Знак бесконечности (СИ)

— Значит, будешь рожать, — сказал он задумчиво. — Понятно.

— А тебе на работу не надо? — вяло огрызнулась я.

— Моя работа, в отличие от твоей, прекрасно работается без моего присутствия. Если что — позвонят.

Федька довел меня до квартиры, переждал очередной мой сеанс общения с ихтиандром, приготовил коктейль («До вечера выпить весь!») и уехал. А я написала Люське, что жду ее в скайпе.

По правде, скайп я ненавижу. И вообще из всех видов общения признаю только личное и письменное. Голос отдельно от его обладателя вызывает у меня необъяснимое чувство то ли страха, то ли отвращения. Поэтому телефонные разговоры — это нечто вроде моей фобии, и по возможности я стараюсь их избегать. А скайп хоть и с изображением, но это мало что меняет. Даже хуже. Вроде бы живой человек — говорит, двигается, рожи корчит… и все равно иллюзия. Но Люська никогда не любила писать, поэтому приходилось терпеть.

Минут через десять пропищал сигнал: Люська вышла на связь. Из лондонской квартиры, чему я была рада — видеть интерьеры Скайхилла совершенно не хотелось.

— Какого черта? — мрачно поинтересовалась я.

— Ты о чем? — удивилась она вполне натурально.

— О Федоре Петровиче.

— А что такое? Только не говори, что он тебя грязно домогался.

Я кратко изложила диспозицию. И о том, как спалилась, и о событиях сегодняшнего утра. Люська отреагировала непечатно.

— Послушай, я просто не хотела, чтобы беременная баба тащила два тяжеленных чемодана. Пусть даже и на колесиках. И ничего более. Но он молодец. Я всегда знала, что он настоящий мужик. Потому что…

— Не начинай! — предупредила я.

— Ладно, уговорила. Значит, тебя на учет поставили? Точно будешь рожать?

— У меня еще месяц, чтобы передумать. Но это вряд ли.

— Слушай, а вообще как ты? — спросила Люська, глядя куда-то в сторону.

— В смысле?

— Ну…

— Знаешь, Люсь, — вздохнула я, — когда Маргарет была беременна, а я, выходит, вместе с ней, у нее тоже был жуткий токсикоз. Врагу не пожелаешь. И я тогда думала: не дай бог у меня такое будет когда-нибудь. А теперь я даже, наверно, рада… немного. Потому что мне так хреново, что все прочие мысли где-то далеко на заднем плане.

Помолчав, Люська взяла с меня клятвенное обещание разговаривать с ней каждый день и обязательно сообщить, если понадобится какая-то помощь. Она была готова даже прилететь, если что.

Так и пошло. Каждый день начинался с позиции «вниз головой над унитазом», потом я ползла по стеночке готовить две ложки жидкой овсянки и разводить коктейль. В десять звонил Федька — узнать, как дела. Если надо было ехать в консультацию или поликлинику, приезжал за мной. Днем я разговаривала с Люськой, но большую часть времени спала. Вечером приезжал Федька, ругал меня за то, что ничего не ем, и безуспешно пытался накормить ужином.

Впрочем, иногда меня пробивало на что-то. Например, однажды страшно захотелось манго, и Федька привез пять штук. Одно я съела с урчанием, остальные пришлось отдать Марине.

А еще были запахи — самый настоящий ад. К примеру, Федьке пришлось расстаться с ароматическим гекконом в машине, после того как меня чуть не вывернуло от вони «тропических фруктов». Зато когда во дворе свалили пропитанные креозотом столбы… Я учуяла запах через открытую форточку, оделась, потихоньку выползла на улицу и почти два часа сидела на лавочке, умирая от наслаждения. Федька, узнав об этом, страшно ругался, а потом принес креозотную щепку, строго-настрого приказав не злоупотреблять, потому что «это яд и канцероген».

Каждый день мне хотелось задать, наконец, вопрос: «Федь, а зачем тебе все это надо?» Я его не понимала, а то, что я не понимаю, обычно меня очень сильно напрягает. Мы расстались больше двух лет назад, причем не друзьями, а… просто расстались. Мысль о какой-то внезапной новой вспышке чувств с его стороны я не допускала в принципе. Сейчас, когда я ждала ребенка от другого мужчины, это было бы… как минимум странно. И все же вопрос этот так и оставался незаданным. Возможно, это был такой физиологический эгоизм беременной самки, которая хочет заботы и защиты, неважно, от кого они происходят.

К концу третьего месяца стало полегче, тошнило только с утра, и я даже начала потихоньку есть. А еще — взялась за проект, поскольку заказчик все-таки меня дождался. Тем не менее, Федька все равно каждый день звонил и примерно через день заезжал.

И вот тут-то меня наконец накрыло с головой.

До этого мне по-прежнему снились кошмары, которые я тут же забывала. И вдруг — вполне так эротический сон. Нет, не по содержанию. Мы очень даже пристойно ехали с Тони верхом по дороге в деревню. Разговаривали, смеялись, переглядывались. Но проснулась я с таким ощущением, как будто это было самое что ни на есть разнузданное порно. Причем, в то утро меня даже тошнить начало с опозданием — видимо, чтобы прочувствовала в полной мере.

Как ни гнала я мысли о Тони, они преследовали меня с настойчивостью маньяка. Воспоминания, воспоминания… Сначала я сопротивлялась. Потом сдалась. Снова и снова пережевывала все, что произошло с седьмого июня по тридцать первое августа. В тысячный раз пересматривала фотографии. Завела на Фейсбуке фейковую страницу с ником Masha Ivanova и курящей жабой на аватарке и пробралась с нее на страницу Тони. Впрочем, там ничего не изменилось. После нашего с ним совместного селфи на фоне памятника Робин Гуду он не сделал ни одной записи.

Когда-то Маргарет целыми днями сидела у окна и смотрела на подъемный мост. Сквозь дождь, сквозь снег. Хотя прекрасно знала: тот, кого она ждет, никогда не придет. Я тоже стояла у окна и смотрела на дорожку у парадной. А когда выходила на улицу, невольно вглядывалась в прохожих…

Хуже всего было по ночам. По идее, природа должна оберегать будущего младенца, на время прикрутив мамаше либидо, но со мной что-то не сработало. И если днем мучили более-менее пристойные воспоминания, то ночью память подсовывала такое, что оставалось только грызть подушку.

Несколько раз я брала телефон и набирала номер Тони. Хотя английской симки больше не было, номер все равно в моем мозгу словно лазером выжгло. Но на кнопку соединения так и не нажала. Если б он хотел, давно бы тебя нашел, говорил такой взрослый и мудрый внутренний голос. А раз нет… значит, и смысла нет.

Как-то в середине октября мы разговаривали с Люськой, и мне категорически не понравилось, как она себя ведет: мнется, не смотрит в камеру, то говорит слишком бодро, то забывает и скисает.

— Люсь, что случилось, скажи уже, — не выдержала я.

— Свет, ты это… ты вообще как? — еще больше замялась Люська.

— Не будет у меня выкидыша, не волнуйся.

— Свет, в общем… Я не хотела говорить, но ты же все равно узнаешь… В общем, Каттнер женится.

Сердце сбилось с ритма — сначала замерло, а потом пустилось в бешеный галоп. Черная ночь вокруг начала прорастать белыми разводами инея… Ногти покрепче в ладони, до крови — всегда помогало…

— На ком? — я удивилась, насколько равнодушно это прозвучало.

— На этой суке рыжей, Эшли. Свет…

— Люсь, не надо. Пусть женится, на ком хочет. Я видела, как он ее лапал, так что…

— Да ты что?! — Люська вытаращила глаза. — И ничего не сказала?!

— А что я должна была сказать? Я как раз перед этим тест сделала. Сидела в холле и думала, говорить ему или нет. Ну и… вопрос снялся сам собой, — обо всем остальном, что тогда произошло, я не сказала бы даже под страхом смертной казни, уж слишком это было стыдно.

— Да… — протянула Люська убито. — А я-то думала, что он…

У меня не было сил продолжать этот разговор, и я поспешила распрощаться. Легла на кровать и уставилась в потолок.

Есть такой анекдот прекрасный. Пессимист говорит: «Ну, хуже уже не бывает». А оптимист в ответ: «Нет, бывает, бывает!»

Вечером приехал Федька. Я открыла ему дверь и снова ушла в спальню.

— Что тебе приготовить? — крикнул он с кухни. — Омлет будешь?

— Нет, — ответила я.

Он заглянул ко мне, посмотрел внимательно, сел рядом, взял за руку.

— Свет, что случилось?

— Со мной. Все. В порядке, — медленно и четко ответила я.

Федька продолжал смотреть на меня

— Он женится, — неожиданно сказала я.

— Кто? — не понял Федька, но тут же сообразил: — А… Ясно.

Передо мной было какое-то мутное пятно, из которого глаз выхватывал то ежик коротко стриженных темных волос, то тонкий шрам на виске, то брови, словно нарисованные кисточкой. «Как глупо…» — крутилось в голове.

— А что, если нам тоже пожениться? — словно между прочим поинтересовался Федька, глядя куда-то в угол. — Наш ответ Чемберлену. Забьем Мике баки.

— Федь, ну что ты несешь? — поморщилась я. — Не смешно ни разу.

— А кто смеется? — он снова перевел взгляд на меня. Абсолютно серьезный взгляд.

— Ты рехнулся? Делать предложение бабе, которая любит другого мужика и ждет от него ребенка. Причем в тот самый момент, когда она узнает, что этот самый мужик женится на другой.

— Если у нее и были еще какие-то надежды, то теперь мужик этот самый для нее окончательно потерян. Поэтому стоит пригасить эмоции и посмотреть на ситуацию здраво.

— Офигеть как здраво! — усмехнулась я. — Федь, у нас с тобой ничего не вышло, когда мы друг друга любили… ну, или хотя бы были влюблены. Тогда между нами ничего не стояло. И никто. Но тебе ничего подобного в голову не приходило.

— Ошибаешься.

— Что, неужели приходило? — ядовито прищурилась я.

— Приходило, но я не об этом. О том, что между нами никого не было.

— То есть? — не поняла я.

— Вероника. Моя жена. Мы никогда с тобой об этом не говорили, но… Знаешь, я такой динозавр-однолюб. Все было банально. Я ее любил, она меня… не очень. Забеременела — поженились. Когда Алиске было три года, встретила другого. Все. Так что наши с тобой отношения — это были такие… обманутые ожидания. Моя вина, конечно, что тут говорить. Ты надеялась, что будет любовь, семья, дети. А я — что ты поможешь мне о ней забыть. Но… вышло то, что вышло.

— И что изменилось сейчас? Ты ее разлюбил?

— Нет. Просто сейчас мы с тобой на равных. И больше никаких иллюзий.

Все это звучало настолько абсурдно, что… действительно было даже здраво. Я вдруг поняла, на кого похож Федька. Вернее, кто напомнил мне его. Сэр Грегори Форестер, последний жених Маргарет. Общее во взгляде, в интонациях. Даже во внешности что-то общее, только Федька лет на десять моложе. Да и сама ситуация в чем-то сходна.

— Ты понятия не имеешь, как сложно растить ребенка одной. У тебя нет постоянной работы. И даже помочь некому. Знаешь, Свет, в одиночестве плохо. Во всех смыслах плохо. Любовь проходит, и если нет других добрых чувств, остается пустота.

— Ты сам себе противоречишь, — возразила я. — Твоя-то вот не прошла.

— Это, наверно, уже не любовь, а болезнь какая-то, — покачал головой Федька. — Язва, которая не дает по-настоящему полюбить другого человека. На этот раз у нас с тобой может получиться. Если не будем ждать друг от друга чего-то нереального.

— И тебя не будет смущать, что в постели я буду представлять на твоем месте другого мужчину?

— Наверно, нет.

— А что ребенок, который будет звать тебя папой, — не твой?

— Нет. И потом у тебя будет достаточно времени, чтобы решить, говорить ему правду или нет.

— Хорошо, а если вдруг пройдет время, и ты все-таки кого-то полюбишь? Не меня? Или я — кого-то еще?

— Такое может случиться в любом браке, разве нет?

Мои аргументы против были исчерпаны.

— Боюсь, что это очень большая ошибка, — сказала я, глядя в никуда, — но… давай попробуем.

Заявление мы подали в самый обыкновенный загс.

— Пятое декабря устроит? — спросила тетка-регистраторша, просматривая график.

Мне вдруг стало жарко, потом словно ветром ледяным подуло.

— А другой даты нет?

— Раньше — точно нет. Я и так иду вам навстречу. Из-за вашего положения. И позже — только тридцатого. Весь декабрь занят.

— Хорошо, пусть будет пятое, — нехотя согласилась я.

— Свет, что не так с пятым? — спросил Федька, когда мы вышли. — У тебя было такое лицо, как будто привидение увидела. Что-то случилось в этот день?

— Не знаю. Вроде бы, ничего. Не обращай внимания, у меня это бывает. Иногда.

Разумеется, ни о чем, что произошло в Англии, я ему не рассказывала. Эта тема — табу. И точка.

Люська мою матримониальную затею не слишком одобрила. Хотя и против не высказалась. Только спросила:

— Не пожалеешь?

— Не знаю, Люсь, не знаю, — вздохнула я. — Ты ведь тоже за Питера без особой любви замуж выходила, сама говорила.

— Свет, ну ты хрен с пальцем-то не путай! — возмутилась Люська. — Не обижайся, но я бы точно за Питера не вышла, если бы была беременна от Роберто. Ладно, давай не будем. Пусть у вас все получится. Когда свадьба-то?

— Пятого декабря.

Что-то такое промелькнуло на Люськином лице, но она тут же улыбнулась.

— Ну вот и отлично. Закажу билет. Питер точно не сможет, у него заседания, а я обязательно прилечу. В конце концов, если б я тогда Федечке не позвонила… Все, молчу, молчу…

— Светлана Николаевна, проходите, пожалуйста.

Я вздрогнула и открыла глаза. В дверях кабинета стояла улыбающаяся докторша лет сорока в узком голубом халатике поверх таких же голубых брюк.

— Вы одна? — спросила она, взяв у меня направление.