Помоги проекту - поделись книгой:
Застенчивая Аслижан
Весна. Курорт. Садовая скамейка. И сколько угодно свободного времени, чтобы перекинуться словом с приятелем.
Один из собеседников, с седыми бровями, в белом костюме, снял с головы капроновую шляпу, вытер носовым платком вспотевшую лысину и обратился к соседу:
— Тебе сколько дней осталось?
— Еще много. Две недели. А время тянется, как арба с поломанным колесом.
— Вот уж нет. Кажется, глазом не успел моргнуть, и уезжать пора. Я бы не прочь еще недельку побыть. Оллахи, санаторий, что надо.
— Оставайся. Купи курсовку — и пожалуйста. Чего дома сидеть, если здесь лучше?
— Если бы врачи не настояли, совсем бы не смог приехать. Когда бы все женщины, которые носят платок, так ревновали, как моя половина...
— А моя сама меня отправила, — с видимым удовольствием ответил сосед белому костюму, подкручивая седые усы. — Поезжай, говорит, повидай людей, здоровье поправь. Правду сказать, соскучился я по ней. Полвека, считай, вместе живем, а вот соскучился...
— М-м-да, — многозначительно отозвался белый костюм.
— Годы у нее, конечно, немалые, — продолжал владелец седых усов, — женщины, они, оллахи, слабые все-таки.
— М-м-да, — повторял обладатель белого костюма. При желании это можно было перевести примерно следующим образом: «Попал ты, брат, под каблук своей слабой женушки и маешься без вины...»
— Жизнь наша без них была бы мрачной, как осеннее небо, — не сдавались усы.
— Разве не хватает стихов, что и ты принялся медовые слова говорить? Только то и знают наши поэты, что небесными ангелами их называть, да всякие сладкие песни петь... Оллахи, не отбивай хлеб у тех, кто понапрасну марает бумагу.
— Э, брат, отсталый ты человек, — седые усы дрогнули и воинственно приподнялись вверх. — И жесткий, как засохший чурек. Да посмеешь ли ты отрицать, что при одном появлении этих хрупких созданий лица наши озаряются радостью?
— Ну, уж нет! — седые брови сошлись на переносице и в этом хмуром положении остановились. — Может, насчет озарения я не в курсе, но хрупкими их назвать не могу. Если на то пошло, расскажу тебе про одну такую хрупкую да слабую...
— Рассказывай. Посмотрим, с чего это ты так невзлюбил женщин.
Белый костюм приосанился и начал:
— Давно это было. В одном из дальних аулов Баксанского ущелья жила, как о ней говорили, луноликая Аслижан. Косы черные, блестящие, как два звонких ручья, лицо белое, как снег на вершинах. А как выросла она до девичьих лет, стали дольше обычного задерживаться на ней горячие взгляды бравых джигитов ущелья...
Однажды, когда собран был богатый урожай нартуха, а сено сложили в скирды, во двор к отцу Аслижан нагрянули сваты. Хозяин, как водится, пригласил их в саклю. Гости вошли и церемонно расселись вокруг низенького столика, на котором в свое время был принесен в жертву не один круторогий баран, выпита не одна чаша бузы. Однако об этом успеется...
Так вот... Пока сидели в доме сваты, говорили о том, о сем, только не о деле, черноокая Аслижан не меньше дюжины раз появлялась с айраном. А когда крутой холмик из ароматных маслянистых хычинов осел почти до основания, гости переглянулись. Пора, мол, приступить и к главному разговору.
Один из сватов снял с гвоздя тяжелую баранью папаху. Молча дождался, пока луноликая молодая хозяйка пройдет поблизости, чтобы убрать со столика пустую посуду, и что есть силы огрел, извиняюсь, ее этой самой мохнатой шапкой.
Сами знаете, был у горцев такой старый обычай, аллах его ведает, кем и когда придуманный: если упадет будущая невеста от удара шапкой, еще год подождать надо. Чтобы, значит, укрепилась как следует. А устоит на ногах — в самый раз выходить замуж.
Итак, махнул он ее шапкой. Аслижан слегка покачнулась, однако упасть — не упала. Потом подошла к гостю поближе, улыбнулась ему самой обворожительной улыбкой из тех, что у горянок на такие случаи всегда заранее заготовлены, и ...тут раздался звук, похожий на ружейный выстрел. Да такой гулкий, что все соседи сбежались. А незадачливый сват на веки вечные остался туговат на левое ухо. Аслижан с неделю перебирала просо одной рукой. На том сватовство и закончилось.
Рассказчик ухмыльнулся и покачал головой. Опять снял капроновую шляпу и обстоятельно вытер лысину.
— Ну, а что дальше было?
— Да что... Все ее вздыхатели вскоре и разбежались кто куда. Даже поговорка появилась: «Смотри, не завернул бы я тебе по шее, как та самая Аслижан».
— Может, она и замуж не вышла?
Владелец белого костюма снова улыбнулся.
— Да нет, вышла. Очень даже неплохо судьба у нее сложилась. Сначала история со сватом облетела одно ущелье, потом — все остальные. Наконец, из Хулама заявился черноусый джигит. Парень, как парень, ничем не лучше и не хуже других: узкобедрый, широкоплечий, с орлиным взором.
Подала Аслижан гостю чашу с айраном, а сама стоит рядом, глаз не поднимает.
— Не сочти за дерзость, милая девушка, — говорит молодец, — уж не ты ли та Аслижан, о которой молва по всем аулам идет?
— Я, — робко отвечает Аслижан.
Покачал хуламец головой, вернул чашу, но ничего не сказал. А сам удивляется про себя: «Я-то, мол, думал, роста она огромного, могуча, как богатырь из племени нартов. На поверку вышло — тоненькая, хрупкая, стан стройный, румянец во все щеку. Что и говорить — необыкновенная девушка».
— Скажи, луноликая, — спросил он, наконец, — верно ли люди говорят, что в руке твоей сила неженская?
— Говорить все можно, — застенчиво улыбается Аслижан. — Однако, если ты из Хулама приехал, чтобы только это узнать, не назовут ли тебя люди бездельником?
— Не гневайся, Аслижан, — говорит джигит, — слышал я не только о силе твоей, но и о мудрости, а вот красоту твою, солнцу подобную, своими глазами увидел. И не жалею, что пустился в столь неблизкий путь.
— Что ж, посмотрим, так ли ты проворен в деле, как в ловких речах. Приготовь свой нож и поймай индюка во дворе. Пока я положу его вариться в котел, наруби дров и снеси к очагу.
Так сказала Аслижан и проводила гостя во двор.
Не пожалел хуламец ни сил, ни сноровки — рубил чинаровые кряжи, как тонкие хворостинки, только щепа летела. Надо сказать, был он не из хилых и крепость в руках имел немалую. Ударить лицом в грязь перед девушкой не хотел.
Оценила прекрасная Аслижан старания парня.
С тех пор и зачастил он в село. А однажды увез луноликую Аслижан в свой Хулам.
Закончив, рассказчик вопросительно посмотрел на соседа. Ну, как, мол?
— Да-а-а... За такой и я пошел бы хоть на край света. Где же теперь найдешь, чтобы и сила, и мудрость, и красота — все в одной. Однако хуламец тоже, видать, не простак был?
— Да уж видно.
— А жива ли теперь Аслижан?
— Жива и здорова. Восемь сыновей и трех дочерей вырастили. А внуков — не счесть. Никто не помнит, сколько их у нее.
— Повидать бы ее...
— Приезжай к нам в Герпегеж — увидишь. Только осторожно здоровайся, а то как бы ненароком ладонь твою не помяла, — седые брови дрогнули, видно было, что хозяин их вот-вот рассмеется — Не раз уж я на себе испытал эту руку, когда возвращался домой не совсем уверенной походкой...
— Постой, так ты?.. Так, значит, Аслижан?..
— Значит, — белый костюм опять приосанился. — Аслижан — моя жена, а я — тот самый хуламец. Так вот и живем. Приезжай непременно. Нет ей равных по части айрана, хычинов и нежнейшего рассыпчатого сыра, а насчет гм... хрупкости и слабости... этого, уж прости, не имеем...
Мост Герюгова
Герюгов помнил, что от станции до шоссе не очень далеко. А больше ничего не помнил.
Через перрон он прошел торопливо. Станция была незнакомой. Герюгов заставлял себя узнать ее, но не узнавал. У скверика он посмотрел на часы. Около десяти. Можно не торопиться.
Герюгов с детским восторгом вдруг обнаруживал знакомые дома и с недетской печалью отмечал, как они постарели. Они будто ушли в глубь улиц. Немного их сохранилось с давней поры его юности. Новые многоэтажные, стооконные, молодые дома, с широкими лоджиями, обрамленными плющом и виноградом, уже заслоняли их.
Раньше это был неприметный поселок, станцию которого не всякий поезд удостаивал остановкой. Сейчас это был нарядный новенький городок, выросший без него, без Герюгова.
Герюгов вышел к широкой трассе, поставил потертый чемоданчик, бросил на него плащ, вытащил из кармана гребенку и стал причесывать негустые поседевшие волосы.
Машины летели по липковатому гудрону. Герюгов провожал их глазами, не торопясь «голосовать». Он торопился и не торопился. Множество лет прошло с той поры, когда он покинул эти места. Что же лучше — торопиться или не торопиться?
Беленький с синими боками «Москвичок» вдруг остановился перед ним сам, без просьбы.
Герюгов смущенно проговорил:
— До Темир-Калы.
— О-о, это и в самом деле по пути, — сказал молодой шофер, будто обрадовался. — Нам, правда, дальше, но до Темир-Калы мигом доставим!
Молодая девушка, сидевшая рядом с ним, улыбнулась, когда Герюгов усаживался на заднем сиденье.
— Извините, папаша, из командировки или с курорта? — начал приглашать к беседе откровенно-компанейский шофер.
— Из Алма-Аты, — сказал Герюгов, глядя на чрезмерно длинные, но аккуратно зачесанные волосы парня.
Парень глянул на него через плечо и вновь уставился на дорогу:
— Ну, и как там?
Герюгов не ответил. В Алма-Ате у него когда-то родился сын, — пожалуй, сын теперь уже постарше этого. Но парень не ждал ответа.
— Зов предков, папаша! — беспечно заявил парень. — Все правильно!
— Темир-Кала — это райский уголок, — заговорила девушка. — Но там хорошо больше бабушкам и дедушкам.
— Моя мама тоже там живет, — рассмеялся шофер. — Уж сколько уговаривал переселиться к нам в город, не желает. Скучно, говорит, мне в городе. Смешно!
— Это, может быть, и верно, — примирительно сказал Герюгов. — Старость ищет покоя. А где же его найдешь? Кроме как на природе — нигде.
— А вы балкарец? — спросила девушка.
— А ты что, не видишь? — сказал парень и на миг обернулся к Герюгову. — Извините, у Нади есть такая привычка — неожиданно вопросы задавать. Женщины есть женщины...
Герюгов молчал. Многое изменилось на этой земле. Но уходящая вдаль волна рыжих колосьев и глубокое без единого облачка синее небо — не изменились.
Упругая лента черной асфальтовой дороги тянулась за горизонт, к Кубани. Там, за бугром, должен быть мост. Что они знают об этом мосте, веселые молодые люди, беззаботно переезжавшие через него множество раз!
— Остановите, пожалуйста, — сказал Герюгов, когда «Москвич» подлетел к мосту.
Парень притормозил, обернулся — не обижен ли старик?
— Мне бы хотелось постоять здесь, — смутился Герюгов. — А дальше — пешком. Недалеко ведь...
— А чего тут стоять? — пожал плечом парень. — Жара и ветер...
— Спасибо, молодые люди, — улыбнулся Герюгов. — Я тут пешком.
Синебокий «Москвич» загудел и умчался.
Лучи жаркого солнца полоскались в прохладных водах Кубани.
Мост врос в каменистые берега реки, будто не человеческая рука его сотворила, а сама мать-природа.
Герюгов погладил ладонью горячий металл и посмотрел вниз на вздрагивающую тень. Река проплывала под мостом осторожно и осторожно уходила дальше, как бы стараясь не шуметь.
...Изрядно потрепанный полк отступал через этот мост. Два грузовика, несколько зеленых подвод с ранеными. Тяжело ступают, опустив головы, усталые солдаты, потому что горечь отступления тяжким камнем давит на их плечи. Они выходят на мост, не замедляя и не ускоряя шага, и не замечают, что уже на мосту.
— Герюгов! К командиру батальона!
Кто это крикнул? Да, да, это крикнул тогда еще, давно, черноусый связной.
— Я строил этот мост, — сказал Герюгов. Сказал тогда — давно-давно, когда еще не было синебокого «Москвича» с этим веселым юношей. Он сказал это давно, когда еще был жив комбат.
Дым от сгоревшей пшеницы повис в воздухе. Земля и небо погрузились в зловещую тишину, будто тихо готовясь к новому сражению. Лишь всплескивала Кубань-река под нечаянным ветром. Это было давно. С той поры осталась только река.
Комбат подошел к бойцам, укладывавшим минные пакеты.
— Не грусти, Герюгов. Наступит и наш черед...
— Есть не грустить, — ответил Герюгов, не поднимаясь перед командиром потому, что был занят делом, которым лучше бы не заниматься никогда.
— Подними голову, джигит, — сказал мне еще живой комбат. — Вернемся — лучший построим!
Герюгов поднял голову:
— Жалко. Слышите — гудит. Будто чует свой последний час.
Поделиться книгой: