Помоги проекту - поделись книгой:
Мироновна была маленькая старушка, съ худымъ, немножко запуганнымъ лицомъ; но это первое впечатлѣніе смѣнялось другимъ: въ лицѣ оказывался юморъ; глаза, носъ и очертаніе губъ носили на себѣ комическій оттѣнокъ, и вмѣстѣ съ тѣмъ, что-то добродушно-лукавое сказывалось въ сморщенныхъ чертахъ старушки, въ положеніи ея головы и всего тѣла. Головной платокъ ея отъ спанья сбился на-бокъ, и на одномъ вискѣ видѣнъ былъ клокъ русыхъ волосъ съ сильной просѣдью.
На ней надѣтъ былъ капотъ изъ старушечьяго ситца.
Старушка стала въ дверяхъ и, щурясь отъ свѣта, пыталась разглядѣть Телепнева.
— Да зачѣмъ ты встала? — проговорилъ онъ, подходя къ ней: — мнѣ тебя совсѣмъ не нужно.
— Ну, и не нужно, а самъ безъ меня шагу не можетъ сдѣлать. Одѣваться, что-ли, тебѣ?
— Какое одѣваться, я только-что пріѣхалъ.
— Что ты стоишь? — опросила она — учиться, что-ли, хочешь, или внизъ пойдешь?
— То-то я не знаю, проснулся папенька или нѣтъ…
— А ты поди въ бильярдную, загляни потихоньку, — произнесла Мироновна, поправляя головной платокъ. — Что-то тихо внизу было…
— Да, вѣдь, ты спала?
— Ну ужь, и спала, не такъ же спала, чтобъ ничего не услыхала. — Старушка слегка зѣвнула, перекрестивъ ротъ. — Гасить, что-ли, послѣ тебя свѣчу-то? — спросила она, подходя къ столу.
— Нѣтъ, не гаси, мнѣ нужно заниматься, я сейчасъ вернусь, — сказалъ Телепневъ и вышелъ.
Спускаясь съ лѣстницы, онъ уже не былъ въ такой темнотѣ: въ залѣ, на простѣнкѣ, противъ двери въ корридоръ, горѣла лампа и освѣщала часть лѣстницы.
Телепневъ раскрылъ потихоньку большую и тяжелую дверь. Посрединѣ четвероугольной комнаты стоялъ темный бильярдъ, покрытый довольно грязной простыней. Въ двухъ противоположныхъ стѣнахъ сдѣланы были углубленія для диванчиковъ, съ колонками по бокамъ; на одной изъ колоннъ висѣла лампа и необыкновенно скучно освѣщала бильярдную. Отъ входа къ лѣвому углу примыкала дверь, подъ красное дерево; она была притворена.
Когда Телепневъ вошелъ въ бильярдную и сдѣлалъ нѣсколько шаговъ къ двери, она отворилась: вошла пожилая женщина въ длинной, сѣрой кацавейкѣ и бѣломъ чепцѣ. Трудно было бы забыть черты этой старухи. Лицо ея — сухое, съ какими-то жесткими неровностями, покрыто было непріятнымъ лоскомъ. Сдавленный, съ длинными ноздрями, носъ, сжатыя, большія губы и дряблый, острый подбородокъ не скрашивались ни выраженіемъ карихъ, подслѣповатыхъ глазъ, ни линіями лба ц головы. Виски были открыты и выказывали уголъ височной кожи рѣзкой, бѣлой линіей. Волосы на вискахъ были приглажены и зачесаны за уши. Сѣдина сливалась цвѣтомъ съ кацавейкой, въ которую старуха совсѣмъ уходила, выступая скользкой, непріятной поступью.
Женщина эта была бабушка Телепнева. Она подошла къ нему быстро; лицо ея точно передернуло, и глухимъ шепотомъ она проговорила.
— Куда это вы дѣлись, Борисъ Николаичъ? Отецъ вашъ умираетъ, а вы разъѣзжаете.
Телепневъ взглянулъ ей прямо въ лицо и сдержаннымъ голосомъ спросилъ:
— Что съ папенькой?
И, не дожидаясь отвѣта, онъ подошелъ къ красной двери, оставивъ старуху въ нерѣшительной позѣ. Старуха повернулась и пошла за внукомъ. Лицо ея опять измѣнило выраженіе: оно было очень кисло.
Удушливымъ воздухомъ больницы обдало Телепнева при входѣ въ спальню, оклеенную зелеными, тусклыми обоями. Между двумя шифоньерками стояла пустая кровать, и подлѣ нея въ большОнъ и глубокомъ креслѣ, тяжело опустившись, сидѣлъ больной отецъ его. Ему казалось лѣтъ подъ пятьдесятъ. Обвислое, водяночное лицо рѣзко отдѣлялось отъ спинки кресла и точно выглядывало изъ темнаго фона картины. Русые, рѣдкіе волосы падали болѣзненно на виски; голова свѣсилась на грудь. Черты исказились страданіемъ, но онѣ были мягки и тонки. Больной сидѣлъ съ опущенными глазами и тяжело дышалъ. Раскрытый воротъ рубашки поднимался отъ болѣзненнаго сотрясенія груди. Безпомощно и тяжко смотрѣлъ весь образъ этого человѣка въ зеленой комнатѣ, посреди стклянокъ и пузырьковъ, которыми усѣянъ былъ небольшой столикъ, стоявшій около кровати.
Зеленый зонтикъ передъ свѣчой виднѣлся въ глубинѣ спальни. Большое бюро съ часами на верху бросало тѣнь на кресло и на больнаго, и въ этой тѣни все казалось еще мертвеннѣе. Когда Телепневъ вошелъ, часы пискливо, и точно по капелькѣ, пробили три четверти.
Больной открылъ глаза и сдѣлалъ движеніе рукой, какъ бы желая подозвать сына.
Тотъ подошелъ къ креслу, взялъ руку отца и поцѣловалъ.
— Гдѣ былъ? — проговорилъ больной хриплымъ, обрывавшимся голосомъ.
— У товарища, — отвѣтилъ молодой Телепневъ.
Въ эту минуту старуха уже стояла за нимъ и своими карими, подслѣповатыми глазами ѣдко смотрѣла и на умиравшаго сына, и на молодаго внука.
— Вамъ бы, Борисъ Николаичъ — ввернула она: — можно и дома посидѣть, около отца… да, видно, скучно.
Больной поглядѣлъ на нее искоса страдальческимъ взглядомъ и кротко взглянулъ на сына. Минуты двѣ длилось молчаніе.
— Тебѣ, Николя, — начала бабинька, топчась на мѣстѣ: — тяжело приходится въ твоей болѣзни… Когда не видишь никакихъ чувствъ отъ дѣтей, и здоровому человѣку умирать захочется. — И она прошлась по спальнѣ вдоль, немного задѣвъ внука рукавомъ своей кацавейки, и помѣстилась за кресломъ, заслонивъ собой свѣчу съ абажуромъ.
Отцу и сыну было неловко; но ни одинъ изъ нихъ не сказалъ ни слова.
— И вотъ, Николя, — заговорила опять старуха: — я тебѣ при сынѣ говорю: этакъ нельзя распускать дѣвочку. Надо что-нибудь одно: или воспитывать дѣтей, или… — старуха не договорила и опять прошлась мимо внука въ другой уголъ комнаты. — Это ни на что не похоже… Вотъ онъ — (и она указала на молодаго Телепнева) — во все вмѣшивается и такъ ее избаловалъ, что она мнѣ, бабкѣ, ежесекундно грубитъ. Я не хочу дольше терпѣть отъ умничанья Бориса Николаича. Ты мой сынъ, ты этого не смѣешь допустить… ты самъ уважаешь меня, а она нагрубитъ, скверная дѣвчонка, да еще прощенія не хочетъ просить.
И бабиньку опять передернуло. Вся ея фигура, въ углу, казалось сѣрой, ночной птицей. Рукава кацавейки колыхались, наподобіе крыльевъ. Старуха непріятно переминалась на одномъ мѣстѣ. Молодой Телепневъ стоялъ, немного нагнувшись около кресла, и держался правой рукой за спинку его. На лицѣ была видна сдержанная грусть, на лбу появились маленькія морщинки и странная улыбка шевелилась на губахъ.
Больной приподнялъ голову и сильно закашлялся. Кашель этотъ обличалъ страданія печени; удушливыми раскатами раздавался онъ по спальнѣ и, уходя въ бильярдную, разносился по всему дому…
Припадокъ кашля продолжался минутъ десять. Долго послѣ того больной не могъ отдышаться, и на лбу у него выступилъ холодный потъ. Сынъ поддерживалъ ему голову. Старуха въ своемъ углу съ кислой миной ежилась и не двигалась съ мѣста.
— Гдѣ Маша? — спросилъ отецъ молодаго Телепнева. — Что она такое сдѣлала? — прибавилъ онъ шепотомъ.
— Мы на колѣни ее поставили, — проговорила бабинька. — Да развѣ ее этимъ уймешь? Вотъ ты спрашиваешь, Николинька, у твоего сынка, что она надѣлала. Извѣстно, онъ ее всегда будетъ защищать. — Онъ, вѣдь, давно отъ рукъ отбился… въ большіе люди поступилъ, умничаетъ да фыркаетъ старшимъ Этакъ миѣ житья нѣтъ, — заговорила дребезжащимъ, ѣдкимъ голосомъ старуха и начала обдергивать свой чепецъ. — Въ своемъ домѣ хуже горничной дѣвки быть… отъ дѣтокъ твоихъ каждый Божііі день гадости, грубость, своевольство. — Она начала опять переминаться на мѣстѣ.
Больной молча посмотрѣлъ на сына, спрашивая его взглядомъ, что такое случилось.
— Я не знаю, папенька, въ чемъ Маша провинилась передъ бабушкой, — проговорилъ молодой Телепневъ.
Старуха выскочила изъ своего угла.
— Вы не знаете? — вскричала она порывисто. — Вы бы больше дома сидѣли да смотрѣли за вашей сестрицей. Я тебѣ въ послѣдній разъ говорю, Николинька, терпѣть больше отъ этой дѣвчонки не хочу, слышишь — не хочу! — Оборка на чепцѣ бабиньки затряслась, рукава кацавейки разлетѣлись въ разныя стороны. — Пусть онъ приведетъ ее и заставитъ, вотъ здѣсь, при тебѣ, просить у меня прощенья.
Была минута томительнаго молчанія. Трудно было опредѣлить, больше ли физической боли жило въ этоіі зеленой спальнѣ, или накипѣвшихъ душевныхъ страданій!
— Скажи же ему что-нибудь, Николя! — зашипѣла опять старуха, подступая своей скользкой походкой къ креслу больнаго. — Вели сынку привести ее сюда, несли ты ужъ самъ не сможешь ей приказать, такъ хоть Борисъ Николаичъ научилъ бы ее просить прощенья у бабки…
Молодой Телепневъ наклонилъ голову на сторону отца и встрѣтилъ его страдальческое, умолявшее лицо.
Больной изнемогалъ отъ боли, сцена была для него невыносима.
— Боря, — проговорилъ онъ едва слышно — чтожь это такое?.. Господи!.. — И онъ упалъ на сшшку кресла. Готовился опять припадокъ страшнаго кашля.
Старуха не унялась.
— Такъ вы не вѣрите мнѣ! — Она взяла внука за бортъ сюртука, съ кошачьей уверткой. — Выдумаете, что я вру?
Юноша выпрямился и отвелъ ее рукой.
— Чего вы отъ меня хотите, бабушка? — заговорилъ онъ голосомъ, въ которомъ была и горечь, и сдержанныя молодыя слезы. — Я не знаю, что сдѣлала Маша…заставлять ее просить у васъ прощенья не буду, и при папенькѣ говорю, что я не дамъ вамъ забивать мою сестру… А если она виновата, вы сказали бы мнѣ про это не здесь… Папенька слишкомъ страдаетъ: надо его хоть немного пожалѣть…
— А!.. Вы меня носомъ тычете, что я отца вашего морю!.. Что же мнѣ остается? вонъ бѣжать!.. — И, прокричавъ это сиплымъ, удушливымъ голосомъ, бабинька повернулась и почти бѣгомъ выбѣжала изъ спальни.
Больнаго всего потрясло; онъ поднялся, хотѣлъ что-то сказать и разразился кашлемъ еще сильнѣе, чѣмъ въ первый разъ.
И долго послѣ того, какъ раздался послѣдній раскатъ этого кашля, въ умахъ сына стоялъ все одинъ звукъ, — безконечный, доводящій до холодной тоски.
Поддерживая голову отца, молодой Телепневъ опустился на колѣни.
— Боря, — проговорить больной: — не серди ты ее, ради Бога: ты, вѣдь, знаешь, каково мнѣ… — и рука его обняла шею сына съ судорожной нѣжностью… — Ты у меня славный…
Па глазахъ сына были слезы.
— Папенька… — могъ только проговорить онъ, цѣлуя бѣлую, болѣзненно-прозрачную руку больнаго, — я знаю, что она мучитъ Машу… Сестра добрая дѣвочка… И какъ ей не грѣхъ тревожить васъ…
На этихъ словахъ онъ поднялъ голову и съ какимъ-то особымъ одушевленіемъ откинулъ волосы назадъ.
— Развѣ можно прощать такія вещи?! — вырвалось у него.
— Ахъ, полно, Боря, оставь! — произнесъ больной. — Сходи къ сестрѣ, что тамъ у нихъ? Успокой меня, — выговорилъ онъ и просительно смотрѣлъ на сына. Тяжелое дыханіе его раздавалось по комнатѣ.
Молодой Телепневъ молча всталъ, поцѣловалъ руки отца и проговорилъ:
— Я иду, папенька.
Когда онъ притворилъ за собой дверь спальни, въ бильярдной ему пришлось опять столкнуться съ бабинькой: онъ измѣрилъ старуху съ ногъ до головы и прошелъ мимо ея смѣлой походкой.
Бабинька была не одна; она говорила шепотомъ съ мужчиной, въ сѣромъ фракѣ, сѣромъ жилетѣ и сѣрыхъ панталонахъ; лицо этого господина было также сѣрое; сѣдые, плотно стриженые волосы и бакенбарды, покрывавшіе щеки почти вплоть до носу, придавали этому лицу звѣриный видъ; сѣрые глаза смотрѣли упорно и жестко изъ-подъ сѣрыхъ же бровей. И бабинька, и сѣрый господинъ очень похожи были на хищныхъ ночныхъ звѣрей… Они стояли, облокотись о бильярдъ; подлѣ нихъ, въ довольно-почтительной позѣ, помѣщалась толстая и грязная женская фигура, точно колбаса, перехваченная вверху веревочкой. Рябыя щеки выпятились впередъ; носъ смотрѣлъ животненно и вмѣстѣ съ толстыми губами какъ нельзя больше шелъ ко всему корпусу. Почти лысая голова ничѣмъ не была покрыта; желтые глазки искрились и проявляли желаніе заглянуть всюду, если можно. Потасканная шаль покоилась на плечахъ этой тучной особы, а изъ-подъ шали виднѣлось желтоватое платье.
Старуха Телепнева указала головой на внука сѣрому господину, и когда дверь бильярдной затворилась, прошептала:
— Видѣли, Григорій Иванычъ, каковъ молодецъ? Онъ хоть бы поклонился вамъ!… Силъ никакихъ нѣтъ… Отца въ гробъ кладетъ, — и голосъ бабиньки началъ принимать оттѣнокъ кислой жалости, сквозь которую слышна была злость. — Посмотрите-ка на Николиньку, какой сейчасъ припадокъ былъ; я думала, кончается.
Сѣрый господинъ взглянулъ изъ-подъ своихъ звѣриныхъ бровей на красную дверь спальни и промычалъ что-то.
— Вѣдь, этакихъ скверныхъ дѣтей свѣтъ не производилъ! Вотъ Амалія Христофоровна, съ дѣвчонкой возится — просто каторга.
Та кивнула, испустивъ вздохъ.
— А все слабость отцовская… — Старуха не договорила: изъ спальни послышался раскатъ кашля, который заставилъ всѣхъ вздрогнуть.
— Ахъ, Боже мой! пойдемте къ нему, Григорій Иванычъ, — пропищала бабинька: — вотъ они его какъ уходили.
Амалія Христофоровна, выразивъ на рябыхъ щекахъ своихъ нѣкоторое сокрушеніе, проползла также въ дверь спальни.
Наверху, противъ комнаты Бориса (такъ мы будемъ называть молодаго Телепнева), была другая дѣтская, такого же размѣра. Онъ быстро вошелъ въ нее. На порогѣ бросилась къ нему дѣвочка лѣтъ десяти и обняла его. Это было такъ порывисто, что Борисъ опустился на низенькій диванъ, занимавшій, какъ и въ его комнатѣ, двѣ стѣны…
Дѣвочка вся дрожала. Борисъ началъ ее цѣловать.
— Голубчикъ мой, Машенька! — говорилъ онъ тихо, смотря ей въ глаза.
— Ничего не было, Боря, — вдругъ произнесла она: — ей-богу ничего… — И поднявъ головку, дѣвочка обвила руками шею брата.
— Вѣрю, голубчикъ, вѣрю. Не бойся ты ихъ…
— Я знаю, я не боюсь, — шептала онъ сквозь слезы. — Мнѣ что… Бабушка, вѣдь, чай, папѣ насказала? — И лицо Маши при этомъ вопросѣ подернулось тревогой.
Дѣвочка была прекрасна. Въ ней поражало сходство съ братомъ; но всѣ черты, всѣ формы сложились изящнѣе, чище, привлекательнѣй. Синіе глубокіе глаза съ длинными рѣсницами, овалъ лица, губы, носъ — все просилось на картину. Въ такихъ дѣвочкахъ красота никогда не умираетъ. Закинувъ свою темнорусую головку съ густыми, крупными локонами, Маша точно не могла наглядѣться на брата.
Комната, гдѣ сидѣли братъ съ сестрой, была перегорожена ширмами. За ними виднѣлась бѣлая кроватка съ пологомъ, въ углу кіотъ съ лампадой, а въ простѣнкѣ, между окнами, небольшой туалетъ розоваго дерева; на немъ горѣла свѣча.
— За что же она на тебя взъѣлась? — сказалъ Борисъ, цѣлуя сестру въ голову.
— Это все та… толстая, — отвѣчала Маша, немного успокоившись. — Я сидѣла, училась; она мнѣ говоритъ: «ступайте къ grand maman, она проснулась, поцѣлуйте у ней ручку»; а я не пошла, мнѣ дочитать хотѣлось… да и зачѣмъ я пойду къ бабушкѣ? — Ребенокъ произнесъ эти слова съ такимъ выраженіемъ, что Борисъ нѣсколько времени, и довольно внимательно, смотрѣлъ на нее.
— Ну, толстая и накинулась на меня; тутъ пришла бабушка… Я ее ничѣмъ не обижала, а она закричала: «проси прощенья». Въ чемъ бы я стала прощенья просить, скажи ты мнѣ, Боря?
— И не проси, Маша, если чувствуешь, что невиновата, — проговорилъ онъ.
— А что папа?
— Она его растревожила.
— Очень, Боринька, очень?
— Очень, голубчикъ.
Произошло молчаніе. Дѣвочка, сидя на колѣняхъ брата, опустила головку и локоны покрыли совсѣмъ ея свѣтлое личико.
Чрезъ минуту она встряхнула ими и, обнявъ опять Бориса, тихо проговорила:
— Я попрошу у ней прощенья: она папѣ покою не дастъ… Нужно, Боря, это сдѣлать… — И скорбный, совсѣмъ не дѣтскій, вздохъ вырвался изъ груди ребенка.
— Вотъ ты у меня-какая! — сказалъ Борисъ: — ты лучше меня.
— Пойдемъ туда, внизъ, Боринька, къ папѣ. Я съ «имъ прощусь, онъ увидитъ… ему легче будетъ.
Дѣвочка встала и взяла за руку брата. Стоя она была также изящна. На ней надѣто было темненькое шерстяное платье, подпоясанное кожанымъ кушакомъ, и бѣлый воротничокъ.
— Пойдемъ, — повторила она и повела Бориса на лѣстницу.
— Погоди, голубчикъ, — отвѣтилъ ей братъ, отворяя дверь въ свою комнату: — я скажу только Мироновнѣ, чтобы она потушила у меня огонь.
— Мироновна! — крикнулъ онъ: — погаси свѣчку, я внизъ иду.
Старушка показалась въ дверяхъ.
— Куда опять, долговязый? — проговорила она, щурясь и улыбаясь.
Поделиться книгой: