Вторая жизнь Арсения Коренева. Книга вторая.

— Зачем? — тут же спросила Зора.

— Нужно проделать кое-какие манипуляции.

— Я не уйду, — твёрдо заявила пожилая женщина.

Михай пожал плечами:

— Её даже я переспорить иногда не могу. Фаина, идём.

Он взял под руку мать девочки, и они покинули комнату.

— Ладно, оставайтесь, — кивнул я старухе. — Только одна просьба – не мешать, что бы вы сейчас ни увидели.

Та молчала, лишь поблёскивая совсем не старческими глазами, и я воспринял её молчание как знак согласия.

— Лала, повернись на спину, — приказал я больной, и та после некоторой паузы послушно выполнила команду.

Я скинул с больной пошитое из разноцветных кусков покрывало и задрал до уже вполне оформившихся до 2-го размера грудей вязаную кофту, обнажая плоский живот. Старуха что-то пробормотала себе под нос, но я снова ничего не понял. Впрочем, судя по интонации, не совсем для меня приятное. Ну и плевать, лишь бы физически не мешала, а так пусть бормочет, что ей вздумается.

Активировав браслет, кладу правую ладонь на слегка вздутый живот Лалы чуть правее пупка. Закрываю глаза, входя в транс, отрешившись от всего земного. Недуг юной цыганки эхом отразился и на мне, внизу живота появилась тупая, ноющая боль, впрочем, довольно умеренная. Представляю, каково приходится сейчас девушке… Вернее, ещё девочке, которую собираются выдать замуж.

Сейчас же мои переливающиеся всеми цветами радуги «паутинки» исследуют человеческую плоть, и то, что я вижу своим внутренним зрением, меня не радует. Подтверждаются мои худшие опасения – это перитонит. Аппендикс лопнул, и гной хлынул в брюшину.

Сразу вспомнилась ситуация с Паршиным, когда я чистил ему оболочку головного мозга. Здесь придётся делать практически то же самое. Медлить нельзя, неизвестно, когда произошёл разрыв аппендикса, возможно, интоксикация организма продолжается не один час. Боюсь, до больницы не довезём. Или довезём, но будет уже слишком поздно. Да и получится ли хирургам вымыть гной из внутренностей до того, как там начнётся необратимый некроз?

Не теряя времени, я взялся за работу. А оно, это самое время, как обычно, растянулось, будто резина. В какой-то момент я даже поймал себя на мысли, что перестал дышать, будто впавшая в зимний анабиоз рептилия, и лишь усилием воли заставил сделать себя вдох.

Дело шло медленно, но мои «паутинки» подавляли лейкоциты и прочие гноеробные бактерии, заставляя каждую из них моментально сжиматься и испаряться будто под воздействием тысячеградусной плазмы, в то же время не причинявшей вреда внутренним органам пациентки. И лопнувший аппендикс, стручком венчающий слепую кишку, тоже почистим, теперь это будет просто бесполезный и безопасный кусочек плоти. Только когда прозвенел внутренний звоночек и «паутинки» стали таять, теряя свой цвет, я понял, что можно возвращаться в реальность. Хотя нет, ещё одно усилие. Девочке нужен здоровый сон, и я ей его обеспечу.

Вот теперь точно всё! Я открываю глаза – мир вокруг меня медленно плывёт куда-то в сторону. Ещё и тошнота подпирает к горлу… Пытаюсь привстать, но пол подо мной качает, как палубу угодившего в шторм корабля.

— Худо тебе? — словно сквозь вату слышу я голос Зоры. — Это от того, что ты часть хвори моей внучки принял на себя. Я не знаю, что ты сделал, но жара у неё сейчас нет. На-ка, выпей.

Она сжимает моё запястье своими на удивление крепкими пальцами. Я снова открываю глаза, и вижу, как бабка суёт мне в руку кружку с какой-то тёмной, практически чёрной жидкостью.

— Выпей, — повторяет она, — станет легче.

Я подношу кружку ко рту, её содержимое пахнет так, что у меня ком подкатывает к горлу, и кажется, что вот сейчас точно сблюю. Но Зора смотрит мне прямо в глаза немигающим взглядом, и я, словно загипнотизированный, делаю большой глоток этой горькой и тепловатой жижи.

С огромным трудом проталкиваю её внутрь себя. Ещё один позыв, кажется, сейчас из меня всё польётся обратно, но проходит несколько секунд, и я чувствую, как мне становится легче. Но при этом сонливость накатывает волной, и расфокусированным зрением вижу, как старуха подтаскивает какой-то матрас, на который я с готовностью падаю.

— Полежи, — слышу чуть надтреснутый голос Зоры. — Никто тебя не побеспокоит… Что у неё было?

— Аппендицит, перешедший в перитонит, — отвечаю я, отчаянно борясь со сном.

— Не знаю, что такое перитонит, но думаю, что-то не очень хорошее.

— Да уж, опоздай мы на пару часов – и всё могло закончиться трагически.

Интересно, сколько времени я потратил на исцеление? Но мне было лень и руку поднимать, чтобы взглянуть на запястье, и глаза открывать.

— Ты странный, — снова услышал я голос старухи. — Снаружи ты молодой, а внутри – старик. И при этом сила в тебе… Какая-то не от мира сего. Сила, которая помогает лечить. Я вижу, что она у тебя не с рождения. Странно это…

Удивляться её прозорливости у меня не было сил. К тому же она словно бы разговаривала сама с собой, и я решил не отвечать, а вскоре и вовсе задремал.

Очнулся от звука голосов. Открыл глаза, увидел Фаину – мать девочки и Михая. Они вроде бы даже не удивлены, чего это я вдруг решил прилечь.

— Там водитель пришёл, — сказал барон, — беспокоится, куда пропал доктор. Два часа почти ждёт. Зора сказала, что ты вылечил её внучку. Это правда?

— Правда, — ответил я, принимая сидячее положение. — Госпитализация ей уже не потребуется.

Голова не кружилась, не тошнило, слабость была уже не такой сильной, как сразу после исцеления.

— А что у Лалы было? — буквально слово в слово повторил он вопрос старухи.

Я замешкался с ответом. Зора меня опередила, что-то на своём языке сказала барону, и тот закивал, мол, понятно. Любопытно, что же она ему сказал, какой диагноз озвучила? Наверное, я этого уже никогда не узнаю.

Я осторожно, опасаясь потерять равновесие, поднялся на ноги. Да нет, вроде бы устойчиво держусь на ногах. Когда я двинулся к выходу, Михай придержал меня за локоть:

— Спасибо, доктор! Вот, возьми ловэ.

Он вытащил из кармана пачку 10-рублёвок, протянул её мне. Инстинктивно я уже было протянул руку, однако словно что-то меня удержало.

— Нет, извините, я не могу взять деньги, — произнёс я, с некоторым сожалением рассматривая ворох красных бумажек с профилем вождя мирового пролетариата. — Я за свою работу получаю зарплату.

Михай внимательно посмотрел мне в глаза, улыбнулся в бороду и убрал деньги обратно.

— Это ты меня извини. Не хотел тебя обидеть, но не предложить не мог.

— А вы воевали?

Я кивнул на медаль «За взятие Будапешта». Он нежно погладил её пальцами.

— Да, довелось… Добровольцем пошёл в 43-м, с разрешения нашего барона. Наш табор тогда под Краснодаром стоял. Вот там в военкомат я и пошёл. В военкомате, конечно, удивились, первый раз, сказали, видим, чтобы цыган добровольно воевать просился. Но выдали амуницию, винтовку, и вместе с заново сформированной дивизией оказался в составе 2-го Украинского фронта, которым Малиновский командовал. Я его однажды видел, он к нашему комдиву приезжал. Уже в звании маршала. Осенью 44-го в Венгрию вступили, а Будапешт взяли только в феврале 45-го. Там я ранение получил, с тех пор хромота осталась. И там же в госпитале медаль меня нашла. А после демобилизации я отправился свой табор искать. Полгода искал, всё-таки нашёл… Ладно, идём, провожу.

Когда я вошёл в свой кабинет, Шустова с помощью фонендоскопа проводила аускультацию[2] пожилого дядьки с седой порослью на груди.

— Ну как съездили? — поинтересовалась она, вынув из ушей «оливы». — Без происшествий обошлось?

— Всё нормально, — кивнул я. — Девочка простыла, от госпитализации родители отказались. Ну другого я и не ожидал. Дал таблеток, прописал постельный режим и обильное питьё.

Ту же самую версию в более кратком варианте я озвучил и водителю, пока ехали обратно. — Какой-то вид у вас нездоровый, Арсений Ильич, — подозрительно посмотрела на меня завполиклиникой.

— Перенервничал, да ещё укачало по ухабам, всё ещё малость подташнивает.

— Рабочий день у нас в самом разгаре, — бросила она взгляд на часы. — Вы как, в состоянии проводить приём больных?

— Конечно, в состоянии. Спасибо, что подменили.

— Ну давайте я уж с товарищем закончу, а затем вернусь на своё рабочее место. А то меня там уже обыскались, всем я нужна. Да и без обеда осталась, не успела.

Тут у меня в животе так заурчало, что это услышали даже Шустова с пациентом, который не удержался от понимающей ухмылки. Стало жутко неудобно, я даже почувствовал, как мои уши запылали предательским огнём. Когда же пациент покинул кабинет, Ольга Марковна сделал мне предложение, от которого я не смог отказаться:

— Вот что, Арсений Ильич, сбегайте-ка вы по-молодецки в магазин, он тут буквально за углом, возьмите себе и мне по бутылке кефира и «Московской» плюшке. Вот вам деньги.

Я принимаю у неё бумажный рубль, и мчусь в магазин. В молочном отделе в очереди передо мной два человека. Бутылка кефира стоит 28 копеек, итого 56 копеек за две. В хлебном отделе беру две «Московских» по 20 копеек. Итого за две бутылки и две плюшки получается 96 копеек.

Через десять минут я снова в своём кабинете. Шустова снова занята, теперь уже с пациенткой. Выпроводив её, запираем кабинет и начинаем обедать. Хотя обедом наш перекус сложно назвать, но хоть что-то… Сначала я, правда, отдаю своей временной начальнице сдачу – 48 копеек. Та делает попытку отказаться, но я настойчив. Не хватало ещё питаться я за счёт женщины, не в моих это правилах. После этого с наслаждением надавливаю большим пальцев на серединку крышечки из зелёной фольги, то же самое проделывает и Шустова. Стаканов нет, поэтому пьём прямо из горлышка. Не спеша – в коридоре сидят две бабки, им, думаю, торопиться на пенсии особо некуда.

Пока перекусываем, я исподволь разглядываю Ольгу Марковну. Ей около сорока, во всяком случае, она выглядит не старше. Ухоженная, при этом макияж чуть заметен, создаёт ощущение натуральности. Одевается достаточно стильно, особенно по сердобским меркам, украшений по минимуму, но смотрятся золотые серёжки и золотое же колечко на ней органично. При этом обручального кольца я не вижу, впрочем, многие по какой-либо причине предпочитают в браке не носить кольца.

А ведь сейчас, когда Ольга Марковна не изображает из себя строгую начальницу, я понимаю, что она симпатичная, даже чем-то напоминает актрису Наталью Андрейченко. Ещё и сидит, закинув ногу на ногу. Сразу вспомнилась Шэрон Стоун в «Основном инстинкте». Надеюсь, до откровенной смены положения ног дело не дойдёт.

Она ловит мой взгляд, и я, как первоклассник, которого училка застала за разглядыванием её декольте, смущённо отвожу глаза. Блин, моей душе восьмой десяток уже идёт, а я испытываю мальчишеское смущение.

— Арсений, — вдруг говорит она глубоким, бархатным голосом. — Ничего, что я без отчества?

— Ничего, Ольга Марковна, — пожимаю я плечами.

— Всё хочу спросить… Вы в медицину зачем пошли?

Этот вопрос ставит меня в тупик, и я не сразу нахожусь, что ответить. Наконец выдаю:

— По зову сердца, как бы это ни банально звучало. К тому же отец работал на «скорой», и погиб на работе, спеша на вызов. Так что мой выбор – своего рода ещё и дань памяти отцу. А почему вы это спросили?

— Да так, — пожимает она плечами, делает последний глоток и весьма эротично (во всяком случае мне так показалось) слизывает кончиком языка белесую кефирную плёнку с контура губ. — А почему терапия?

Тут уж я пожимаю плечами.

— Тоже, наверное, наследственное, отец тот же факультет заканчивал.

— Понятно… И нравится эта работа?

Похоже, привычка пожимать плечами уже прижилась.

— Пожалуй, что нравится. Особенно когда знаешь, что приносишь людям пользу, а порой и спасаешь им жизни.

— Как на охоте?

— И это тоже, — невозмутимо отвечаю я. — Так на моём месте поступил бы любой, кто хоть что-то понимает в оказании первой помощи.

— Но там же стреляли! Страшно, наверное, было?

— Даже и не знаю, — честно признаюсь я. — Немного, наверное, было.

— Но всё же вам хватило мужества бросить нож в браконьера. Я бы, наверное, не смогла… А девушка у вас есть, Арсений?

Вот это поворот! Я аж поперхнулся последним куском плюшки, которую доедал уже всухомятку ввиду того, что кефир в бутылке закончился чуть раньше.

— А чего это вы, Ольга Марковна, моей личной жизнью заинтересовались? Я вот вашей не интересуюсь…

— Неужто обиделись? — приподняла она брови с невинной улыбкой на губах. — Не обижайтесь, это чисто женское любопытство. Просто такой симпатичный молодой человек, да ещё про него в газетах пишут… Вот и интересно, какая у него девушка? Она ведь должна быть достойной такого парня, верно?

— В данный момент моё сердце свободно, — вздохнул я.

Конечно же, вспомнил Евдокию. Как она там? Надо бы узнать, съездила она на обследование или мои уговоры пришлись впустую. А ведь оставила занозу в моём сердце, ой, оставила…

— Вот и у меня та же история, — вывел меня из раздумий голос Шустовой, смотревшей в окно. — Шесть лет уже как.

— В разводе?

— Ага, — она повернулась ко мне. — Даже вспоминать не хочется. А в прошлом году дочка уехала в Пензу учиться – так вообще одна. Домой иду через силу, даже поговорить не с кем. Вот и сижу на работе с раннего утра до позднего вечера, тут хоть с людьми общаешься…

Это уже из репертуара Калугиной/Фрейндлих, та в «Служебном романе» тоже жаловалась Новосельцеву, что домой тошно идти.

— Так, ладно, что-то я с вами разоткровенничалась, а там люди ждут приёма. Да и меня обыскались.

Этот разговор несколько дней у меня не выходил из головы. Вернувшись в своё отделение, я втихаря стал наводить справки о личной жизни Шустовой. Леночка, с которой я проводил ночное дежурство со вторника на среду, между чаепитиями и постельными утехами на кушетке поведала мне, что муж у Ольги Марковны был не кто-нибудь, а главный инженер машиностроительного завода. И вроде бы как закрутил роман со своей молоденькой секретаршей – полагалась ему помощница по штату. Пять лет назад Шустова об этом узнала и велела муженьку уматывать на все четыре стороны, пока она не настучала его начальству и в партком машзавода. А там запросто за такое могли из партии пинком под зад. Оформили развод, типа не сошлись характерами…

— Ага, через пятнадцать или сколько там лет семейной жизни, — хмыкнула Ленка, откусывая печенюшку. — В общем, развелись, а через год он вообще уехал в Саратов, на какое-то смежное предприятие, тоже главным инженером. А свою секретаршу тут оставил. Она, говорят, истерила – просто ужас.

— Да-а, — протянул я, делая глоток крепкого, ароматного чая. — Недаром говорится, что все мужики сволочи. Ну, за редким исключением.

— Это ты, что ли, исключение? — захохотала Ленка, отчего её крупные груди в разрезе халатика, не стеснённые висевшим на спинке стула бюстгальтером, несколько раз смачно подпрыгнули. — Ой, насмешил… Нет, Сеня, все мужики без исключения – сво-ло-чи! И даже не спорь.

А в пятницу, так уж вышло, я уходил домой один, так как Петро пришлось задержаться. И увидел чуть впереди себя знакомый силуэт в пальто по фигуре с меховым воротником. Это была Шустова, причём её правую руку оттягивала большая и, судя по всему, тяжёлая хозяйственная сумка.

— Ольга Марковна!

Она обернулась, переложила сумку в другую руку.

— Арсений? Здравствуйте!

— Здравствуйте! А я смотрю, вы или не вы… Вам в какую сторону?

— На Горького.

— Это вроде бы в сторону Соловьиной, где я живу?

— Вы на Соловьиной живёте? Тогда да, по пути, только ваша улица куда дальше.

— Ну так давайте я вам помогу!

Я протянул руку, предлагая передать мне сумку. Она в нерешительности помедлила, затем всё же отдала баул.

— Только аккуратнее, там банки с соленьями. Сегодня по случаю у старшей медсестры недорого купила. Как-нибудь с оказией в Пензу передам дочке.

— Она у вас студентка?