Помоги проекту - поделись книгой:
КНИГА ПЕРВАЯ
I.
Мы въ губернскомъ городѣ. —Осень. Сумерки. На улицахъ слякоть, идетъ мелкій, назойливый дождикъ. Непривѣтно и ненарядно смотритъ большой дикій домъ съ мезониномъ, на углу двухъ главныхъ улицъ города. Въ ворота видно уродливое, старинное крыльцо съ огромнымъ полукруглымъ окномъ; дальше — раскрытый сарай и въ нём голова лошади, выглядывающая изъ темноты…
На крыльцѣ дикаго дома показался лакей въ синемъ фракѣ, и жиденькимъ голосомъ крикнулъ:
— Готово, Ѳеофанъ?
— Готово, — послышалось изъ сарая, и лакей скрылся. Выѣхали дрожки. На козлахъ сидѣлъ толстоватый, бѣлый парень, въ кожаномъ кафтанѣ, и довольно неловко сдержалъ передъ крыльцомъ саврасую вятку. Лошадь замотала головой и попятилась.
Минуты черезъ двѣ вышелъ молодой баринъ, въ гимназической форменной шинели и фуражкѣ съ краснымъ околышемъ. За нимъ показался лакей.
— На Варварку! — сказалъ молодой баринъ, садясь въ дрожки.
— Если бабинька будутъ спрашивать, куда изволили поѣхать, — какъ доложить-съ? — произнесъ лакей, морщась отъ дождя.
— Скажи, что къ Абласову; къ чаю буду…
На этихъ словахъ гимназистъ завернулся въ шинель, лошадь- тронулась, и дрожки съ какимъ-то скучнымъ шумомъ повернули изъ воротъ налѣво.
Лакей постоялъ еще на дождѣ, протянулъ руку горизонтально, какъ-бы желая убѣдиться, точно ли идетъ что-нибудь сверху, и потащился черезъ весь дворъ, въ кухню.
Саврасая вятка пробѣжала половину дороги. Съ большой площади шла прямая улица къ острогу, и бѣлый кучеръ пустилъ лошадь крупной рысью.
Дождь пошелъ сильнѣе.
Въ маленькой комнаткѣ, съ широкимъ и единственнымъ окномъ, гдѣ вся мебель состояла изъ кровати, стараго комода, трехъ соломенныхъ стульевъ, у большаго письменнаго стола, покрытаго дырявымъ зеленымъ сукномъ, сидѣло двое. Одинъ былъ мальчикъ лѣтъ шестнадцати, полный, русый, съ особеннымъ добродушіемъ въ лицѣ. Лицо это улыбалось, хотя и не было на губахъ улыбки. Сѣрые, большіе глаза смотрѣли бойко и ласково. На лбуторчалъ преоригинальный вихоръ. Вся фигура юноши была немножко мѣшковата, но онъ сидѣлъ у стола съ угловатой граціей, закинувъ одну руку за спинку стула и изогнувъ правую ногу внутрь колѣномъ. Одѣтъ онъ былъ въ коротенькую сѣрую визитку изъ твина. Бѣлья не было видно. Черные панталоны не прикрывали рыжихъ голенищъ.
Противъ него помѣщался такой же юноша, только онъ былъ помужественнѣе. Большой ростъ, продолговатое, блѣдное лицо, немного нахмуренныя брови, длинные волосы пепельнаго цвѣта — все это давало ему болѣе серьезныя и сосредоточенныя видъ. Онъ прикрывался тёмненькимъ халатомъ и, опершись объ столъ, наклонилъ голову къ своему собесѣднику, какъ-бы всматриваясь въ него.
Въ комнатѣ было темновато. Они точно смолкли послѣ большаго разговора, или, просто, такъ, какъ это часто бываетъ именно въ сумерки, когда много думается.
На лѣстницѣ послышались скорые шаги.
— Должно быть, Телепневъ! — произнесъ картаво добродушный вихоръ, поднялся со стула и очень быстро шаркнулъ спичкой объ уголъ печки.
Комната освѣтилась. Вошелъ гимназистъ, пріѣхавшій на савраскѣ.
— Вы меня ждали? — спросилъ онъ звучнымъ голосомъ. — Здравствуй, Горшковъ, здравствуй, Абласовъ… — И сбросивъ шинель на кровать, гимназистъ поцѣловался снерва съ однимъ, потомъ съ другимъ товарищемъ.
— Ха-ха-ха! — разразился добродушный Горшковъ. — Да что ты цѣлуешься, давно, что ли, не видались?!..
Вошедшій былъ очень красивый молодой человѣкъ. Его уже можно было такъ назвать. И фигура, и выраженіе лица, и пріемы говорили, что онъ почти сложился. Прежде всего выдавались его глаза, большіе, синіе, что такъ рѣдко встрѣчается у мужчинъ; лобъ былъ бѣлый, ясный; очертаніе губъ и носа немного женоподобно; всматриваясь въ него пристальнѣе, всякій замѣтилъ бы что-то нервное въ игрѣ физіономіи, въ бровяхъ, во взглядѣ, въ красивомъ безпорядкѣ, въ какомъ темные волосы окаймляли лицо.
— Мы тебя не ждали, Телепневъ, — сказалъ Абласовъ.
— Да хотѣлось съ вами поговорить: какъ завтра съ этимъ Каряковымъ дѣлаться?
— Да что тутъ думать! — вскричалъ Горшковъ: — загнуть ему подлеца — вотъ тебѣ и весь сказъ.
Абласовъ улыбнулся. Телепневъ подставилъ стулъ, сѣлъ и взялъ Горшкова за руку.
— Ахъ, братъ Валерьянъ, ты какой быстрый, подлеца-то скажешь…
— Ну и кончено. Вѣдь въ этомъ вся суть состоитъ. Онъ, скотина, явился тутъ изъ Казани въ ослиныхъ воротничкахъ, да и думаетъ, что онъ съ нами какъ съ первоклассниками обращаться смѣетъ! Отлупить его и конченъ балъ!
Все это Горшковъ прокричалъ очень быстро, и на словѣ отлупить перевернулъ на одной ножкѣ соломенный стулъ, на которомъ передъ тѣмъ сидѣлъ.
— Не слѣдуетъ лупить, — сказалъ на это съ улыбкой Телепневъ и обратился взглядомъ къ Абласову.
Тотъ тоже улыбнулся и очень сознательно проговорилъ:
— Не слѣдуетъ бить.
— А по-моему такъ слѣдуетъ! — вскричалъ Горшковъ.
— Ты послушай, — началъ Телепневъ: — чего нужно теперь добиться?
— Чтобъ онъ убрался къ чорту!
— А прежде, я думаю, нужно, чтобъ онъ извинился предъ Скворцовымъ.
— Разумѣется, — проговорилъ Абласовъ и повелъ рукой по волосамъ,
— Это все полумѣры, вы всѣ —размазня! — закричалъ опять Горшковъ. — Извинится онъ, держи карманъ! Онъ іерихонцемъ смотритъ, скотина!
— Не извинится, — къ директору пойдемъ, — сказалъ Абласовъ, и посмотрѣлъ на Телепнева.
— А то заставимъ его выйти въ отставку, — прибавилъ тотъ, и лобъ его подернулся морщинами, которыя тутъ же исчезли. Онъ всталъ и, обратясь къ Горшкову, прибавилъ: —горячка! — А потомъ взялъ его рукой за талію и подставилъ свое лицо очень близко къ его лицу.
— Ты ужъ повѣрь, Валерьянъ, что такъ лучше будетъ. По крайней мѣрѣ, онъ дѣйствительно увидитъ, что имѣетъ дѣло не съ мальчишками какими-нибудь.
Все это онъ произнесъ очень мягко, и въ голосѣ слышалось сознаніе того, что онъ говоритъ умно.
— Ты правъ, — произнесъ медленно Абласовъ и, запахнувшись въ халатъ, сказалъ совсѣмъ другимъ голосомъ, какъ это часто бываетъ въ такомъ возрастѣ: — Не хочешь ли покурить, Телепневъ?
— Нѣтъ, не хочется. Я къ тебѣ, вѣдь, на минутку пріѣхалъ. Такъ, что-то взгрустнулось.
— А что? — спросилъ быстро Горшковъ.
Телепневъ опустилъ голову и какъ-будто стыдливо проговорилъ — такъ, не хорошо.
Абласовъ въ эту минуту закуривалъ папиросу и, смотря искоса на Телепнева, тоже потупился. Произошла пауза. Было что-то хорошее въ этой нѣмой сценѣ. Видно было, что у Телепнева есть что-то на сердцѣ, на что отзываются его товарищи…
Абласовъ первый прервалъ молчаніе.
— А какъ отецъ? — спросилъ онъ тихо и нѣсколько робко.
Горшковъ посмотрѣлъ на Телепнева.
Тотъ поднялъ голову и проговорилъ съ грустной разсѣянностью — Очень плохъ.
Разговоръ опять прервался.
— Такъ завтра мы передъ классомъ предложимъ всѣмъ, — началъ Телепневъ — только ты, Валерьянъ, пожалуйста, не мѣшай.
Горшковъ, съ очень кроткой миной, кивнулъ ему въ отвѣтъ головой.
— Да, что ты, въ самомъ дѣлѣ, Боря, хандришь; тебя, вѣрно, эта бабушка твоя заѣла: такъ ты ее похерь, братецъ, — вдругъ проговорилъ онъ дѣтскимъ, картавымъ голосомъ.
Телепневъ махнулъ рукой.
— А что мы завтра Шульману приготовимъ? — началъ онъ, желая перемѣнить разговоръ.
— Я, братъ, изъ Беллюстина примѣръ цѣликомъ выпишу: онъ, вѣдь, нѣмчура, не догадается. Amaturus, amatura, amaturum… sim, sis, sit!.. — заспрягалъ Горшковъ, сдѣлавъ гримасу и выгибая большой палецъ лѣвой руки. — Помните, братцы, какъ Егорка насъ мучилъ? — Дикъ видомъ!.. Стань столбомъ!.. Учить мастеръ былъ. А теперь, вотъ, какъ сдѣлали его инспекторомъ, такъ сталъ олухомъ царя небеснаго! Клянется и божится, что мнѣ, какъ своихъ ушей, не видать университета. «Возмутительный духъ», говоритъ. Ха-ха-ха!
— Какъ то у насъ этотъ годъ пройдетъ? — проговорилъ, точно про себя, Абласовъ. — Пожалуй, ничего порядочнаго не сдѣлаешь.
— А ты на какіе это подвиги готовишься? — вскричалъ Горшковъ. — Извѣстно, какъ пройдетъ: азъ-буки букашки, вѣди таракашки… будемъ географію съ Брошкой повторять. — И Горшковъ всталъ посреди комнаты, уперъ одну руку въ бокъ, а другой, съ вытянутымъ указательнымъ пальцемъ, началъ поводить по воздуху. — Вотъ, братцы, выйдетъ къ доскѣ Петръ Скворцовъ и начнетъ тыкать палочкой по картѣ и на-распѣвъ заведетъ канитель: «произведенія ри-исъ, маи-съ… хлопчатникъ, инди-и-го и табакъ.» На табакъ ткнетъ въ городъ Парижъ, а Брошка ему на это: «господинъ Скворцовъ, не ищите на картѣ табаку!»
Горшковъ произнесъ эти слова въ носъ, семинарскимъ акцентомъ и съ такой уморительной гримасой, что его товарищи покатились со смѣху…
— Вѣдь, братцы, только бы дотянуть намъ до лѣта, а тамъ въ Казань закатимся. Я ужь, такъ и быть утѣшу Егорку: студентомъ не буду, въ вольные слушатели запишусь… У меня-де артистическая натура, пирога и селедки не хочу носить; это ужъ вы надѣвайте; намъ, артистамъ, это не по шерсти…
И Горшковъ, поднявъ плечи и надувши щеки, прошелся вдоль и поперекъ по комнатѣ.
— Вы что на меня смотрите, профаны! — закричалъ онъ. — Я теперь красная говядина — гимназеръ… а дайте-ка срокъ, какъ вольнымъ слушателемъ сдѣлаюсь, волосы вотъ какіе отпущу, — и онъ указалъ на плечи: — афишу напечатаю: «Прибывшій изъ города Нижнеудинска малолѣтній пьянистъ Валерьянъ Горшковъ, изумляющій нѣжнымъ возрастомъ и громадностью таланта, будетъ имѣть честь дать инструментальный концертъ, въ коемъ исполнитъ фантазію собственнаго сочиненія, на мотивы изъ оперы: «Жизнь за царя». — Славься, славься, святая Русь… турутумтумъ! — запѣлъ онъ, и, подскочивъ къ Телепневу, ткнулъ его подъ бокъ… — Такъ-то, Борисъ, благодари Бога, что ты удостоился возсѣдать на однѣхъ скамейкахъ съ симъ сосудомъ всякихъ качествъ. — И Горшковъ, перевернувшись на одной ножкѣ, легъ на кровать, заложивъ руки назадъ…
Лицо Телепнева просвѣтлѣло отъ веселости Горшкова. Онъ подошелъ къ кровати и сказалъ ему:
— Что ты теперь пишешь, голубчикъ? Ты мнѣ давно ничего не игралъ.
Горшковъ повернулся къ нему, и физіономія его получила совсѣмъ другой оттѣнокъ.
— Какъ же, пишу, — отвѣчалъ онъ спокойно, безъ всякаго шутовства. — Задумалъ, братъ, большую вещь, да не вытанцуется, пожалуй; я попробовалъ, такъ, маленькое allegro концертное. Приходи, какъ-нибудь сыграю. Абласовъ! — крикнулъ онъ, — ты у меня умница, а въ музыкѣ, братъ, ни бельмеса не смыслишь, просто, чурбанъ, — извини, пожалуйста, а вотъ Боря на скрипищѣ своей пилитъ хоть и не ахти хорошо, а въ немъ есть толкъ. Я твоему вкусу вѣрю, — обратился онъ къ Телепневу — ты мнѣ всегда дѣло говорилъ.
Телепневъ улыбнулся.
— А, вѣдь, никто не скажетъ, Валерьянъ, что ты такой серьезный музыкантъ, — проговорилъ онъ, наклонясь къ нему.
— Мнѣ и самому иной разъ не вѣрится, чтобы во мнѣ было что-нибудь такое — знаешь, талантъ, что ли. Вотъ я чего терпѣть не могу, братцы, когда ко мнѣ барыни пристанутъ: «вы, г. Горшковъ, талантъ, вамъ нужно за границу». А имъ кромѣ мазурки Шульгофа ничего не треба; дуютъ себѣ Прюдановъ и восторгаются! Послушай: что, у твоей сестры есть наклонность къ музыкѣ?
Телепневъ весь оживился.
— Большая, — произнесъ онъ весело.
— Хочешь, я ей буду уроки давать?
— Славно бы было, да у насъ въ домѣ развѣ можно? Вѣдь ты знаешь… — и Телепневъ махнулъ рукой.
— Да, братъ, у васъ по всѣмъ комнатамъ тѣнь Гамлетова отца расхаживаетъ.
— Что дѣлать, — отозвался Телепневъ, и вздохнулъ. — И я бросилъ совсѣмъ скрипку. — Онъ сѣлъ на кровать, взялъ Горшкова за колѣни и поговорилъ — Вы, братцы, вѣрно безъ меня поѣдете лѣтомъ по Волгѣ,
— Какъ такъ? — вскрикнулъ Горшковъ.
— Мнѣ нельзя будетъ въ университетъ, я ужъ это вижу.
— Вотъ вздоръ какой! Ты, Боря, у насъ герой; не тебѣ брендить! Знаешь въ беллюстиной изреченіе о превратности… забылъ?
— Такъ-то, мой родной, — и Горшковъ схватилъ Телепнева за шею, поднялъ его на ноги и началъ кружить.
— Мнѣ, однако, пора, — торопливо сказалъ тотъ. — До завтра.
— Да посиди! — закричалъ Горшковъ.
— Нельзя.
— Ну, такъ мы завтра вздуемъ этого Карякова. Да ты какъ-нибудь пріѣзжай къ Телянинымъ. Концерты тамъ задаютъ; барыня-то на меня глазенапы закидываетъ. Понравился! ха ха!
Абласовъ взялъ свѣчку и проводилъ Телепнева до сѣней.
Минуты съ двѣ по уходѣ его, оба они молчали. Въ широкое окно крапалъ дождь.
II.
«Откладывай», сказалъ Телепневъ кучеру, сходя съ дрожекъ. На крыльцѣ ничего не было видно, и онъ ощупью отыскалъ дверь въ переднюю.
Передняя, выкрашенная подъ мраморъ, сѣрой масляной краской, съ неизбѣжными ларями и двумя колоннами, подпиравшими антресоль, освѣщалась тонкой сальной свѣчой. У окна, на ларѣ, спала долговязая фигура; за колонной, у печки грѣлся тотъ самый лакей, который выскакивалъ на крыльцо. Это былъ рябоватый и очень глупый на видъ малый, съ осанкой портнаго. Онъ снялъ съ молодаго барина шинель и разеудилъ положить ее на столъ.
— Папенька почиваетъ? — спросилъ Телепневъ, проходя въ залу.
— Не могу знать, кажется, проснулись, — проговорилъ лакей жиденькимъ голосомъ. — Бабинька изволили проснуться.
Телепневъ прошелъ большой, темной залой въ корридоръ и сталъ подниматься по лѣстницѣ, въ совершенной темнотѣ. Взобравшись на площадку, гдѣ по обѣимъ сторонамъ было по двери, онъ отворилъ правую и очутился въ низкой и продолговатой комнатѣ съ перегородкой. Тутъ онъ и спалъ, и занимался. Телепневъ зажегъ свѣчку и точно къ чему-то прислушался. При свѣтѣ одинокой свѣчи можно было разглядѣть комнату. Въ лѣвой стѣнѣ углублялся альковъ, задернутый наполовину бѣлой занавѣской, съ старомодной красной бахромой. Прямо смотрѣли два довольно широкія окна съ такими же занавѣсками и съ такой же бахромой; между ними — старинное зеркало, въ золоченой фигурной рамѣ. Въ лѣвомъ углу столъ, покрытый синимъ сукномъ, на столѣ опрятно разставлены чернильница и другія вещи, все старенькія, точно отрытыя въ дѣдовской кладовой. Двѣ висячія этажерки съ книгами и низенькій турецкій диванъ давали этой дѣтской, ученической комнатѣ видъ дѣвственнаго пріюта.
Кто-то пошевелился за перегородкой, сколоченной въ видѣ ящика съ дверью.
— Мироновна! — почти шепотомъ проговорилъ Телепневъ, подходя къ перегородкѣ.
— Сейчасъ, — отозвался впросонкахъ женскій старый голось.
— Спп, спи, я тебя не бужу.
— Чего изволишь, батюшка? — послышалось въ отвѣтъ, и изъ ящика показалась небольшая фигура. Ее трудно было разсмотрѣть въ первую минуту.
Поделиться книгой: