Помоги проекту - поделись книгой:
Эльдар Гуртуев
ПОХВАЛА ДОБРОДЕТЕЛИ
РАССКАЗЫ
День рождения
От первой пеленки до погребального савана верны человеку эти маленькие спутники всей его жизни. Они всегда рядом с человеком, они всегда идут с ним в ногу по всем его дорогам — гладким и прямым, пыльным и ухабистым, широким и узким. Мчимся ли мы, подгоняемые ветром удач, по благоустроенной магистрали жизненного успеха или плутаем по кривым тропинкам, утопая в грязи и проклиная день своего рождения, маленькие спутники ни на одном повороте, ни на одной остановке не оставляют нас в одиночестве. Чаще они бывают нашими друзьями, иногда — по нашей же вине — врагами. Однако они говорят о нас только правду. Лаконичную и бесстрастную правду. Причем, независимо от того, хотим мы этой правды или нет. Маленькие спутники нам приданы и преданы, как арабский конь своему седоку. Приходится и нам быть верными своим спутникам, ибо наша жизнь без них просто немыслима...
Речь идет о документах, которые оттопыривают наши внутренние карманы, занимают свои законные места в бумажниках и сейфах, в сумках и шкатулках, в портфелях и шкафах. И в каждом документе — имя, отчество, фамилия, род занятий, образование...
Едва успев родиться и заполучить себе имя, вы становитесь обладателем метрики — первого в нашей жизни документа — и с этих пор... пошло-поехало! Достигаете определенного возраста — паспорт, заканчиваете школу — аттестат, поступаете в институт или на работу — вам дают соответствующие документы, становитесь членом общества охраны природы или кассы взаимопомощи — опять документы! Удостоверения, свидетельства, дипломы, пропуска, членские билеты, обязательно трудовая книжка, а иногда и сберегательная, и все это с вашей фотографией, реже без таковой, но всегда с печатью (круглой, треугольной, овальной, прямоугольной) и, конечно, с подписью или с несколькими подтверждающими, что вы — это вы, и характеризующими ваше отношение к обществу и общества к вам.
Все мы, под луной родившиеся, находимся на строгом учете. А когда по воле «судьбы коварной и слепой» мы отправляемся туда, откуда еще никто не возвращался, учитывается и этот наш последний шаг. Правда, имена некоторых представителей рода человеческого продолжают жить и после смерти их владельцев. Эти имена снова и снова пишутся и читаются на тысячах (а иногда и миллионах) бумаг: значит, носители этих имен сделали при своей жизни что-то запоминающееся. Весьма и весьма запоминающееся. На годы, на десятилетия, на века...
Однако века всеобъемлющего учета не настали одновременно во всех частях мира подлунного. Это может вам подтвердить наш новый знакомый старый Биазурка, который впервые увидел свое имя написанным на бумаге, уже будучи зрелым джигитом с красивыми усами на загорелом лице и острым кинжалом на поясе. Было это в первые годы Советской власти. Тогда, собственно, ни один из граждан отдаленного балкарского селения не смог бы документально подтвердить ни своего имени, ни принадлежности к своему роду. Спустя какое-то время все аульчане, конечно, получили необходимые документы, а пока приехавший к ним на работу доктор решил сделать нечто вроде переписи населения.
Дом Биазурки оказался первым, порог которого переступил непривычный гость. Этот худой человек с маленькой медового цвета бородкой на узком лице смотрел на всех через продолговатые стеклышки, соединенные между собой проволочкой, которая каким-то образом прикреплялась к его переносице. Сероватый картуз с черным козырьком, белая рубаха, перепоясанная тонким ремешком, не новые, но блестящие ботинки и потертый, потрескавшийся саквояж свидетельствовали о том, что доктор — человек опытный, культурный и очень ученый.
Стоит ли говорить, с каким благоговейным уважением приняли доктора, если учесть, что людей столь благородной профессии в прежние времена горцы почти никогда и не видели!
— Дорогие друзья! — сказал гость. — Я приехал к вам, чтобы лечить вас от разных болезней. Но прежде всего нам нужно поближе познакомиться.
— Да будет ваша работа приносящей радость! — степенно откликнулся отец Биазурки, старый Заурбек.
— Да поможет вам аллах в вашем богоугодном деле, — добавила мать Биазурки и поспешила на кухню.
— Ну-с, начнем вот с этого джигита, — доктор обратил свой взор на Биазурку, стоявшего навытяжку у двери и смотревшего на гостя немигающими глазами. — Скажи-ка, братец, свою фамилию, имя, отчество.
— Доммаев Биазурка, Заурбеков сын, — громко выпалил молодой горец и с великим восторгом стал следить, как перо в тонких длинных пальцах доктора задвигалось и побежало по белой, как молоко, бумаге, оставляя за собой след, подобный крупным стежкам черной нитки.
— А теперь, дружок, год, месяц и число твоего рождения.
Биазурка смутился. Такого вопроса он никогда не слышал и не ожидал услышать. Он застенчиво потупил взор, словно крепко провинился перед доктором. Затем жалобно посмотрел на отца, потом на мать, которая только что вошла с чашей айрана.
Задумались и родители. Заурбек нахмурил брови, как в минуту, когда нужно принять какое-то важное и окончательное решение. Наконец он кивнул бийче[1].
— Скажи ты.
— Неудобно мне вмешиваться в разговор мужчин, — возразила она. — Лучше говори сам.
— Кому, как не тебе, лучше всех знать, когда родился твой сын, — настаивал Заурбек. — Скажи, не стесняйся.
— Да разве упомнишь! Ведь это было так давно, — вздохнула бийче. — Хотя, постой! Разве Аслан-эфенди не сделал тогда пометки в своем китабе?
— Ха-ха! — развеселился вдруг отец Биазурки. — Твой эфенди два с лишним года как удрал в Тюрк[2]. Теперь он там только и делает, что размышляет о дне рождения твоего сына! Постарайся вспомнить сама...
— Вспомнила! — почти закричала она. — В тот год Даутбиев сын, сильно пьяный, поссорился с приезжим приставом и застрелил его. А сам скрылся, и с тех пор о нем ничего не известно. А за день до этого Хауалият родила двойню. Оба мальчики...
— Да при чем здесь Хауалиятовы! Твой-то когда родился?
— Подожди, не перебивай! Твоя мать, да будет рай пристанищем ее души, молоко ей еще носила. А после, когда у малышей стали прорезываться зубки, Хауалият приходила ко мне просить кукурузы, чтобы в честь этого события сделать жырна́[3]. Полную чашу дала я ей из того запаса, что хранился у нас на семена. И деревья в саду уже цвели...
— Ты что-то, женщина, не о том толкуешь, — махнул рукой Заурбек. — Наш-то родился, когда снег был. А ты «деревья цвели»!
— А я и не говорю, что наш весной родился. Но меньше года еще оставалось. А лето было очень засушливое, и трава на пастбищах выгорала...
— Точно, — подхватил Заурбек. — Еще бычок Даутбия по недосмотру Далхата свалился со скалы и подох. Нашли его на другой день, когда туша уже раздулась.
— И Даутбий вместе со своим зятем до полусмерти избил бедного Далхата, младший братишка которого еще выхватил кинжал и кинулся на этих зверей. Обоих ребят потом арестовали и увезли в Сибирь. Так и не вернулись, несчастные, обратно.
— Известная история, — хмуро заметил Заурбек. — А через несколько месяцев чуть не засудили сына кумыка — жестянщика. Помнишь этого парня, который так хорошо говорил по-русски?.. Он все хотел спасти Далхата с его братишкой. Друг им был.
— Конечно, помню. Сын жестянщика в одно время был в Нальчике толмачом у большого судьи.
— Перед последней поездкой в Нальчик он к нам заходил...
— И еще хвалил мой сыр и желал, чтобы у меня родился крепкий здоровый джигит. Вот... — торжествующе возгласила мать Биазурки.
— Тихо, тихо, тихо, женщина! — осенило вдруг Заурбека. — Сейчас, сейчас... Вернулся сын жестянщика на третий день после рождения Биазурки. Мы встретились с ним в кузнице у Ахмадьи, и он рассказывал, как был на байраме у своих русских приятелей, которые отмечали первый день века! Точно так и сказал: «Первый день века!» А мы его не очень хорошо поняли и попросили объяснить. Мороз еще такой сильный был... Сколько дров я сжег у нас в доме! А ехать от Нальчика в наш аул верхом, да и на арбе тоже ровно два дня!..
— Пиши, доктор. Скорей пиши, — с волнением заговорил до сих пор молчавший Биазурка. — Я родился первого января тысяча девятьсот первого года.
Доктор деловито проставил сведения напротив имени Биазурки и посмотрел на Заурбека:
— А теперь начнем выяснять день, месяц и год рождения уважаемого тамады. Ну... хотя бы только год.
Заурбек съежился и обмяк, как горец над трупом своей единственной лошади. Он шумно вздохнул и, положив огромные руки на стол, тихо сказал:
— Пиши, доктор, пиши. Мы, старые люди, жили в те старые, аллахом проклятые времена, когда нас знали не по бумагам, а вот по этим самым рукам. А потому годом своего рождения я считаю тысяча девятьсот семнадцатый.
— Но, позвольте, — слабо запротестовал доктор, — отец не может быть моложе собственного сына...
— Может, ты и прав. Не пристало мне, простому крестьянину, спорить с ученейшим доктором. И все же счет своей жизни я веду с семнадцатого года. Пиши так.
Первая роль
В заоблачном ауле курсанты Ленинского учебного городка готовились к своему первому спектаклю по программе агитпохода.
Комиссар Сафар ходил по саклям и, горя очами, пояснял старикам новую форму деятельности Советской власти, именуемую «культурным делом».
Старики важно поглаживали бороды и молча слушали комиссара, как пророки, за которыми последнее слово. Но последнего слова не говорили. Они были мудры и полагались на коран, который не упоминал о «культурном деле», стало быть, не поощрял его, хотя и не осуждал.
Комиссар Сафар положился на революционный риск, поддержанный молчаливой мудростью аксакалов.
— Держись, Магомет, — сказал комиссар, положив руку на плечо главному артисту. — Этот день останется в памяти аула, хотя сейчас никто об этом и не подозревает.
— Меня убьют, Сафар, — сказал артист.
— Если ты хорошо сыграешь свою роль! — возразил комиссар. — Неужели ты не хочешь умереть за революцию? Или ты не джигит?
Артист печально посмотрел на свежий шрам, изуродовавший щеку комиссара, которому смерть за революцию была не страшна. Артист вздохнул — ему стало совестно и страшно: он не умел играть плохо.
Белые гребни далеких гор окружили аул. Серые облака дремали, прижавшись к утесам. А в теснине пробивалась через камни неуемная горная река. Она рвалась на равнину и неистово кипела, заполняя зловещим гулом все ущелье. Спокойное предвечернее солнце играло радугами над кипящей рекой.
— Посмотри, Сафар, — бодря самого себя, сказал артист, — природа позаботилась об оформлении нашей сцены. Не плох фон. А?
— Художник — что надо, — одобрил Сафар, — лучше не нарисуешь. Возьмем себя в руки, Магомет! Революция не терпит трусов!
Юные горцы носились по аулу и скликали правоверных на зрелище, которого сроду еще никто не видел.
Старый мулла не одобрял богопротивных лицедеев, но любопытства не превозмог. Правоверные молча кивали головами или снисходительно улыбались, слушая его беспомощную и неубедительную агитацию.
А когда появилось несколько уважаемых аксакалов, осмелели и те, кто никак не решался идти на богопротивное действо.
Старики заняли свои места. Расселись, подстелив под себя бараньи шапки, и юные горцы. Самые старшие зрители вели между собой неторопливые беседы, впрочем, с нескрываемым нетерпением поглядывая на большую скатерть, несомненно реквизированную у какого-то богача, — так ему и надо.
А за скатертью суетились молодые люди, приехавшие из Нальчика. Их называли странным и совсем непонятным словом «артис».
И вот когда «артисы» закончили свою подготовку, перед утомленными ожиданием зрителями с непродолжительной речью выступил комиссар Сафар. В его речи часто повторялось это мудрое слово «артис» и, того хуже, — труднопроизносимое и для самого Сафара слово «спектакль».
Комиссар Сафар высказался, махнул рукой и большая скатерть, распавшись надвое, поползла в разные стороны.
За скатертью белели гребни гор, серые облака прижимались к утесам, а спокойное предвечернее солнце играло радугой.
Перед зрителями стоял толстый бий, значит — враг, такой толстый, каким может быть только очень богатый человек, сожравший не одно стадо баранов.
На серебряном поясе богатого бия сверкал дорогой кинжал. Но сильнее кинжала сверкали его злые глаза, излучавшие яд ненависти.
Вот он расхаживает, этот бий, расхаживает, поскрипывая добротными сапогами, купленными не иначе, как в Нарсане, злобно кричит на молодого батрака, одетого в лохмотья, и грозится заколоть его кинжалом тут же.
Но молодой батрак, судя по всему, был не из пугливых. Он довольно громко возражал бию, говоря о справедливости, честности и равноправии, отчего бий впадал в бешенство и, придерживая непомерное брюхо, грозно наступал на дерзкого бедняка. Глаза его были полны ярости и гнева, а голос устрашающе хрипел.
Доселе молчавшие зрители стали заметно волноваться.
— Кончилась ваша власть, пауки-кровопийцы, — бросил в лицо богачу дерзкий батрак. — Натерпелись мы! Теперь настал наш черед! И земля, и вода, и пашни, и луга теперь наши. Они обильно политы нашим потом, значит — они теперь наши! Мы теперь хозяева жизни! Долой мировую буржуазию!
— Молчи, голодранец! — возражал бий. — Я кормлю тебя и одеваю, ты должен быть мне благодарен!
— Нет! — кричал бедняк. — Ты сам кормишься моей кровью и моим потом! Ты присваиваешь мою прибавочную стоимость! Ты сосешь соки из меня два года!
— Верно говорит юноша! — тихо, но строго промолвил самый мудрый аксакал, повернув голову к соседу. Сосед так же степенно поддержал его.
Краткая беседа двух самых уважаемых людей отворила страсти, успевшие накопиться в справедливых горских сердцах.
Страсти вырвались наружу:
— Правильно говорит!
— Верно говорит!
— Столкни ты его с горы, пусть катится до самого потока! Зачем переводить слова?
Радостью победы запела душа артиста. Грозные окрики толпы загнали его на самую вершину Царства Перевоплощения. Вчерашний батрак, он чувствовал классовую ненависть к толпе, ту самую ненависть мировой буржуазии, о которой рассказывал ему политически подкованный комиссар Сафар, но которую он раскусил только сейчас.
— Исчезни прочь, грязная собака! — заорал он, выхватив кинжал, чего делать не полагалось по ходу действия. — Я сверну вас всех в бараний рог, проклятые голодранцы!
Джигиты повскакивали с мест и схватили рукояти своих кинжалов.
— Что тут творится, джамауат? — величественно встал над народом самый мудрый аксакал. — Эй, джигит, не будь трусом да вспори ему, этому богачу, брюхо, набитое салом!
Гнилое яблоко угодило артисту в спину. За яблоком полетели камни, а палка огрела его по плечу, рука выронила клинок. Это было уже слишком опасно. Комиссар Сафар вскочил с места и поднял руки:
— Что случилось, джамауат? Или вы совсем лишились разума?
Лучше бы он этого не говорил. С задних рядов на сцену с визгом рванулся молодой джигит:
— Правоверные! Комиссар на стороне богача!
И, сверкнув кинжалом, вспорол брюхо ненавистного бия. Но не поганая кровь богатея хлынула из вспоротого брюха и не мерзкое сало, а понеслись из него пух да перья.
Джигит, брезгливо дернув орлиным носом, досадливо сунул кинжал в ножны.
Комиссар Сафар, мигом убедившись, что подушка была достаточно толcта, дружески обнял джигита:
— Не огорчайся, брат! Твой кинжал еще пригодится в борьбе с мировой буржуазией! Ты выдержал испытание.
И тогда самый мудрый аксакал встал рядом с Сафаром.
— Не нужно волноваться, — негромко сказал он. — Эти джигиты показывают события, которые совсем недавно были и на нашей земле. Показывают, чтобы молодые знали, а старые помнили. Доброе это дело.
Отвязывая распоротую подушку, артист нехотя спустился с вершины Царства Перевоплощения. По пьесе полагалось еще целых два отделения, в которых батраки побеждали ненавистных буржуев. Но кто станет ждать, когда можно сразу.
Зрители и артисты молча смотрели друг на друга. Комиссар Сафар начал хлопать в ладоши. И аул загремел от ударов могучих, тяжелых рук. И, говорят, не слышно было дальнего гула горной реки, ибо ладони гремели как могучий камнепад.
Над горами еще алел нежный отсвет заходящего солнца. А на другой стороне неба начали мигать бледно-желтые звезды. Слабый ветерок прошел по занавесу легкой волной.
— Что ж, для начала неплохо, — сказал артисту комиссар Сафар. — Это трудно начать. А потом — пойдет, если ты революционный артист, а не бурдюк с кислым айраном. В Верхнем ауле стреляли в артиста и чуть не убили. Я тебе не хотел рассказывать, чтобы ты был смелее. Но поверь мне — унесли по-настоящему раненного, истекавшего настоящей, собственной кровью!
А артист остывал от небывалого счастья, рассеянно слушал комиссара и начинал робко понимать, что велик не только перед бесстрашным комиссаром Сафаром, но, возможно, даже и перед самим пророком...
Поделиться книгой: