Помоги проекту - поделись книгой:
— Да я опять внизъ, Мироновна. Ты, пожалуй, заснешь, свѣча нагоритъ.
— Ну, ужъ и засну! Ты-то, вотъ, самъ спать гораздъ, не добудишься въ немназію. — Съ послѣдними словами она обратилась къ Машѣ.
Дѣвочка весело взглянула на нее.
— Экіе вы оба пригожіе! — замѣтила Мироонзиа, какъ бы про себя — всѣ въ маменьку. Что, мамзель-то больно васъ муштруетъ, барышня?
Маша тряхнула локонами и необыкновенно-кротко в наивно отвѣчала: «муштруетъ».
— Колбаса, — проговорила старуха и, повернувшись, прибавила: — идите съ Богомъ, съ папенькой проститесь.
Маша, держась за руку брата, тихо и задумчиво спускалась съ лѣстницы.
— А вотъ у меня не было няни, — сказала она-вслухъ. Дѣвочка произнесла это не какъ упрекъ, а спокойно, точно вдумываясь грустною думой въ свою дѣтскую жизнь.
Борису сдѣлалось холодно отъ этихъ словъ. И вдругъ онъ взялъ сестру на руки и, покрывая поцѣлуями, повторялъ, спускаясь внизъ: «Маша моя добрая, Маша моя безцѣнная!»
Въ бильярдной никого не было, когда Борисъ и Маша вошли туда. Они приблизились на цыпочкахъ къ дверямъ-спальни, и Борисъ тихонько отворилъ.
Больной лежалъ уже въ кровати, на боку, подложивъ-лѣвую руку подъ маленькую подушечку. Взглядъ его неподвижно устремленъ былъ на ручку двери. Положеніе всего тѣла было такъ мертвенно-спокойно, что можно было принять его за спящаго съ открытыми глазами.
Въ креслѣ помѣщался сѣрый господинъ, въ сухой, жесткой позѣ; у печки, въ углу, стояла бабинька. Фигура Амаліи Христофоровны виднѣлась изъ-за темнаго бюро…
Маша взглянула торопливо изъ-подъ длинныхъ рѣсницъ на бабушку и подошла къ кровати. Лицо больнаго просвѣтлѣло; онъ пошевельнулся и протянулъ руку. Дѣвочка поцѣловала, и видно было, что ей хотѣлось нѣжно обнять отца, но она не смѣла.
— Ты на меня не сердишься, папа? — прошептала она, уткнувъ головку въ уголъ подушки.
Больной ничего не отвѣчалъ и опустилъ глаза.
— Я попрошу прощенья, — прибавила Маша, и смѣло-подошла къ бабушкѣ.
Та вся съежилась и завернулась, почему-то, въ свою-кацавейку.
— Простите меня, бабушка, — проговорила дѣвочка спокойнымъ, почти безстрастнымъ голосомъ.
Бабушка съ кошачьей ужимкой наклонилась впередъ и просунула въ рукавъ свою желтую руку съ кривыми, цѣпкими пальцами.
— Ты не стоишь, — прошептала она — чтобъ тебя прощали. Скверныхъ дѣвчонокъ сѣкутъ… — Старуха недоговорила…
Маша уставила на нее глубокій и смѣлый взглядъ. Амалія Христофоровна выступила изъ-за бюро, и рябое-лицо этой особы злобно смотрѣло на дѣвочку. Бабинька сунула Машѣ руку, и та беззвучно приложилась къ ней. Вся эта сцена отразилась на больномъ. Онъ съ дѣтской боязнью слѣдилъ за выраженіемъ лица матери, и когда Маша поцѣловала ея руку, продолжительно вздохнулъ. Маша бросилась къ нему отъ бабушки, и на этотъ разъ обвила его шею и нѣсколько разъ поцѣловала.
— Славная ты у меня… — прошепталъ больной. Ему еще что-то хотѣлось сказать, но онъ отъ слабости опустился на подушки.
Бабинька подскочила къ кровати и, схвативъ Машу за рукавъ, отдернула ее.
— Оставь… папеньку тревожишь… ступай на верхъ. Амалія Христофоровна, уведите ее. Николинькѣ почивать нужно. — Старуха посмотрѣла искоса на всѣхъ и особенно ѣдко на внука.
Борисъ стоялъ, облокотясь на бюро; руки его сложены были на груди. Онъ смотрѣлъ на сцену между Машей и бабинькой и, когда Маша приложилась къ рукѣ старухи, онъ вздрогнулъ. Амалія Христофоровна двинулась впередъ; «о прежде нежели она подошла къ Машѣ, та поцѣловала «ще разъ отца въ плечо, обернулась къ Борису и сказала «му полушепотомъ: «пойдемъ на-верхъ, Боря».
Борисъ взялъ Машу за обѣ руки, нагнулся и смотрѣлъ на нее.
Сѣдой господинъ всталъ съ кресла. Бабинька обратила жъ нему свои подслѣповатые глазки.
— Чрезъ два часа? — проговорила она.
— Да, по столовой, — отвѣчалъ онъ ежовымъ семинарскимъ тономъ и, взглянувъ на больнаго, прибавилъ жестко, съ какой-то скверной усмѣшкой: —Спите, да на «пину не ложитесь, а микстурку-то поакуратнѣе…
Больной не шевельнулся и лежалъ съ закрытыми глазами.
Сѣрый господинъ направился къ двери. Бабинька пошла за нимъ и, проходя, сказала внуку:
— Проститесь съ отцомъ. Его нужно оставить. Амалія Христофоровна, уведите же дѣвочку.
Нѣмка взяла Машу за руку.
— Я приду, Машенька, — сказалъ сестрѣ Борисъ и поцѣловалъ ее въ одинъ изъ длинныхъ локоновъ.
Дѣвочка, уходя изъ спальни, еще разъ взглянула на больнаго и, отнявъ руку отъ гувернантки, кивнула головой брату. Тихо, какъ-бы нехотя, вышла она изъ комнаты.
Больной былъ въ забытьи. Борисъ приблизился къ кровати, поправилъ одѣяло и, сложивъ опять руки на груди, простоялъ такъ минуты двѣ.
Вдругъ больной приподнялся. Лицо его изнывало отъ боли. Онъ бросилъ на сына тусклый взглядъ и тяжелымъ голосомъ простоналъ:
— «Изстрадался я!..»
Съ этимъ словомъ онъ повернулся на другой бокъ и впалъ опять въ прежнюю неподвижность.
Жутко было Борису, когда онъ выходилъ изъ спальни.
У бильярда стоялъ служитель съ вялой, заспанной наружностью, лѣтъ 30-ти, въ коричневомъ, потертомъ фракѣ, который придавалъ ему весьма комическій видъ. Подлѣ него помѣщалась маленькая, толстенькая фигурка — не то горничная, не то приживалка — въ грязножелтой кацавейкѣ. Сѣрые глазки этой женщины искрились; носъ былъ очень нахаленъ; скулы выдались, и на щекахъ виднѣлись красныя жилки. Жидкіе волосы, съ просѣдью, завернуты были на темени въ косичку.
— Яковъ, — сказалъ Борисъ человѣку: —если папенькѣ будетъ дурно ночью, разбудить меня.
— Я прибѣгу-съ, баринъ миленькій, — пролепетала аленькая женщина и хотѣла поцѣловать его въ плечико…
Онъ отклонился и непріятно вздрогнулъ.
Яковъ ничего не отвѣтилъ, л хлопнулъ только глазами, а маленькая женщина проговорила со вздохомъ:
— Я всю ночь-съ около папеньки… Вы не извольте безпокоиться.
Борисъ вышелъ въ корридоръ, взглянулъ на скучную лампу, бросавшую тусклый свѣтъ длинной полосой, повернулъ въ залу и началъ ходить. Звонко раздавались его шаги и половицы паркетнаго пола потрескивали тамъ и самъ. Изъ бильярдной слышалось щелканье маятника; изъ передней доходилъ чей-то однообразный храпъ… Тяжело, мертвенно-тоскливо было во всемъ этомъ домѣ…
Не въ первый разъ ходитъ онъ въ раздумьѣ по темной, пустой залѣ, перебираетъ прошлое, задаетъ себѣ все тѣ же вопросы.
Что же заключалось въ этомъ прошломъ?
Давно, лѣтъ сорокъ тому назадъ, женился дѣдушка Дмитрій Петровичъ Телепневъ — «не по любви, не по корысти, какъ разсказывала Борису нянька Мироновна, а такъ, шутъ его знаетъ, прости Господи, какъ и зачѣмъ…»
Дѣдушка былъ старичокъ — низенькій, сѣденькій, розовый такой, ходилъ тихо, говорилъ картаво и, какъ маленькій, любилъ только лакомства; а больше, кажется, никого и ничего не любилъ. А если и любилъ, такъ не смѣлъ любить… Бабинька не приказывала. И сидѣлъ онъ вѣчно въ кабинетѣ, что-то такое писалъ, что-то такое читалъ, выходилъ къ обѣду, садился возлѣ бабушки, цѣловалъ у нея ручку послѣ обѣда, и уходилъ опять къ себѣ въ кабинетъ. Иногда дѣдушка призывалъ маленькаго Борю къ себѣ, вынималъ изъ бюро крымское яблоко или пряникъ и отдавалъ ему, не говоря ни слова.
Умеръ дѣдушка такъ же незамѣтно, какъ жилъ… И кажется, что и теперь онъ сидитъ въ своемъ кабинетѣ.
Мать Бориса была высокая, блѣдная женщина съ синими глазами; она ихъ передала и ему и его безцѣнной Машѣ… Она цѣлые дни проводила на верху, въ той комнатѣ, гдѣ онъ живетъ теперь; часто плакала, часто молилась и его ставила возлѣ себя. И мальчикъ, смотря на плачущую мать, принимался рыдать и цѣловать ея руки… Не приходило ему на мысль спрашивать мать, за чѣмъ она плачетъ… Она такъ и умерла, не сказавши ему причины своихъ слезъ. Борисъ выучился у ней читать, и когда прочелъ всю азбуку, у него родилась сестра. Черезъ годъ Маша начала ходитъ; а матери ихъ не стало…
Отецъ рѣдко бывалъ дома. Онъ все ѣздилъ куда-то далеко, по службѣ, какъ послѣ узналъ Борисъ. А когда возвращался, никогда почти не сидѣлъ съ матерью. Онъ былъ такой красивый, стройный; но рѣдко бывалъ веселъ. Бориса онъ ласкалъ, но все украдкой. Когда мать умерла, отецъ долго горевалъ, и съ этого времени жизнь мальчика измѣнилась; онъ почувствовалъ впервые гнетъ бабиньки Пелагеи Сергѣвны.
А она всегда была такая же, какъ и теперь: желтая, костлявая, все въ той же сѣрой кацавейкѣ. Рано почувствовалъ маленькій Боря, что отъ Пелагеи Сергѣвны всѣмъ жизнь нерадостна въ большомъ, дикомъ домѣ. Мальчикъ видѣлъ, что съ матерью никогда почти не говорила она, и никогда не зналъ онъ отъ нея никакой ласки; цѣлый день слышался по дому шипящій голосъ старухи, и всѣ, начиная съ дѣдушки, кончая Юлькой, дѣвчонкой на побѣгушкахъ, преклонялись передъ старой барыней. Отецъ Бориса, когда живалъ дома, обращался въ маленькаго мальчика и все молчалъ, все молчалъ. Часто бабинька нашептывала ему что-то у себя, въ диванной, и онъ становился нахмуреннымъ, когда приходилъ наверхъ, къ женѣ, и мать Бориса еще больше плакала, еще сильнѣе худѣла.
На сердцѣ мальчика росло отвращеніе къ старухѣ.
И вотъ, со смерти матери, онъ остался одинъ съ нею… Отецъ сталъ больше жить дома, по-прежнему, урывками обращался къ Борису и былъ для него все тѣмъ же получужимъ человѣкомъ. Но мальчикъ начиналъ замѣчать, что не холодность отца была тому причиной, — отецъ задыхался въ этомъ домѣ и бѣгалъ отъ него.
Взяли Борису гувернера, забитаго нѣмца; начали мальчика учить; раздѣлили его день на клѣточки: утромъ уроки, вечеромъ уроки. Бабинька являлась и пронизывала мальчика своими глазками. Онъ лѣнился въ первое время; она собственноручно его наказывала и, по пріѣздѣ отца, передавала ему все съ прикрасами.
Борису былъ уже десятый годъ, когда отецъ его, въ первый разъ, серьёзно занемогъ. Тутъ сынъ приблизился къ отцу и полюбилъ его. Но бабинька не допускала и этого сближенія. Она своимъ шипящимъ голосомъ, своими костлявыми ужимками отравляла Борису тѣ минуты, когда онъ урывками прибѣгалъ къ отцу и молча садился у кровати больнаго. Его сейчасъ отправляли наверхъ, въ классную, и онъ проводилъ цѣлые часы за нѣмецкими вокабулами, ничего не видя и ничего не понимая.
Къ Машѣ приставили самую злую и ненавистную женщину въ домѣ, Авдотью, которая точно списана была съ бабиньки. Борисъ видѣлъ, что маленькую сестру его держать дурно, что она осталась безпомощной, круглой сиротой, и еще тогда, ребенкомъ, началъ защищать свою сестренку, какъ онъ ее называлъ. Всѣ свободные часы между уроками онъ проводилъ съ сестрой, игралъ съ ней, и какъ бы горько ни пришлось ему въ классной, онъ бѣжалъ къ Машѣ и, глядя на ея свѣтлое личико, на ея синіе, прекрасные глаза, мальчикъ бывалъ счастливъ. Но эта любовь давала ему всего больше страданій. Бабинька отнимала у него сестру, гоняла его отъ Маши; при немъ, точно нарочно, муштровала и доводила до слезъ, чтобъ наказать, поставить въ уголъ или собственноручно высѣчь. И Борисъ спрашивалъ себя: «чего нужно этой противной старухѣ? зачѣмъ она всюду вмѣшивается и всѣхъ язвитъ, всѣхъ давитъ?»
Только-что Борисъ сталъ привыкать къ своему забитому нѣмцу, только-что сошелся съ нимъ, и нѣмецъ полюбилъ его, понявъ тяжелое положеніе ребенка, — бабинька взъѣлась на нѣмца и прогнала. Мальчика отдали въ гимназію и приставили къ нему другаго нѣмца, нелѣпаго, грубаго, безобразнаго. Борисъ и съ нимъ ужился бы, еслибъ нѣмецъ не возмущалъ его своей подленькой натурой. Онъ поставилъ себя въ лакейское положеніе передъ бабинькой и требовалъ, чтобъ внукъ оказывалъ ей всевозможные знаки почтенія, цѣловалъ ей руки, подслуживался, говорилъ ей поздравительные стихи. Мальчикъ рѣшительно возмутился противъ такой системы. Выходили сцены; вмѣшивали отца; онъ выговаривалъ мальчику, просилъ его не рубить бабушкѣ, заставлялъ извиниться… И все это дѣлалъ онъ какимъ-то страннымъ тономъ. Мальчикъ рѣшительно не понималъ отца, но, чувствуя, что онъ тоже страдаетъ, исполнялъ его просьбы и слабыя приказанія. Онъ совсѣмъ почти потерялъ дѣтскую живость. Въ домѣ онъ ни шагу не могъ сдѣлать, не думая о томъ, чего нужно ждать отъ бабушки, какъ это отразится на отцѣ, на Машѣ… Онъ только и считалъ жизнью тѣ минуты, когда ему удавалось вечеромъ сѣсть съ Машей гдѣ-нибудь въ уголокъ, слушать ея ребяческій лепетъ, цѣловать ея густые локоны…
Въ жизни отца онъ не замѣчалъ ничего новаго. Онъ, по-прежнему, почти не жилъ дома; но чаще и чаще заболѣвалъ, и Борисъ познакомился съ его удушливымъ кашлемъ, слышнымъ по всему дому.
Грубый и подленькій нѣмецъ отошелъ: и его выжила бабинька. Маша поступила съ трехъ лѣтъ подъ вѣдѣніе Амаліи Христофоровны.
Въ двѣнадцать лѣтъ Борисъ почти осмыслилъ свое положеніе въ домѣ. Его маленькая жизнь распалась на нѣсколько полныхъ, совершенно ясныхъ для него, сферъ. Учится онъ по врожденной даровитости, и это не составляло для него долга, обузы; но когда мальчикъ возвращался домой, все принимало въ глазахъ его строгій видъ дѣйствительности, требующей, налагающей крестъ, гдѣ ничего не можетъ быть сдѣлано такъ, за все придется отвѣчать чѣмъ-нибудь, во всемъ завязано что-нибудь хватающее за сердце.
Когда бабинька хлопотала приставить къ Борису новаго гувернера, онъ спросилъ себя: зачѣмъ мнѣ гувернеръ? и отвѣтилъ: —безполезенъ. Онъ уже зналъ, какъ ему жить въ этомъ домѣ. И никакой гувернеръ не облегчилъ бы ему его задушевной жизни. Но мальчикъ радъ былъ человѣку. А новый учитель уже не пугалъ его как учитель, онъ впередъ зналъ, что могло быть между ними. Новый гувернеръ оказался французъ, старичекъ, плѣшивенькій, въ приглаженномъ паричкѣ, въ табачномъ фракѣ, съ вѣчной улыбкой и съ однѣми и тѣми же шуточками. Онъ попалъ въ гувернеры по убожеству, а прежде, лѣтъ двадцать, состоялъ въ русской службѣ, имѣлъ званіе штабъ-лекаря, почему по смерть свою получалъ даромъ изъ аптеки розовую воду, для промыванія красныхъ, вѣчно-плачущихъ глазъ. Старичекъ Богъ знаетъ чего не испыталъ въ жизни: потерялъ жену, былъ несчастнѣйшимъ отцомъ семейства, весь свой вѣкъ раздираемъ былъ на части заботами, непріятностями, дрязгами, на старости лѣтъ чуть не умеръ съ голоду и остался веселъ, невозмутимъ, игралъ на флейточкѣ, и каждый день смѣясь спрашивалъ у Бориса: «какой парикъ надѣть сегодня?» Ихъ у него было шесть штукъ, и всѣ дареные. Когда мальчикъ узналъ жизнь своего новаго гувернера, его поразила эта живучая, невозмутимая натура. Правда, ему не нравилась французская легкость въ Карлѣ Ивановичѣ; но чѣмъ-то примирительнымъ вѣяло отъ старичка. Съ французомъ у него установились совсѣмъ не ученическія отношенія. Для Бориса онъ былъ добрый, веселый старичекъ, котораго нужно жалѣть и лучше не замѣчать его слабости. А французъ подъ старость любилъ выпить. Бабинька это подмѣтила и подъ конецъ прогнала его. Онъ прожилъ всего года два, и на Борисѣ отразилось вліяніе его общества, его кроткаго, примирительнаго ума и дѣтскаго юмора. У мальчика сгладилась сосредоточенность; всѣ пріемы его сдѣлались мягче и, вмѣстѣ съ тѣмъ, сдержаннѣе. По внѣшности онъ былъ даже слишкомъ безукоризненъ…
А жизнь, съ каждымъ днемъ, задавала ему все новые вопросы. Молодой Телепневъ ясно видѣлъ, что все существованіе отца было чѣмъ-то разбито. И какъ ни старался онъ вызвать его на откровенность, узнать его задушевную повѣсть — отецъ точно убѣгалъ отъ него. Онъ былъ нѣженъ съ Борисомъ въ иныя минуты; но мальчикъ никогда не слыхалъ отъ отца никакого прямаго слова, совѣта, внушенія: онъ какъ-бы боялся завязать съ сыномъ настоящую, кровную связь. И съ каждымъ днемъ онъ становился скучнѣе, подавленнѣе; здоровье его быстро портилось; онъ уже почти не выходилъ изъ спальни и дѣлался равнодушнѣе ко всему. Его подчиненіе матери переходило въ апатическую привычку.
И вотъ случилось обстоятельство, которое освѣтило для Бориса маленькій уголокъ семейной драмы.
Борисъ зналъ, что у него есть дядя, меньшой братъ отца; онъ никогда не жилъ въ семействѣ; о немъ никогда не говорили. Какая-то тайна была связана съ этою личностью, и Борисъ могъ узнать только, что бабинька не любила меньшого сына; что онъ всегда поступалъ противъ ея воли, пропадалъ куда-то изъ Россіи на нѣсколько лѣтъ, и былъ человѣкъ вообще странный. Помнилъ Борисъ, что, когда ему было лѣтъ пять, дядя пріѣзжалъ домой. Онъ носилъ тогда большую черную бороду, былъ блѣденъ и высокъ ростомъ. Его онъ очень обласкалъ и все держалъ у себя на колѣняхъ. Борису помнилось также, что въ эти дни мать его совсѣмъ заперлась въ своей комнатѣ и почти не видалась съ дядей.
Потомъ дядя какъ въ воду канулъ.
Вскорѣ послѣ изгнанія бѣднаго Карла Ивановича отецъ Бориса вдругъ уѣхалъ въ Москву. Бабинька страшно чѣмъ-то волновалась, и внучкамъ не было отъ нея прохода. Отецъ вернулся изъ Москвы не одинъ, а съ дядей. Бориса поразила личность этого человѣка. Онъ былъ все такой же блѣдный, какъ и тогда, когда мальчикъ увидѣлъ его въ первый разъ, но печать неестественной старости лежала на лицѣ его. Что-то такое же нервное, болѣзненное виднѣлось въ немъ, какъ и въ отцѣ Бориса. Дядя прожилъ въ домѣ всего три дня. Отецъ и бабинька запирались съ ним въ кабинетѣ, и что между ними было— неизвѣстио. Отецъ долго не ложился спать и все говорилъ еъ братомъ, бабинька металась, какъ летучая мышь, по всѣмъ угламъ. Вечеромъ третьяго дня слышенъ былъ въ кабинетѣ крупный разговоръ, и визгливый голосъ бабиньки пронзительно прорывался въ общемъ гулѣ. Потомъ въ домѣ засуетились: съ бабинькой сдѣлалось дурно. Ее отвели въ спальню; дядя бросился изъ кабинета блѣдный; отецъ сперва побѣжалъ къ матери, а потомъ они оба заперлись опять въ кабинетѣ. Утромъ, на другой день, чѣмъ-свѣтъ, дядя уѣхалъ.
И еще мрачнѣе, невыносимѣе стало въ домѣ.
Отецъ Бориса ходилъ какъ тѣнь, онъ его видѣлъ только за обѣдомъ. Послѣ обѣда отецъ ложился спать, потомъ съ часъ кашлялъ, и на весь вечеръ отправлялся въ клубъ. Черезъ полгода отецъ Бориса ѣздилъ еще разъ въ Москву, и, вернувшись, слегъ въ постель… онъ не вставалъ съ нея цѣлый годъ. Послѣднимъ ударомъ для него была вѣсть о внезапной смерти брата. Бабинька похпыкала одинъ день — и зашипѣла по-прежнему. Между нею и сыномъ вспыхнуло что-то. Онъ умолялъ ее о чемъ-то нѣсколько дней — и замолкъ. Страданія сердца и печени окончательно сломали его.
Начался послѣдній періодъ скорбной жизни дикаго дома.
Борисъ не отходилъ отъ отца; тотъ сбросилъ, наконецъ, свое безмолвіе. Борись узналъ, что дядя пріѣзжалъ просить позволенія жениться: выслушалъ проклятіе старухи и женился тайкомъ. Но многаго не досказывалъ отецъ. Борисъ видѣлъ, какъ онъ таетъ съ каждымъ днемъ, и съ каждымъ днемъ строже и безвыходнѣе поднимался передъ нимъ вонросъ: «что же будетъ послѣ смерти отца?» Онъ понималъ, что со смертью отца все перейдетъ въ руки бабиньки. О состояніи онъ не думалъ; онъ думалъ только о Машѣ. Какъ онъ вырветъ у бабиньки свою сестренку, какъ отдалитъ онъ отъ кровати умирающаго этихъ скверныхъ, сухихъ людей, этого сѣраго доктора, повѣреннаго всѣхъ тайнъ бабиньки?
Послѣдній годъ развилъ его больше десяти лѣтъ. Онъ смотрѣлъ на дѣйствительность такъ трезво и строго, что даже испугался. Онъ точно самъ сбирался умирать. Точно съ жизнью отца уходила и его жизнь. А между тѣмъ, сознаніе говорило ему, что на себя только и была надежда.
V.
— Кушать угодно? — проговорилъ жиденькимъ голосомъ заспанный лакей въ синемъ фракѣ, показавшись въ дверяхъ залы.
Борисъ вздрогнулъ.
— Который часъ? — спросилъ онъ.
— Одиннадцать часовъ — двѣнадцатый.
Онъ не замѣтилъ, какъ пробѣжали четыре часа.
«Неужели это я все ходилъ по залѣ?» спросилъ онъ себя мысленно; и, обращаясь къ лакею, сказалъ громко:
— Я не хочу ужинать. Доложи Пелагеѣ Сергѣвнѣ, что я пошелъ спать.
— Слушаю-съ, — проговорилъ лакей и скрылся.
Борисъ никогда не ужиналъ съ бабинькой, и каждый разъ она посылала напоминать ему объ ужинѣ. Онъ избѣгалъ встрѣчъ съ нею, зная, что добромъ ни одна не кончится…. Въ залѣ сдѣлалось еще темнѣе: лампа погасала. Пахло копотью, и дрожь пробѣжала по всему тѣлу Бориса. Онъ окинулъ взглядомъ сумрачную залу и, потупи голову, вышелъ въ корридоръ…. Въ бильярдной не было уже свѣта, только въ углу на столикѣ мерцалъ огонекъ маленькой лампады, поставленной на тарелку. На кругломъ диванѣ спалъ камердинеръ и сильно храпѣлъ. Только-что Борисъ сдѣлалъ нѣсколько шаговъ, — въ углу, у столика, что-такое зашевелилось. Женская фигурка, которая порывалась поцѣловать его въ плечико, вскочила и подбѣжала.
— Почиваетъ-съ, — прошептала она, показывая на дверь спальни.
Борисъ приблизился на цыпочкахъ къ двери и сталъ слушать.
Раздавалось рѣдкое, но довольно громкое дыханіе больнаго.
— Я не сплю-съ, — прошептала маленькая женщина, и. когда Борисъ подставилъ голову къ двери, она еще разъ попыталась поцѣловать его въ плечико.
Эта женщина была наперсница бабиньки, разливательница чая и собирательница всѣхъ сплетенъ и таинствъ дворни. Борисъ зналъ ея качества, и ему противно было, что ее приставили сидѣлкой къ отцу, который точно такъ же не могъ ее терпѣть.
Подымаясь по лѣстницѣ, онъ вспомнилъ о Машѣ.
«Она спитъ,» говорилъ онъ себѣ: «а я и не сходилъ съ ней проститься. Она, чай, ждала меня, не дождалась».
И только-что онъ поднялся на площадку, его кто-то окликнулъ.
— Маша, ты не спишь, — проговорилъ онъ, протягивая руки въ темнотѣ…
Дѣвочка бросилась къ нему.
— Ты, Боря, не говори, — шептала она: — пойдемъ къ тебѣ въ комнату… Я вѣдь тихонько ушла.
— Откуда… какъ ушла?… — И съ этими словами Телепневъ вошелъ въ свою темную комнату и зажегъ свѣчку.
Сестренка его прикрывалась чьей-то мантильей. На голыя ножки надѣты были старенькіе козловые башмаки… Локоны растрепались. Она полна была смѣлой граціи.
— Я думала, Боря, — проговорила дѣвочка: — что ты уѣхалъ куда… я ждала, ждала тебя… Меня толстая укладывала спать; а я не шла… внизъ-то она меня не пускала… Папа, говоритъ, заснулъ, вамъ, говоритъ, нечего тамъ дѣлать. — Ты гдѣ же былъ?
Поделиться книгой: