Вторая жизнь Арсения Коренева. Книга вторая.

— Да, Наташка в политехническом учится. У неё с детства склонность к точным наукам, хочет стать инженером-конструктором. В отца, наверное, — поморщилась она. — На потоке их вообще всего две девочки на сорок студентов… А я сегодня пораньше встала, её любимый пирог с земляничным вареньем испекла в духовке, думала, в субботу приедет. А на работу утром прихожу – Наташка звонит. Говорит, что не сможет приехать, они с агитбригадой на выходные отправляются в лыжный поход по ближним к Пензе районам.

— Моя мама тоже часто пироги печёт, знает, что я их обожаю.

— Да? — Шустова покосилась на меня. — И земляничные обожаете?

— Мама всё больше яблочные печёт, мясные тоже, пирожки с капустой и яйцом… Но однажды с земляникой делала, правда, со свежей, специально на Центральном рынке купила. Не любительница она по полям бродить.

— А знаете что… Я ведь одна-то пирог не съем, задним числом уже сегодня подумала. Что надо было на работу захватить, угостить коллег. Не пропадать же пирогу и моим трудам, в самом деле. Если вы сильно не спешите, давайте подниметесь ко мне, я вас чаем с пирогом угощу. И ещё с собой дам. Обещаю сильно не задерживать.

От такого предложения я пришёл в некоторое замешательство. Меня реально просто пригласили чайку попить с пирогом или в этом приглашении кроется нечто большее? Но здраво рассудило, что отказаться – значит проявить своего рода трусость и даже неуважение к женщине. Тем более в самом деле мне спешить было некуда. Представил своё возвращение в холодную квартиру. Первым делом приходится включать подключённый к газовой системе АОГВ[3]

— Хорошо, Ольга Марковна.

Я улыбаюсь и киваю, отчего с кепки ссыпаются снежинки, пролетая вниз пушистым водопадом.

— Вот и славно, — улыбается она в ответ. — Только давайте с вами договоримся, что в неофициальной обстановке можете обращаться ко мне без отчества.

— Договорились… Ольга.

Мы идём, сверху падает лёгкий снежок, поскрипывая под ногами при каждом шаге, а в голове крутится голос Майи Кристалинской.

А снег идет, а снег идет,
И все вокруг чего-то ждет.
Под этот снег, под тихий снег,
Хочу сказать при всех.
Мой самый главный человек,
Взгляни со мной на этот снег -
Он чист, как то, о чем молчу,
О чем сказать хочу…

Вскоре мы оказались перед двухэтажным кирпичным домом с покосившимся палисадом, где из-под снега торчали засохшие стебли каких-то растений. В палисаде имелся проход к подъезду, над которым светила лампа в жестяном абажуре, формой напоминавшего шляпу китайского рисовода.

— Вот здесь я и живу, пятая квартира на втором этаже, — сказала она и посмотрела на меня с лукавым прищуром. — Ну что, не передумали? Тогда вперёд!

У неё дома довольно уютно, чувствуется женская рука, которой так не хватает в моём холостяцком жилище. Мне предлагается вымыть в ванной комнате руки, что я и делаю, заодно оценивая, что тут имеются ванна с душем и раковина умывальника, причём с горячей водой благодаря находящейся на кухне газовой колонке.

Ольга накрывает в зале, заодно включает телевизор – этот непременный атрибут вечерних чаепитий обладателей телевизионных приёмников. Впрочем, это не совсем чаепитие, потому что пока я смотрю историко-документальную передачу «Наша биография. Год 1921-й», хозяйка жарит на сале картошку.

— У вас молодой организм, вам нужно хорошо питаться. А чай от нас никуда не убежит, — комментирует она свои действия.

Через двадцать минут передо мной уже стоит тарелка с горкой аппетитно пахнущей картошечки. Себе она положила немного, наверное, блюдёт фигуру. После картошки под маринованные огурчики наконец дело доходит до чая с пирогом. Чаёвничаем мы уже под 1-ю серию художественного телефильма «Обычный месяц». Традиционно скучная производственная мелодрама, под которую хорошо засыпать. Не вытягивает даже Кирилл Лавров в главной роли.

А пирог хорош, оцениваю его я, отправляя в рот очередной кусок. Пожалуй, Шустова печёт не хуже моей матери, готов это признать.

— Пирог просто восхитительный… Кстати, смотрю, у вас неплохая книжная подборка, — говорю я, кивая в сторону книжных полок. — Вальтер Скотт, Виктор Гюго, Александр Дюма, Чарльз Диккенс… Это вроде бы подписные издания?

— Подписные, — соглашается Ольга, проследив за моим взглядом. — Была возможность – я и брала. Можно сказать, пользовалась служебным положением.

Она улыбается с таким видом, мол, а кто бы на моём месте поступил иначе?

— Это я больше для дочери брала, хотя тоже люблю порой зимним вечером с какой-нибудь книгой забраться в кресло с ногами, прикрывшись пледом, включить торшер и под чашку ароматного индийского или цейлонского чая не спеша листать страницы.

— Да вы романтик… Ольга, — приподнимаю я брови.

— Вы так считаете… Арсений? — копирует она меня, произнося моё имя после небольшой паузы.

Мы в унисон улыбнулись, и я почувствовал, что если между нами и оставался какой-то ледок как между начальником (пусть даже временным) и подчинённым, то теперь он окончательно растаял.

— Ещё чаю? — спрашивает она.

— Эм-м-м… Пожалуй, хватит, а то и картошка, и пирог…

Я вздыхаю, встаю и произношу сакраментальную фразу:

— Спасибо вам большое за угощение. Что ж, пойду, пожалуй. Недаром говорится, что гостю радуются дважды: первый раз – когда он приходит, а второй – когда уходит.

— Согласна наполовину, — прищуривается Шустова, подходя ко мне вплотную. — А именно в первой части этой поговорки.

В глазах Ольги я вижу лёгкую поволоку. Совсем лёгкую, едва заметную, но этого хватает, чтобы я всё понял. Беру её за плечи, за эти хрупкие плечи, и чувствую, как по телу этой вполне ещё привлекательной женщины пробегает лёгкая дрожь. Сколь ж у тебя не было мужика, родная? Неужели все пять лет?

Мои губы приближаются к её губам, жадно открывающимся мне навстречу, как цветок распускает свой бутон в первых лучах утреннего солнца. Её глаза закрыты, и я знаю, что этой ночью она будет моей.

[1] Первые в Советском Союзе чипсы появились в 1963 году. Они назывались «Хрустящий картофель Московский в ломтиках». Изначально хрустящий картофель в СССР носил очень странное название: чибсы. Название не прижилось, скорее всего, из-за своей странности, но в официальных документах оно встречалось довольно часто.

[2] Аускультация – выслушивание.

[3]Аппарат отопительный газовый водогрейный

Глава 3

Пробуждение было приятным. Я сначала долго лежал, не открывая глаз, вслушиваясь в чуть слышное посапывание справа от меня. Ольга ещё спала, причём положив свою руку мне на грудь. Я наконец открыл глаза, осторожно, словно боясь ослепнуть от солнечного луча, проникавшего в щель между занавесками. Если светит ярко солнце, значит, снег закончился, а за окном мороз. А как по-другому? «Мороз и солнце, день чудесный, ещё ты дремлешь, друг прелестный…»

Медленно повернул голову направо. Спящая Ольга без миллиграмма косметики на лице походила на девочку-подростка. Впечатление не портили даже чуть заметные складки в уголках красиво очерченных губ.

Я нежно провёл кончиками пальцев по её щеке, и она во сне смешно наморщила носик. Я приподнялся на локте, убрал тёмный локон с её уха. На работе всегда с собранными, как и положено медицинскому работнику, волосами, и в неизменной белой шапочке, сейчас каштановые без единого седого волоска пряди были хаотично раскиданы по подушке. Причём и на корнях седина совершенно не просматривалась. А ведь многие женщины в её годы уже вынуждены корни прокрашивать, маскируя обесцвеченные возрастом волосы.

Ресницы её вдруг затрепетали, будто крылья бабочки, и она открыла глаза.

— Доброе утро, — тихо сказал я, чуть раздвинув краешки губ в улыбке. — Как спалось?

Она тоже улыбнулась, сладко потянулась, зажмурившись, казалось, сейчас ещё и промурлычет. Ах ты ж моя кошечка!

— Великолепно, и во многом благодаря тебе.

Надо ли говорить, что, когда мы познали друг друга весьма, скажем так, тесно, то все эти «ВЫ» ушли в прошлое. Понятно, что если встретимся в стенах поликлиники или больницы, да ещё при людях, то «тыкать» друг другу не будем, но сейчас… Эх, ну и дурак же её бывший, такую бабу променять на какую-то… секретутку! Понятно, что секретарша моложе и наверняка симпатичная, а тут вроде уже приелось в браке с одной и той же спать… Наверное, так и есть, сам когда-то испытывал нечто похожее. Но в любом случае для меня это была невероятная ночь с опытной, зрелой, и при этом весьма привлекательной и голодной до секса женщиной. Всё сошлось в одной точке, как говорят янки – бинго!

И глядя сейчас на её призывную улыбку и озорны искорки в глазах, я почувствовал, что мой детородный орган вновь принимает боевое положение.

— Не хочешь повторить?

Спросил я ради проформы, так как её взгляд был красноречивее любых слов. И началась вторая… или даже третья серия эротического фильма «Двое в постели».

А потом мы завтракали, доедали остатки пирога, который мне так и не суждено было взять с собой. Но я уносил с собой память о сегодняшней ночи и не менее великолепном утре. На сердце было легко, я шёл домой, насвистывая «Как много девушек хороших», и мир казался чудесным, пронизанным счастьем и добротой.

— Здорово, сосед! Ты откуда такой довольный?

Голос свыше заставил меня выйти из мечтательного состояния, когда я уже приблизился к калитке. Я поднял голову и увидел на крыше Петра с пассатижами в руках.

— Здорово! Ты чего это туда забрался?

— Да сигнал приёма с помехами начал идти после вчерашнего снегопада. Вот и зале антенну проверить. А тут, оказывается, изоляция слезла, заменяю вот провод… Откуда чешешь? Или это секрет?

— Да не сказать, что секрет… У хорошего человека ночевал.

— Поня-я-ятно, — расплылся в понимающей улыбке Пётр. — Ну, успехов тебе на этом поприще.

— И тебе Бог в помощь, — ответил я не менее широкой улыбкой.

А у самого в голове всплыли слова Шустовой, сказанные ею перед тем, как она закрыла за мной дверь своей квартиры:

— Арсений, я не буду против, если хотя бы изредка ты будешь появляться у меня.

Да и я не против, если уж на то пошло. Надеюсь, если даже о наших отношениях узнают в больнице или поликлинике, это не станет темой для товарищеского суда, и уж тем более выговора. Мол, заведующая поликлиникой спит с интерном, которой младше её на пятнадцать лет, и что эти отношения несмываемым пятном ложатся на моральный облик строителей коммунизма. Бред, конечно, но таковы уж реалии жизни в СССР, может и пронести, может всё закончиться чуть ли не высшей мерой социалистической защиты. Утрирую, конечно, но исключение из партии/комсомола и «волчий билет» на всю оставшуюся жизнь – вполне рабочий вариант.

— Коренев, вас там в холл просят спуститься.

Старшая медсестра Ядвига Вацловна Ковалевская перехватила меня в коридоре, когда я как раз только что покинул палату после заключительного на сегодня обхода.

— А что там?

— Да не знаю, позвонили мне почему-то, сказали, вас там женщина какая-то ждёт.

Недоумевая, кто бы это мог быть, я спустился вниз. И сразу увидел её. Она стояла сбоку от входа, прислонившись плечом к стене, мяла в пальцах носовой платок. В груди всколыхнулось уже, казалось бы, забытое чувство, я с трудом сглотнул застрявший в горле ком.

Тут Евдокия словно что-то почувствовала, или периферийным зрением среагировала на движение. Наши взгляды встретились, и она, отлипнув от стенки, сделала нерешительный шаг навстречу. Я изобразил на лице улыбку:

— Привет! Ты какими судьбами?

— Привет! — она тоже улыбнулась, распустив в уголках глаз едва заметные лучики морщинок. — А я из Пензы с окончательными результатами анализов. Ты же просил меня снова провериться, помнишь?

— И как? — чуть напрягаюсь я.

— Я снова могу стать матерью, — выдыхает она и теперь очень серьёзно смотрит мне в глаза. — Сеня, откуда ты узнал? Только не ври, я сразу пойму.

А что мне говорить? Правду? Так она её, такую правду, скорее примет за ложь, чем любой другой вариант ответа, хотя бы более-менее правдоподобный.

— Могу я сказать, что это было некое, скажем так, откровение? Словно бы кто-то свыше нашептал мне в уши, что для тебя не всё ещё потеряно.

Она долго и молча смотрит мне в глаза, будто бы пытаясь в их глубине найти ответ на свой вопрос, а я не выдерживаю, улыбаюсь и легонько её приобнимаю.

— Извини, но другого ответа я тебе всё равно дать не смогу.

— Хорошо, — она тоже улыбается, хотя в этой улыбке проскальзывает грустинка. — Пусть будет так. Главное, что меня теперь никто больше не назовёт пустоцветом. Я была у того же врача, что и в прошлый раз, когда он поставил мне диагноз – бесплодие. Он сказал, что проверил проходимость труб, и всё в порядке. И что в его практике это первый подобный случай. Ещё спрашивал, кто мне посоветовал провериться, а я сказала: тот же, кто и выписывал направление.

— И что он?

— Сказал, что хотел бы как-нибудь поговорить с тобой. Я сказала, что ты теперь в Сердобске.

— Да? Ну бога ради, я скажу ему всё то же самое. А если честно, то я рад, что мои предположения подтвердились. Уверен, ты найдёшь себе достойного мужа. Не в Куракино – так где-нибудь ещё. Женщина ты молодая, видная, в самом соку, такие нарасхват.

— Только не у тебя, да? — вздохнула она и, что-то заметив в моём лице, добавила. — Да ладно, не переживай, я же тогда ещё сказала, что ты мне ничем не обязан. Нам обоим было хорошо, я ни о чём не жалею, напротив, благодарна тебе за подаренные минуты и часы счастья.

— А уж как я благодарен тебе… Слушай, ты же на последней рейс в Куракино опоздаешь, — всполошился я, бросив случайный взгляд на настенные часы.

— Ой, и правда! Рейсовый через 15 минут отъезжает, не успею!

Мы оказались в некоем замешательстве. Выход из ситуации был один, и я его озвучил:

— Давай-ка оставайся у меня на ночь, а утром с первым же и уедешь. Или тебе на смену?

— Да нет, я вообще-то в отпуске до Нового года. Как раз подгадала для поездок в Пензу.

— Тогда и говорить не о чем. Жди меня здесь, я освобожусь через двадцать минут, и пойдём ко мне.

— А это прилично?

— Евдокия! — притворно нахмурился я.

— Хорошо, — покорно закивала она, — буду тебя ждать здесь.

Вечером мы сидели на кухне, ужинали макаронами с сосисками, пили чай с печеньями, сушками и карамельками, и разговаривали. Евдокия рассказывала, что в Куракино меня помнят, кто-то поругивает за повесившегося Филимонова, но большинство поминают добрым словом.

— А ты меня вспоминал?

— Ну как же, почти каждый день вспоминаю, — почти не соврал я.

Надо ли говорить, что вечер закончился одной постелью на двоих. Учитывая, что моя партнёрша вполне могла «залететь», я похвалил себя за то, что по возвращении в Сердобск из Куракино на всякий пожарный запасся презервативами, пусть и отечественными. Так что до половины первого ночи, когда мы наконец угомонились, ни я, ни Евдокия ни в чём себе не отказывали.

Утром я проводил её к первому рейсовому, и уже с автовокзала отправился на работу, вспоминая прощальный поцелуй Евдокии у автобуса. Ох и жарким он получился… Наверное, Петро с супругой гадают, чьи это стоны до них доносились ночью через стенку. Надеюсь, у них – а особенно у Натальи – хватит такта не задавать подобные вопросы.

Ну а чего я боюсь-то, в конце концов?! Я человек взрослый, не женатый, кого хочу – того и вожу. Даже было бы странно, живи я затворником. Другое дело, что меня гуляющим с девушкой под ручку никто не видел, так ведь, с другой стороны, декабрь на дворе, не самое лучшее время года для прогулок. Не сказать, что в этом году зима выдалась очень уж холодной, но иной раз не особо-то и погуляешь.

Как выяснилось позже, эта история имела несколько неожиданные и не совсем приятные для меня последствия. На работе в этот день я слегка подзадержался, а когда вышел из больницы – буквально нос к носу столкнулся с Шустовой.

— О, привет, Ольга! Тебя проводить?

Она смерила меня многозначительным взглядом.

— Да ты уж сегодня проводил одну.

Неожиданно! Я на какое-то мгновение растерялся, не зная, что ответить, чем Шустова и воспользовалась.

— Лида, секретарша моя, тебя с утра на автовокзале видела. Провожала в Пензу сестру, а тут, говорит, гляжу, наш интерн с какой-то молодкой целуется у автобуса на Куракино. Я так и поняла, что это твоя куракинская любовь, ты же там два месяца на замене в амбулатории сидел. А я-то, дура старая, навыдумывала себе…

Она грустно усмехнулась. Вот уж действительно, дура. Только не старая, так как женщина она в самом соку. А вот бред несёт, как обиженная соплюшка.