Чёрная стая

* * *

На этот раз Войцех оказался у князя Гагарина почти что случайно. Сначала не смог отказать тетушке своего приятеля Дашкова, пригласившей его в ложу, в третий раз слушать «Жар-птицу» Кавоса, которая и с первого-то раза не слишком ему понравилась. После спектакля граф намеревался отправиться домой — ему нездоровилось, от духоты и запаха пудры слегка кружилась голова. Но пошел дождь, и Дашков упросил графа подвезти его до особняка Гагариных. А там уж Войцех не удержался и решил, что составит другу компанию на этот вечер.

У дальнего стола собралось самое оживленное общество. Банк метал его старый знакомец, Новосельцев. Его хладнокровные манеры, надменный взгляд и чуть брезгливо оттопыренная нижняя губа произвели на Войцеха еще более неприятное впечатление, чем в прошлый раз. Банкомет показался ему воплощением неумолимого закона игры, бесчувственным автоматом, составившим состояние на страстях разорившихся глупцов. Шемет подошел к столу, поставил на десятку малый куш — сто рублей. Срезал колоду Новосельцева, проиграл первую карту, но загнул угол, удваивая ставку. Вторая десятка легла налево — он отыгрался. В висках застучало, верный признак, что удача на его стороне. Шемет, не глядя, взял стакан шампанского с подноса подошедшего лакея, дождался выигрыша и уже собирался отойти, забрав деньги, когда Новосельцев остановил его.

— Я слыхал, вы в последнее время не рискуете по-крупному, господин граф, — голос был холоден и насмешлив, — вас так напугал давешний проигрыш?

— Выигрыши меня пугают больше, — пожал плечами Шемет, — пожалуй, мне больше не стоит сегодня играть.

— Отчего же? — рассмеялся банкомет, бросая карты под стол и распечатывая новую колоду. — Я уверен, что бояться вам нечего.

Кровь прихлынула к щекам юного корнета. Шутка граничила с оскорблением, но все еще оставляла ему выбор — играть или уйти.

В толпе зрителей раздался короткий смешок, и Войцех вскинул голову, гневно раздувая ноздри. За спинами мелькнуло бледное лицо, с горящим взглядом серых глаз под густыми дугами бровей. Улыбка промелькнула по узким губам, незнакомец кивнул, словно бы одобрительно, и скрылся из виду, как будто его и не было. Шемет обвел гостей взглядом — никто из них, казалось, не заметил произошедшего. Голова снова закружилась, в глазах на мгновение потемнело. Войцех глотнул воздуха, и повернулся к столу. Он точно знал, какая карта принесет ему удачу.

— Пятьсот рублей на даму пик, — объявил он, подрезая картой колоду Новосельцева и укладывая ее на зеленое сукно перед собой.

Банкомет с каменным выражением лица сдвинул карты. Червонная дама легла налево — Войцех выиграл соника[2]. Загнул угол, удваивая ставку.

— Пароле!

Дама треф ушла налево, и Войцех снова загнул, на этот раз «от транспорта», утроив первоначальный куш.

— Руте! — зачарованно выдохнул Дашков, когда четвертая дама, пиковая, выиграла Войцеху двадцать семь тысяч. Шемет рассеянно кивнул, глядя на банкомета. Тот с невозмутимым видом выкинул карты под стол, и слегка приподнял бровь.

— Продолжим?

— Охотно, — заявил Войцех, распечатывая колоду, — все — на даму пик.

По рядам зрителей прокатился смущенный ропот.

После второй тальи гора ассигнаций и монет на столе выросла до четырехсот с лишним тысяч. По высокому лысеющему лбу Новосельцева катился пот, какой-то юркий невзрачный тип в плохо пошитом фраке и грязноватой манишке подскочил к нему, услужливо поклонившись, и принялся что-то нашептывать на ухо.

— Помилуйте, Петр Терентьевич! — в сердцах воскликнул Новосельцев. — Да таких процентов и Штирх не берет!

— Вы видите здесь Штирха? — усмехнулся Петр Терентьевич. — Я вам хорошее дело предлагаю.

— Ну, граф? — банкомет обернулся к Шемету. — Вы все еще намерены играть, надеюсь?

— Все — на даму пик, — утвердительно кивнул Войцех, — если вы не передумали, сударь.

— Руте, решительно руте, — восхищенно прошептал Дашков, когда четвертая дама снова легла налево. Войцех, словно очнувшись ото сна, поглядел на стол. Среди ассигнаций желтел банковский вексель на шесть миллионов, в руках у довольного Петра Терентьевича шуршала подписанная Новосельцевым закладная на псковскую деревеньку о шести сотнях душ.

Новосельцев оперся на стол, потухший взгляд его блуждал, не находя на чем остановиться, распустившиеся губы дрожали, в уголке рта поблескивала слюна. Войцех взглянул на него пристально и увидел перед собой мертвеца.

— Я был прав, сударь, — твердым голосом произнес он, — мне не следовало сегодня играть. Да и вам тоже.

Он развернулся и быстрым шагом направился к выходу из залы, оставив выигрыш нетронутым на зеленом сукне.

— Шемет! — закричал Дашков, бросившийся за ним вдогонку. — Ты обезумел!

— Возможно, — улыбнулся Войцех, — но в жизни есть гораздо более важные вещи, чем деньги, а Фортуна — капризная возлюбленная. Я, пожалуй, оставлю ей возможность проявить свою благосклонность как-нибудь иначе.

Домик на Крестовском

Развалившись в кресле и устроив ноги в ботиках на обширном столе, заваленном книгами и бумагами, Войцех в задумчивости перебирал приглашения на сегодняшний вечер. Он, собственно, намеревался ответить на все отказом, со всей возможной вежливостью сославшись на непреодолимой силы обстоятельства, но баронесса фон Клюгге, его нынешняя пассия, прислала ему записочку, где в самых резких выражениях сетовала на не вовремя захворавшую тетушку, потребовавшую ее присутствия у своего скорбного одра. Он уж совсем было решил, что поедет туда, где его рады видеть и без приглашения, — на дружескую пирушку в Царское Село, когда слуга доложил о приходе поручика Сенина, его сотоварища по бессрочному отпуску из Лейб-гусарского полка.

— Проси, проси, — встрепенулся Шемет, — да шампанского вели подать, у гостя, должно, с дороги в горле пересохло.

Сенин вошел в кабинет, сверкая золотыми галунами новенького алого ментика с черной бобровой опушкой и белозубой улыбкой из-под лихо закрученных темных усов — предмета легкой зависти Шемета, все еще безуспешно пытающегося придать своему золотистому пушку бравый гусарский вид.

— А я к тебе с просьбой, корнет, — с места в карьер начал Сенин, отдавая должное благородному напитку, — прими приглашение.

Он протянул Шемету плотный конверт без вензелей и печатей.

— Кто такая эта Прасковья Федоровна? — изумился Войцех, проглядев послание. — Мы, кажется, незнакомы.

— Князь Вирский снимает для нее прелестный домик на Крестовском, — улыбнулся поручик, — и даже иногда устраивает там небольшие приемы. Сегодня там будут играть.

— Ты же знаешь, — нахмурился Войцех, — игра меня больше не прельщает. Езжай сам.

— В том-то и дело, что я туда ехать не намерен, — подмигнул Сенин, — я собираюсь преподнести княгине новое средство от одолевшей ее мигрени, и мне нужно убедить ее, что супруг не помешает лечению.

— Вряд ли он вернется оттуда слишком рано, — резонно заметил Войцех, — ты можешь сказать княгине…

— Шемет! — фыркнул Сенин. — Не философствуй. Просто исполни мою просьбу, тебе же не трудно.

— Трудно, — ухмыльнулся Войцех, — очень. Но чего не сделаешь ради друга.

* * *

Домик и вправду был прелестный, хоть и слегка обветшавший. Войцех с трудом отыскал коновязь в темном дворике, обсаженном со стороны улочки старыми липами — задерживаться долго он был не намерен и на извозчиков полагаться не решился.

В тесноватой зале, освещенной вполовину горевшей люстрой, собралось небольшое, но пестрое общество. Князь учтиво встретил юного графа, представил его нескольким сановным гостям и вернулся к зеленому столу, где игра шла под стать этому дому — с приличием дозволенного обществом порока. Войцех поставил сто рублей, проиграл, к своему облегчению, и, сочтя долг перед хозяином исполненным, приналег на дурное шампанское, разглядывая гостей.

Хозяйку, сидевшую в уголке возле печи, он приметил не сразу. Она была красива, хотя и не во вкусе Шемета. Высокая грудь, подчеркнутая скрещенной на лифе голубого атласного платья кружевной косынкой, белокурые волосы, уложенные по-девичьи, большие полупрозрачные голубые глаза, прелестный маленький рот. На ее хорошеньком личике словно застыло выражение легкого удивления и стыдливого смущения. Прасковье Федоровне было никак не больше семнадцати лет, и ее юная свежесть показалась Шемету особенно неприличной в этой заполненной увлеченными игрой мужчинами зале.

Ее присутствие украшало прием, как если бы Вирский выставлял напоказ недавно купленную редкую китайскую вазу. Пожалуй, от самых скабрезных шуток и анекдотов собравшихся оно удерживало. Но скользящие по ней оценивающие взгляды казались Войцеху отвратительнее самых гнусных оскорблений, высказанных вслух. Сочувствия он к Прасковье Федоровне, впрочем, не испытывал. Лишь легкую жалость с оттенком брезгливости. Он пожалел, что пришел, но, верный данному слову, решил остаться, хотя бы до трех часов пополуночи.

— Скучаете, граф? — к Войцеху подошел Михаил Чигринский, молодой дипломат, недавно вернувшийся из Венеции.

— Изучаю нравы, — улыбнулся Шемет, пожимая протянутую руку как спасительную соломинку, — точнее, их упадок.

— Помилуйте, граф! — с деланым удивлением отозвался Чигринский. — Слухами о ваших успехах у дам земля полнится. Вам ли осуждать современный разврат?

— Разврат — это связь с женщиной, которая тебя не хочет, — ответил Шемет. Шампанское ударило ему в голову, вызвав прилив неожиданной откровенности.

— Насилие недостойно благородного человека, — кивнул Чигринский, — но, кажется, тут все по взаимному уговору. Я слыхал, князь увез ее из родительского дома с полного согласия отца, мелкого чиновника почтовой канцелярии.

— Не о том речь, — покачал головой Войцех, — но ведь нередко женщина уступает не чувствам, а выгоде. Разве это не отвратительно?

— С такими взглядами вы никогда не должны жениться, граф, — заметил Чигринский.

— Возможно, — пожал плечами Войцех. — Но, по правде сказать, я вообще не чувствую склонности к семейной жизни.

— И какой же должна быть девица, чтобы вы передумали? — подмигнул Чигринский.

— Сказочной феей, — рассмеялся Войцех, — или принцессой. Не меньше.

Разговор перешел на политику, ожидание неизбежной войны порождало надежду на избавление от позора Тильзитского мира. Войцех, окрыленный открывающимися героическими перспективами, заручился обещанием Чигринского выхлопотать ему вакансию в полку.

Шум голосов прервал их беседу. Вирский, страшно побледневший, ухватив за рукав мундира уланского полковника Зулича, спорил с ним, почти срываясь на крик.

— Вы не можете уйти теперь, сударь! Позвольте мне отыграться! Еще одна талья! Последняя!

— Но, князь, — полковник резким жестом стряхнул с себя дрожащую руку Вирского, — вы же только что говорили, что вам больше не на что играть.

— Поверьте мне в долг, господин полковник, — умоляющим голосом прошептал князь, — если удача еще раз отвернется от меня, завтра я заложу…

— Завтра я уезжаю в полк, — ответил полковник, — а сейчас, сударь…

— Ну, так примите, как ставку, этот дом! — в сердцах воскликнул Вирский.

— Да на что он мне?

Князь обвел присутствующих безумным взглядом.

— Кто из вас, господа, готов поставить пятьсот тысяч против этого дома?

— Со всей обстановкой, князь? — иронически спросил один из гостей, пожилой господин с хищным хрящеватым носом, покрытым сетью лиловых прожилок и блеклыми маленькими глазками.

Вирский взглянул на затрепетавшую при этих словах Прасковью Федоровну и кивнул.

— Со всем, что в этом доме мне принадлежит.

Войцех в волнении сжал руку Чигринского. Прасковья Федоровна тихо вскрикнула, закрыла лицо руками и рухнула в кресла, словно ее поразила молния.

— Вот вам и материал для изучения, — усмехнулся Чигринский.

Но Войцех уже выступил вперед и с ненавистью взглянул в глаза князя.

— У меня нет с собой таких денег, — твердо заявил он, — но словом чести ручаюсь…

— Вашему слову я поверю, граф, — вмешался улан, — ваша репутация безупречна.

— Ну что? — Вирский торопливо схватил со стола колоду. — Кто будет метать?

— Мечите вы, — хмуро ответил Войцех.

* * *

Остаток ночи прошел как в угаре. Червонная дама выиграла Войцеху руте, и гости, пораженные такой неожиданной переменой обстоятельств, торопливо разъехались, едва простившись с новым хозяином дома. Шемет было испугался, что Вирский умчится искать утешения в объятиях жены, но оказалось, что князь не настолько расстроен проигрышем, как можно было себе представить.

В список проигранного входил ворох счетов от модисток и ювелира, из зеленной и бакалейной лавок, обязательства по выплате отступных родителям девицы Кузиной и прочие затраты. Вирский, вполне пришедший в себя после злополучной игры, казалось, был рад избавиться от лишних расходов. Он даже подмигнул Шемету, поздравив его с «удачным приобретением», но встретив холодный взгляд графа, стушевался.

Прасковью Федоровну, по распоряжению Войцеха, унесли в ее покои, и переговорить с ней у него не вышло. Проснулся он дома, с тяжелой после скверного шампанского головой, осушил заботливо поставленный камердинером у изголовья ковш квасу, спросил кофею и провалялся в постели до полудня, размышляя, что делать со свалившимися на него обязательствами.

К вечеру он, наконец, решился и отправился на Крестовский с визитом. Открыла ему мадмуазель Жюстина, француженка лет сорока, состоявшая при Прасковье Федоровне горничной. Прислуги было немного — еще одна горничная девушка, кухарка и дворник, здоровенный мужик деревенской наружности.

Прасковья Федоровна вышла к нему в премилом капоте и чепчике, по-домашнему, чем изрядно смутила графа. На ее лице все еще виднелись следы слез, румянец стыда окрасил бледные щеки, она была чудо как хороша в своем горе.

Войцех, даже не присев и отказавшись от кофею, сообщил «мадмуазель Полине», что она может не беспокоиться относительно своего положения и видов на будущее, которые теперь он считает своим долгом обеспечить, и свободна от каких-либо обязательств по отношению к нему. Девица зарделась пуще прежнего, пролепетала неловкие слова благодарности, залилась слезами и попыталась поцеловать ему руку.

Граф Шемет, изрядно растроганный собственным благородством и слезами юной девы, поспешил откланяться.

* * *

В свете пикантная история получила широкую огласку. Дамы единогласно осудили его поступок, ни на секунду не поверив в то, что корнет не пользуется выгодами своего положения. Баронесса заявила, что ее чувствам нанесено смертельное оскорбление, и уже через неделю после бурного объяснения подарила свою благосклонность заезжему итальянскому тенору. Мужчины, впрочем, были намного более снисходительны.

* * *

Дня через три граф получил коротенькое письмецо, пестрящее ошибками, с настоятельной просьбой приехать. На этот раз кофей был подан, и к нему пирожное. Прасковья Федоровна, мужественно утирая навернувшиеся слезы краем платочка, поведала ему, что для добродетельной жизни она теперь потеряна, но и дальнейшее падение ее ужасает.

Рассказ перемежался вздохами, вздымающими пышную белую грудь, полуприкрытую кружевной косынкой, смущенными улыбками, невинными касаниями нежных пальчиков. Шемет и сам не понял, как получилось, что Полина рыдает у него на груди, а он тихо гладит ее по волосам. Пробудившееся от столь волнующей близости в его молодом и здоровом теле желание несколько умаляло возвышенность обуревавших его почти что братских чувств.

— Ну, полноте, хватит плакать, — пробормотал Шемет, отстраняясь.

Но девушка зарыдала еще горше.

— Я причинил вам какую-то обиду? — испуганно спросил Войцех, решивший, что она почувствовала его невольную реакцию.

— Неужели я вам совсем-совсем не нравлюсь? — спросила она, заливаясь румянцем. И тут же в неподдельном испуге добавила. — Простите за вольность, господин граф.

Взаимные извинения перешли в объяснения и любезности, и Войцех, распаленный изящной стыдливостью и невинной нежностью девушки, довольно скоро перешел к решительным действиям. Она почти не отвечала на его страстные объятия, но уступила, не оказав ни малейшего сопротивления, и даже сама потянула его за руку в спальню, когда стало ясно, что поцелуями он не ограничится.

* * *

Новое положение графу Шемету поначалу вполне понравилось. Свободный от обязательств службы и семейных забот он мог позволить себе не скрывать своего романа. Конечно, о том, чтобы выводить Полину в свет, и речи быть не могло. Но он брал ее на прогулки в парки и сады, водил на дневные спектакли, принимал в домике на Крестовском друзей, проявлявших к хозяйке самое почтительное уважение — словом, давал ей ту толику респектабельности, которую позволяли обстоятельства.

Но уже скоро разочарование все сильнее завладевало им. Войцех, наслышанный о похождениях своих товарищей, прекрасно понимал, как ему повезло, что Мари оказалась его проводницей в мир чувственных утех. Ее любовь, лишенная ложной стыдливости, открыла ему, что даже в самых утонченных наслаждениях нет позора и порока, если их дарят от чистого сердца. Мари научила его отдавать, обладая, открывая для него все новые тайны любви.

На этот раз учителем был он. И Войцех взялся за это благородное занятие со всем пылом юности. Полина, несмотря на то, что прожила под покровительством Вирского почти год, оказалась совершенно неопытна в постельных делах. Но, если после первого сближения ее слезы о «грехе и позоре» показались ему даже трогательными, то после он почти возненавидел князя, поддерживающего в девушке такое убеждение ради порочного наслаждения ее стыдом.

Из раза в раз все повторялось. Прасковья Федоровна уступала его страстным домогательствам, предоставляя ему полную свободу действий, а затем рыдала над своей загубленной жизнью. Войцех, терпеливо и старательно пытался пробудить в ней если не страсть, то хоть какой-то отклик. Но на любые прикосновения и поцелуи, кроме неизбежных, она отвечала испугом и причитаниями «Грех это, непотребство, сударь».

Попытка снять с нее плотную полотняную сорочку привела к приступу судорожных рыданий. Войцех, отчаявшийся успокоить девушку, ушел спать на диван в гостиной, и только подаренное назавтра колечко восстановило между ними мир. С еще большим негодованием она отнеслась к предложению не тушить на ночь свечи.

Войцех с тоской вспоминал, как Мари как-то затеяла с ним игру, заставив его указывать чувствительные точки на ее теле, раскладывая конфеты. Если он ошибался, конфета доставалась ей, если угадывал — она вкладывала ее в рот возлюбленному. О том, где спрятана последняя конфета, он догадался по ее заговорщической улыбке, и она показалась ему самой вкусной, когда он достал ее, не коснувшись ни одним пальцем.