб не отставал ни на шаг. Ждал, что на меня снизойдёт новое озарение. Не снизошло.
Мы обсудили, есть ли смысл перекапывать гальку. Глеб промолвил, что лопатами тут не обойтись и придётся нанять экскаватор. Он, конечно, пошутил, а Настя оживилась и заявила, что экскаватор лучше угнать, иначе владелец пронюхает про сундук и захочет его отнять. Следом Настя предложила сунуть под гальку динамит, чтобы уж сразу вывернуть пляж наизнанку и увидеть, что под ним спрятано.
– Настя… – зажмурившись, выдохнула я.
– А что?
– То!
Подобные обсуждения ни к чему бы не привели, и я поблагодарила Гаммера, когда он вспомнил про объективы с разным фокусным расстоянием – хоть одна вменяемая мысль! Мы не знали, каким объективом пользовались в Обществе болгарского Красного Креста: широкоугольным или длиннофокусным. Ничто не мешало фотографу поставить свой штатив значительно дальше от воды. Настя не поняла, о чём идёт речь, и я объяснила.
– А сто лет назад такие продавали? – спросила она. – Ну, длиннофокусные.
– Не знаю…
– Но в теории фотограф мог стоять хоть за сотню метров отсюда?
– Нет. К лесу берег повышается, и пришлось бы снимать с пригорка. Ракурс получился бы другой.
– Может, раньше пляж был выше? – предположил Гаммер.
– Тогда к реке вёл бы ощутимый спуск, а на открытке его нет.
– А русло могло быть выше? Так, чтобы вровень с лесом?
Я пожала плечами и посмотрела на сидевших в воде Вихру с Богданчиком. Они уже не плескались и, судя по всему, готовились выйти на берег.
Гаммер ковырял ногой гальку и нашёптывал:
– Чтобы найти сундук, нужно думать как сундук… Если бы я был сундуком, где бы я спрятался? Думай как сундук… Стань сундуком…
Гаммеру это помогало сосредоточиться, а меня и Настю только нервировало.
– Андрей! – не сдержались мы одновременно.
Гаммер успокаивающе приподнял руки и спросил:
– Что в итоге?
Ему никто не ответил.
Мы сделали важное открытие, которое ни капельки не приблизило нас к сокровищам Смирнова, а если и приблизило, то я этого совершенно не поняла и хотела выть от собственного бессилия, потому что, раззадоренная, рвалась в бой. Согласилась бы сорваться с пляжа, бежать на Момину скалу и там зубами вгрызаться в кафельную плитку, нюхом вынюхивать упущенную нами подсказку. Настя, Гаммер и Глеб испытывали схожие чувства, однако, на моё счастье, ночью шарахаться по скалам посчитали не лучшей затеей.
Заметив, что к нам идут Вихра и Богданчик, мы быстренько составили план действий. Он был прост. Завтра на рассвете уйти из дома. Оставить Вихре записку – объяснить, что мы постеснялись дёргать её лишний раз и самостоятельно отправились к руинам фракийской Окопы. Добраться до развилки с дубом и приколоченными к нему указателями, но свернуть, конечно, не к руинам, а к библиотеке. Повторно облазить
Глеб
После пляжа мы поужинали, и Настя вроде бы пошла гулять с Вихрой, а я завалилась в кровать и даже не поинтересовалась, куда они собрались, только попросила Настю не хлопать дверью, когда она вернётся. Мне бы уснуть, набраться сил перед повторным восхождением на вершину Моминой скалы, но сделанное на меандре открытие не давало покоя. Я закрывала глаза и видела две наползающие друг на друга картинки: чёрно-белый пляж на карточке «я таджика» и цветной пляж, заснятый с того же ракурса на мой смартфон. Затем мысли метнулись к горной библиотеке. Я блуждала по ней в полудрёме, разглядывала отверстия в полу. Поняла, что из них складывается рисунок то ли упитанной птицы, то ли крылатой овцы, и так этому обрадовалась, что от радости проснулась. Открыла глаза и уставилась в белые скаты едва подсвеченного луной потолка.
Поворочавшись, достала смартфон. Изучила фотографии меандра, сделанные с обоих берегов Арды. Долистала до вчерашних снимков из библиотеки. Они были смазаны, местами пересвечены из-за вспышки, да и я быстро отмахнулась от навеянной сном надежды сложить из просверленных отверстий рисунок. К тому же перфоратором там поработали после смерти Смирнова, а значит, из отверстий ну никак не могла сложиться дополнительная подсказка. Я ещё взглянула на кафельную карту мира и, не зная, чем заняться, открыла «Золотую цепь» – пробежалась по описаниям таинственного особняка.
Если бы Смирнов выбрал не Гринов с Хилтонами, а кого-нибудь из ОГЭшных авторов, его лабиринт подготовил бы меня к экзамену по литературе лучше любых репетиторов! А так… Новых деталей я не подметила. Перечитывая «Золотую цепь», наткнулась на упоминание Зурбагана. Шестнадцатилетний Санди «долго был известен на полуострове как мот и пьяница и был арестован в Зурбагане, но скоро выпущен за большие деньги». Чудненько. И никаких алых парусов.
Я вспомнила, как папа рассказывал о Зурбагане и целой стране, придуманной читателями для этого и других вымышленных городов Грина. И тут меня осенило.
– Гринландия!
Я подскочила в кровати, не веря, что вчера упустила столь очевидную подсказку.
– Ну конечно!
Смирнов нарочно исковеркал Гренландию. Вместо Greenland написал Grinland и намекнул на значимость карты мира, которая была не украшением библиотеки, а отсылкой к многоязычным томикам Грина, да и ко всем прочим томикам, стоявшим на стеллажах!
Я вновь открыла фотографии библиотечного пола. Отругала себя за качество снимков. Не разобрала ни единой надписи. Прочитала, конечно, Гринландию, но лишь потому, что помнила её без всяких снимков. Следом вспомнила эмблему производителя в нижнем углу. «Daniel Doom». Погуглила и узнала, что так звали малоизвестного велосипедиста из бельгийского Кортемарка. А ещё так звали одного барабанщика, одного учёного-химика, одного специалиста по образованию и ещё с десяток случайных людей из «Твиттера» и «Фейсбука»[1]. Добавила «floor tiles», то есть «напольная плитка». Бесполезно.
Предположив, что изготовитель плитки связан со Смирновым, я вбила в поисковик его имя по-русски. Попробовала разные варианты. Ни Даниэль Дум, ни Дэниел Дум мне не помогли и только вывели на Дэниела Рэдклиффа. Я перешла по ссылке и посмотрела на кадры, где уже взрослый «мальчик, который выжил» красуется «с модной причёской в стиле брит-инди-рока». Погуглила, что такое брит-инди-рок. Увидела кучу незнакомых мне людей. Перескакивая по ссылкам, поймала себя на том, что зачитываюсь рецептом блюда с ирландскими свиными колбасками, которые любил Ноэль Галлахер, солист группы «Оазис». Вздрогнув, закрыла ненужные странички. Вернулась к Daniel Doom. Закавычила название и ничего особенного не ждала, но «Гугл» выдал мне… рассказы Честертона!
Смирнов снисходительно подталкивал охотников за сокровищами к верному пути. Мало Гринландии? Вот вам второй намёк! Хотя тут зачитай Честертона до дыр, а с ходу Daniel Doom не признаешь. Он упоминался лишь в «Небесной стреле», и, главное, в переводе Екатерины Коротковой его фамилия звучала как Рок, то есть была переведена буквально! И никаких Думов!
Я перечитала рассказ. Вспомнила, что Дэниел Рок охотился за некой коптской чашей. «В годы своей необузданной молодости он убил двух человек, чтобы завладеть этим сокровищем; но, должно быть, он не хотел их смерти, он хотел только ограбить их». Ещё один охотник за сокровищами…
Ничего важного в рассказе я не нашла, если не считать упоминания, что чаша хранилась в сейфе банка. Дэниел Рок убил её владельца, потом погиб сам, а чаша по наследству перешла к кузену владельца. Вот, собственно, и всё. Негусто. Ну хотя бы пропали последние сомнения в ценности кафельной карты мира.
Приехав в Маджарово, мы с Гаммером, Настей и Глебом договорились сосредоточиться на более простом пути, то есть на подсказках «я таджика», а головоломку по возможности не трогать, но так уж получилось, что изо дня в день прыгали с простого пути на сложный и обратно. В этом была своя логика, ведь они дублировали друг друга и вели в одном направлении – малейшая подвижка в решении головоломки могла навести на мысль о том, как применить очередную подсказку «я таджика». Наверное, разобравшись с картой мира, мы поймём, где закопан сундук, и, подобно героям «Охотников за сокровищами», увидим проявившийся на пляже жирненький крест: «Копать нужно здесь!»
– Было бы неплохо, – прошептала я.
Закрыв Честертона, пробежалась по прочим книгам Смирнова, но быстро сдулась. Только растревожила внутреннего ворчуна, перечитав, как Хилтон описывает воздух горного монастыря Шангри-ла: «Такой чистоты, будто прилетел с другой планеты, – радовал при каждом вдохе. Дышать следовало вдумчиво и размеренно, и это, хотя поначалу доставляло неудобства, постепенно привело их души в состояние почти восторженного спокойствия». И ладно с
Я не поленилась скачать оригинальный текст. Убедилась, что переводчик ничего не напутал. Хилтон так и написал: «The air, clean as from another planet». Возмущённая, я настрочила Насте о живительном воздухе марсианских пустынь, но поморщилась и стёрла сообщение. Затем накатала сообщение с просьбой скинуть мне фотографии из горной библиотеки – на айфоне снимки, надо полагать, вышли более удачные, – но стёрла и его.
– На сегодня хватит, – сказала я себе. – С библиотекой разберёмся завтра.
Сон пропал, и я выбралась из овчарни. Прогулявшись по ночному двору, увидела, что все собрались на веранде. Услышала монотонный голос деда Кирчо. Поднялась на второй этаж, скудно освещённый двумя потолочными светильниками, и тихонько продвинулась по скамейке к Гаммеру.
В чашах светильников бились мотыльки. Дед Кирчо, двумя руками опираясь на выставленную трость, сидел во главе стола на краешке единственного стула с высоченной резной спинкой. На столе лежали карты и фишки неизвестной мне игры. Рядом с Гаммером притулился сонный Богданчик. Он явно скучал, но по примеру Гаммера старался слушать деда Кирчо. На противоположной скамейке сидели Вихра и Настя. Навалившись на стол, они смотрели в смартфоны и подъедали оставшийся после ужина инжир. Их лица то и дело вспыхивали разноцветными отблесками экранов. Глеба я заметила не сразу. Скрытый в полумраке за кадками с геранью, он облокотился на деревянный парапет и смотрел в сторону Моминой скалы.
Гаммер шепнул мне, что дед Кирчо застиг их за настолкой, которую принесла Вихра.
– Сочувствую, – прошептала я в ответ.
– Да нет… Игра скучная. И на болгарском. Лучше бы «Гномов» достали.
– Завтра достанем, – улыбнулась я.
По словам Гаммера, дед Кирчо больше часа привычно рассказывал о знакомых из Советского Союза, о советских строителях и вообще перечислял всё советское, что было хоть как-то связано с Маджаровом, и, кажется, наконец перечислил всё без остатка. Даже Гаммер, слушавший с интересом, испугался, что дед Кирчо, не отыскав в памяти ничего новенького, пойдёт по второму кругу, а тот вдруг завёл речь о своём детстве. Значит, я пришла вовремя.
Говорил дед Кирчо путано, сбивался на непонятные мне болгарские словечки, иногда вовсе затихал, будто увязая в воспоминаниях, но потом отступил поглубже в историю Костадиновых – прапрадедов Вихры – и заговорил хорошо.
Свой род они вели от болгарина, родившегося ещё в ту пору, когда роженицу в Родопах после захода солнца не выпускали на улицу, опасаясь, что дикий зверь отнимет у неё грудное молоко. Главой семьи тогда называли дедушку. Он владел домом, благословлял еду. Никто не смел сидеть, когда он входит, и просьбами его напрямую никто не беспокоил. С просьбами ходили к бабушке, а уж она передавала их дедушке, который через бабушку на них отвечал.
– В общем, давно это было, – заключил дед Кирчо.
О том Костадинове он только и знал, что его семья жила в Родопских горах и, укрываясь от турок, отказывалась покидать родные места вслед за теми, кто искал спасения в Малой Азии. Если я правильно поняла, Малой Азией называли полуостров между Чёрным и Средиземным морями, где теперь расположилась почти вся современная Турция. Болгары, армяне, греки и прочие беженцы нарочно селились там в неприветливых и малообжитых уголках, чтобы держаться подальше от главных дорог Османской империи. Между тем турки разрушали последние монастыри и крепости Родоп, вынуждали горцев принять ислам, а в наказание за упрямство убивали.
Настал день, когда и внук Костадинова бросил свой опожаренный дом. Спрятался среди порубленных тел, чтобы самому не попасть под ятаган, – а турки рубили и детей, и стариков. Потом добрался до Малой Азии, где поселился неподалёку от Мраморного моря, в селе Коджабунар. Там родился дед Васил – первый из Костадиновых, кого дед Кирчо знал по имени. И вроде бы жили неплохо, но обрадовались, когда в тысяча девятьсот двенадцатом году началась Балканская война, потому что мечтали вернуться в Родопы и на пожарищах построить новые дома.
С войной не заладилось. Сербия с Грецией вышли из Балканского союза и ополчились против Болгарии. Окружённая врагами, она едва продержалась сорок два дня. Продержалась бы дольше, но помочь ей отказалась даже Россия, и мечты Костадиновых вернуться в родные места поблекли. Вот только с ними поблекла и вера в спокойную жизнь на чужбине.
На сёла малоазийских болгар повадились нападать черкесы, перебравшиеся в Малую Азию после русско-турецкой войны. Да и турки, бежавшие из частично освобождённой Болгарии, придумали селиться рядышком, то есть по соседству с теми, кого сами в своё время превратили в беженцев. Их соседство приносило лишь смерть и разорение. К тому же назревала Первая мировая, и турки добрались до уединённых малоазийских сёл: отняли скот, продовольствие и насильно забрали болгарских мужчин, чтобы их первых отправить на гибель под флагами Османской империи.
Честно говоря, я немножко запуталась во всех этих войнах, но из рассказа деда Кирчо поняла главное: в тринадцатом году сотни тысяч малоазийских болгар пересекли пролив Дарданеллы и хлынули на полосу греческой земли, которая отделяет Родопы от Эгейского моря. Турецкие башибузуки бросились за ними в погоню и порубили до шестидесяти тысяч беженцев прежде, чем те достигли границ Болгарии, а дед Васил, прапрадед Вихры, поостерёгся сразу вести семью через Родопы и с тридцатью тысячами беженцев ненадолго обосновался в Дедеагаче, современном Александруполисе, а это, если смотреть по карте, примерно на середине пути от пролива Дарданеллы до Маджарова, тогда ещё названного Ятаджиком.
Турки добрались до них и там. Часть истребили, остальных повели обратно в Малую Азию. Колонна пленных растянулась на семь километров, и неизвестно, чем бы всё закончилось, но отрядам воеводы Димитара Маджарова удалось их отбить. Теперь уж дед Васил и другие уцелевшие согласились немедленно отправиться в Родопы. До границ свободной Болгарии им предстояло одолеть не меньше ста километров горного пути. Турки, разумеется, не успокоились и нагнали беглецов на подступах к Ятаджику, однако напасть открыто побоялись и устроили засаду на берегу Арды, то есть на тогдашней границе с Болгарией.
Башибузуки ударили, и Арда наполнилась «морями крови», о которых благодаря головоломке Смирнова я узнала задолго до приезда в Маджарово. Дед Васил спасся и после всех войн, когда турецкая граница отошла в сторону, а Ятаджик временно сменил название на Дупницу, возвратился сюда – занял этот пустовавший дом. И я, конечно, вспомнила, что и мой прадедушка, Пётр Иванович, подобным образом занял пустовавшую немецкую виллу в Кёнигсберге. А ведь во́йны где-то продолжались и сейчас. Оплаканные дома по-прежнему меняли хозяев, и думать об этом было грустно.
Дед Кирчо сказал, что семья его дедушки поначалу жила бедно, чуть ли не беднее тех лет, когда они томились в малоазийском Коджабунаре. Получив по земельной реформе тридцать соток земли, они завели кое-каких овец, попробовали выращивать виноград и зажили получше. Дед Васил умер на кровати, со временем доставшейся деду Кирчо, а тогда перешедшей деду Ивану.
Виноградники толком не укрепились, и дед Иван после смерти отца забросил их. Овец, правда, не отдал, но сам пошёл работать строителем. Прокладывал первые штольни, когда здесь только началась пробная добыча свинцово-цинковой руды. Возводил рудные бункеры в лесу на меандре где-то между нынешним природоохранным центром и пляжем «я таджика». Мост через Арду ещё не навели, и руду из штольни – той самой, куда я заглянула одним глазком, – переправляли в вагонетках по канатной дороге.
Своего сына, то есть деда Кирчо, дед Иван отправил учиться в первую мужскую гимназию в Сандански, а следом уговорил поехать в Станке Димитров и поступить в горное училище. После учёбы дед Кирчо, поработав в угольных шахтах Димитровграда, вернулся к отцу и не узнал родной город. В шестидесятые здесь всё изменилось, и шахтёры, прежде ютившиеся в палатках на левом берегу Арды, переселились в пятиэтажные панельки. С каждым годом людей в Маджарове становилось больше. Повсюду сновали обслуживающие рудник автобусы, строились магазины, насосные станции, казармы, выкапывались водохранилища, а к отдалённым уголкам бывшей кальдеры протягивались электрические провода. Через Арду перекинулся бетонный мост, и гружённые рудой австрийские самосвалы выехали из Маджарова прямиком в Кырджали.
В Маджарове дед Кирчо познакомился с будущей женой, Стефкой, теперь уж двадцать лет как погибшей в лесном пожаре за Бориславцами. Она приехала сюда из Софии геоморфологом, работала в диспетчерской шахты, затем устроилась в маджаровский культурный центр, и люди сходились послушать, как Стефка поёт «Субботний, субботний вечер – праздник для моей любви». Дед Кирчо напел нам по-болгарски эту песню, и получилось у него плохо, но мне понравилось, потому что из всего, что он вспомнил о своей жизни, лишь этот едва различимый напев, кажется, действительно заставил его расчувствоваться.
Дед Кирчо замолчал, и Гаммер спросил о жизни в Малой Азии. Старый дед Васил неохотно говорил о том времени, но, когда говорил, юный дед Кирчо слушал, а теперь пересказывал нам, и мне стало немного не по себе, когда я ощутила нерушимую связь между Вихрой, её папой Страхилом, дедушкой Кирчо, прадедушкой Иваном, прапрадедушкой Василом и тем далёким основателем рода Костадиновых, чья мать боялась, что дикий зверь отнимет её грудное молоко. Эта связь завораживала и пугала одновременно. Я посмотрела на Вихру, и мой взгляд прошёл сквозь неё в глубь веков. На коротенькое мгновение мне показалось, что лицо Вихры высвечено не экраном смартфона, а сосновой лучиной, чей огонёк преображает Вихру, делает похожей на всех прабабок разом: и тех, кто возвращался в Родопы из Малой Азии, и тех, кто впервые поднялся сюда на смену угасшим фракийским племенам.
Во мне подобной глубины не было, и я загрустила. Папа искал в архивах и читал всякое, а дальше неродных дедушки и бабушки заглянуть не сумел – история их родителей безвозвратно стёрлась в Гражданскую войну. История родителей бабушки Нины стёрлась в тридцатые годы. И я решила, что обязательно проведаю рязанских родных. Поеду одна, если мама не захочет со мной. И родного дедушку на Украине найду. Узнаю как можно больше о семье, сколько бы у меня ни набралось дедушек и бабушек, кровных или приобретённых, чтобы в своё время рассказывать о них своим внукам, как это делал дед Кирчо. Подумав так, я улыбнулась, а дед Кирчо вскоре ушёл к себе в комнату, и мы разбрелись по кроватям.
Утром из овчарни выскользнули бодрые и возбуждённые. Прокрались к хозяйскому дому, похватали из холодильника закупленные с вечера припасы и возле раковины положили записку с легендой про Окопу. Прошмыгнули в калитку и под приветственный лай собак припустили по дороге. Даже Глеб поддался общему веселью – вновь показался обычным десятиклассником, ничуть не отягощённым собственной важностью.
У отделения почты мы остановились отдышаться и дальше могли бы идти спокойно, но, подгоняемые желанием скорее разгадать тайну кафельной карты мира, всё равно торопились. Правда, на подъёме я запыхалась и потребовала сбавить обороты.
Повторив позавчерашний путь, мы выбрались на грунтовую дорогу и принялись вслух рассуждать о галечном пляже, о железном порошке и банке из-под птичьего корма. Переговорили об всём по десятку раз, но сейчас наслаждались тем, что можем говорить открыто, не таясь от Вихры и Богданчика. Настя подшучивала над паранойей Гаммера, мешавшей нам спокойно жить. Он отвечал серьёзно, и Настя, испугавшись его поучений, быстренько сменила тему, а я вспомнила, что советские переселенцы находили на берегу Балтийского моря огромные куски янтаря. Не догадываясь о его стоимости, они топили им печь. Я представила, как цыгане вскрывают сундук Смирнова. Завладев ценными бумагами на предъявителя, пускают их на растопку, уверенные, что сжигают обычную макулатуру, а какую-нибудь золотую фитюльку, скреплявшую бумажные листы, нарекают собственно сокровищем, ради которого и затеялась эпопея с головоломкой. Получилось неправдоподобно, но я рассказала всем про янтарь и золотую фитюльку. Гаммер ответил, что по части сокровищ цыгане поумнее любого из нас.
– И кто теперь зануда? – покривилась я.
Из вредности заспорила с Гаммером. Потом у дуба с указателями мы свернули направо, углубились в заросли дикого шиповника, и разговоры прекратились.
Без особых приключений и почти не расцарапав руки, мы хоббичьей группкой вышли на обзорную скалу. Миновали бельмо выцветшего плаката и вскарабкались на базальтовые глыбы. Гаммер оборачивался и взглядом спрашивал, не нужна ли мне помощь, а я на удивление хорошо справлялась и сама. Шла в горную библиотеку, как на работу. Ноги не болели, колени не тряслись, да и взбираться на горные кручи было не так страшно, как в первый раз.
Закашлявшись, Настя поинтересовалась, не догадался ли Гаммер заодно прихватить швабру и пару вёдер с водой.
После уборки мы подождали, пока уляжется пыль, и при свете фонариков осмотрели библиотеку. Простучали настенную плитку, поискали скрытые углубления, рычажки, надписи – что угодно. Гаммер разжился палкой и простучал потолок. Не поленился выйти наружу и вскарабкаться на верхушку гребня. Я не хотела его отпускать, говорила, что это совершенно бессмысленная затея, а потом отпустила и с ужасом увидела, как он покачнулся на гребне, когда по нему ударил ничем не сдерживаемый горный ветер. Гаммер обнаружил, что прежде в потолке библиотеки была широкая брешь. Заметив, с каким страхом я слежу за каждым его движением, напоследок, потрясая над головой палкой, изобразил ликование дикаря и остался собой очень доволен. Спустившись, объяснил мне, что тут скорее ликование таскенских рейдеров из «Звёздных войн», а я не захотела разбираться и высказала Гаммеру всё, что о нём думаю, – сделала это до того проникновенно, что Настя показала мне большой палец.
Вернувшись в библиотеку, мы обсудили залитую бетоном брешь в потолке, отыскали на внешнем кафельном овале следы от унесённых цыганами стеллажей, поспорили о том, как именно стеллажи стояли, прощупали высверленные отверстия в полу и… ничего не добились. И да, в узор из моего сна отверстия не сложились. Опасаясь насмешек, я даже не призналась, что вообще попыталась его угадать.
– В индюшке, – сказал Гаммер, – мы бы просто заменили предохранитель, и всё бы заработало.
–
– В инди-хорроре.
Богданчик, наверное, оценил бы геймерскую шутку, но Богданчика с нами не было, а отсылки к хрюшкам-индюшкам мешали сосредоточиться на поиске подсказок. Я так и заявила Гаммеру.
– Я только говорю, что здесь нет скрытого механизма, – оправдался он. – А если есть, то спрятан слишком хорошо.
Глебу надоело нас слушать. Он переметнулся к внутреннему кафельному прямоугольнику, и мы молча последовали его примеру. Вчетвером опустились на колени, принялись ползать по схематично изображённым континентам и океанам. Без затирки кафель смещался, общий рисунок нарушался, но мы убедились, что дополнительных значков, эмблем, посторонних надписей вроде Дэниела Рока на карте нет, и переключились на топонимы.
Я заранее выписала все географические названия Гринландии. Ну, может, не все, но тут доверилась «Википедии». Самостоятельно выуживать вымышленные топонимы из рассказов и романов Грина как-то не хотелось. Набралось с полсотни всяких Ахуан-Скапов и Кордон-Брюнов. Шесть из них встречались непосредственно в «Золотой цепи», и главным оставался Зурбаган, упомянутый чуть ли не в двадцати произведениях Грина, причём «Золотая цепь» – не самое известное, и я опять же задалась вопросом: почему Смирнов выбрал именно его?
Гаммера в моём списке заинтересовал лишь город Дагон из «Бегущей по волнам», потому что так звали злющее божество у Лавкрафта, которого Гаммер не читал, но знал из компьютерных игр, созданных по мотивам его книг. Когда мы вчера готовились к возвращению в горную библиотеку, Гаммер засел в «Гугле», пытаясь понять, как связаны и связаны ли вообще эти два Дагона, и сейчас первым делом постарался найти их на карте.
Поделиться книгой: