Завтра ветер переменится

– То есть… ты уборщица, что ли?

– Ага. И смена начинается в семь вечера, а стало быть…

Я вижу в глазах Федерико тень сомнения, словно он спрашивает себя: «А вдруг она придет и от нее будет нести хлоркой?» Но уже через мгновение он улыбается и говорит: «Ну, позвони мне, как закончишь, и приезжай».

«И не подумаю, – мысленно отвечаю я, закрывая за ним дверь. – Если я тебе так нравлюсь, пригласи меня на нормальное свидание, а не на вечеринку, где соберется куча народа и где я буду чувствовать себя потерянной и ненужной».

– Что думаешь? – спрашиваю я Агату пару часов спустя, во время нашего обычного вечернего созвона.

– Даже не знаю, Бри. Сейчас все уже не так, как раньше. Может, он из-за Me Too так себя ведет[7].

– В смысле?

– Ну, может, он боится, что, если вы останетесь одни, ты его обвинишь в домогательствах. Вдруг он поможет тебе выйти из машины или сделает комплимент твоему платью… А пока вы не наедине, он ничем не рискует.

– Ты что, совсем сдурела?

– Клянусь тебе, тут каждый день такие новости… По идее, если парень вдруг захотел тебя поцеловать, он теперь должен сначала спросить разрешения.

– И что, Пьетро спрашивает у тебя разрешения?

– Пьетро пока ничего про Me Too не знает и, надеюсь, никогда не узнает. Думаю, тебе стоит пойти. С Рикки у тебя уже все, вы больше не встречаетесь?

– Ну не знаю. Может, лучше посидеть дома и спокойно послушать Шумана.

– Что за Шуман?

– Неважно. У тебя-то самой все нормально? Кольцо работает?

– Работает, вот только Пьетро уже достал со своими фантазиями о ребенке.

– Слава богу, что перед тем, как его заделать, мужчина все же должен спросить разрешения, – утешаю я Агату.

– Пусть даже не надеется. Угадай, что я сделала с волосами на этот раз?

11.

Как минимум метра полтора

В «Гран-бар» я все-таки не пошла. Написала Федерико сообщение, что закончу слишком поздно, потому что в офисе был корпоратив и теперь нужно оттирать ковры от сангрии. Это почти правда – буквально месяц назад у нас действительно был такой случай. Если бы на корпоративах пили не сладкие напитки, а, например, чистый джин, то нам, уборщицам, жилось бы гораздо легче. Федерико ответил что-то невнятное, но, к моему удивлению, с утра написал снова. Позвал на аперитив с его приятелями во вторник вечером. Он совершенно повернут на этих встречах в барах. Не знает, что ли, других способов пообщаться с девушкой? А вдруг Агата права? Вдруг он просто осторожничает, опасаясь как-то задеть меня? Что ж, при случае постараюсь донести до него, что ранить мои чувства совершенно невозможно, и все встанет на свои места.

Как бы то ни было, сейчас встречи с парнем из Luxury Home волнуют меня в последнюю очередь, потому что прямо передо мной материализовались тетя Розальба, Жюльен и огромная коробка, в которой прячется воскресшая Тиффани. Я с предельной осторожностью раскрываю коробку, тетя торжествующе глядит на меня, а Жюльен уселся на корточки и пытается гипнотизировать Перлу взглядом.

Лампа идеальна. Она прекрасна. Цветы и стрекозы вновь стали единым целым, новые металлические окантовки почти неотличимы от прежних, а если на одной фиалке и видны следы сварки, кого это волнует? Радость и чувство благодарности к неизвестной Трапезунде разливаются во мне. О, дорогая подруга Жюльена, родственница или кем ты там ему приходишься! Пусть сам он бесполезен и не может пройти мимо любой кошки, но ты, Трапезунда… Ты великая художница, искусница, достойная острова Мурано, и мастерица обмана. Ты создала шедевр витражного искусства! Когда-нибудь я доберусь до Бриансона, чтобы поцеловать твою руку. Думаю, Дамиано Галанти не заметит подмены: не станет же он пристально разглядывать лампу на комоде, тем более что спальня была заперта. А у кого единственный ключик? У Клариссы Всё Сложно, которой он доверяет как никому другому. Так что я вне подозрений. Вот так-то.

Я открываю рот, и слова благодарности вырываются наружу прямиком из сердца:

– Спасибо, тетя Розальба. Спасибо, Жюльен! Пожалуйста, передайте Трапезунде, что я благодарна ей от всей души.

– Не строй из себя дурочку и отомри уже. Отнеси эту несчастную лампу на ее законное место, и перейдем к делу.

Не то чтобы я была поклонницей книжки Проппа[8], я и прочла-то из нее всего ничего, уж не помню, к какому экзамену это было нужно. Но теперь я вдруг понимаю, что оказалась в русской народной сказке. То есть сама сказка, может быть, и не русская, но события разворачиваются как положено, с поразительной точностью. Я в роли героя (персонаж 3), который вляпался в неприятную историю: тетя Розальба (персонаж 1, даритель) помогла мне, взяв обещание, которое мне теперь придется сдержать. Но мне совершенно не хочется его сдерживать, мне хочется обмануть Бабу-ягу, гнома, волшебную речку или кого там еще. Теперь должен появиться персонаж номер 6, помощник, и хорошо бы ему поторопиться, потому что Баба-яга уже затопила печку.

– Квартира нам понадобится с восьмого по десятое апреля. И за неделю до того мы привезем декорации. Все, увидимся, мы опаздываем на спектакль Иды Балестрины.

– Что тебе делать на спектакле Балестрины? Ты всегда терпеть ее не могла! – злобно отвечаю я. Моя благодарность уже улетучилась, сменившись негодованием.

– Не устаю надеяться, что хоть один ее спектакль пройдет удачно. Жюльен, оставь кота в покое.

Жюльен с трудом поднимается на ноги и все той же утиной походкой враскачку направляется к двери. Пока они еще не ушли, я вываливаю тете жестокую правду:

– Нет. Ты ходишь на спектакли Иды Балестрины, чтобы убедиться, что они ужасны. Если она поставит хоть что-то сто́ящее, ты просто лопнешь от злости.

– Да ты вся в мать, – улыбаясь качает головой тетя. – Есть у вас страсть к правдорубству.

– И что дальше? – спрашиваю я у Мануэлы, пока мы надраиваем до блеска адвокатскую контору «Бруски, Маленотти и партнеры». – Мне удалось решить одну проблему, нажив себе другую. И как мне быть дальше?

Очевидно, что Мануэла – это персонаж номер 6, помощник героя. Я жду не дождусь, когда она уже выудит из кармана волшебное кольцо, шкатулку, исполняющую три желания, или что там мне полагается. Но вместо этого она протягивает губку для уборки.

– Когда там у нее этот спектакль?

– Восьмого апреля, а потом еще девятого и десятого.

– И что сейчас об этом думать? Еще февраль не закончился. До восьмого апреля может случиться что угодно. Хоть конец света.

– Да ты оптимистка!

– Как будто ты не знаешь, что в любой момент Землю может снести каким-нибудь метеоритом, а эти из НАТО все от нас скрывают.

– Из NASA вообще-то.

– Ага, оттуда.

Мануэла продолжает протирать стол адвоката Маленотти, а я иду в соседний кабинет – адвокатессы Риги. Там сейчас наводит порядок та самая Антоньетта, которая так и не устроилась в «Зару» и работает теперь с нами вместо девчонки, ушедшей в декрет.

Простите, ошиблась. Антоньетта вовсе и не думает работать. Она сидит за столом и листает журнал. В открытом ящике лежит пухлая стопка таких же. Когда я вхожу, Антоньетта, ничуть не смутившись, замечает:

– Эта адвокатша весь офис журналами завалила, небось совсем не работает.

– Ну, ты тоже не перетруждаешься, – отвечаю я и, скрестив руки на груди, встаю в позу, символизирующую осуждение.

На самом деле Антоньетта мне даже симпатична. Она темненькая и кругленькая, как Мануэла, и носит косички, которые я обожаю. Когда отращиваю волосы, тоже заплетаю косы. Но я плету самые обычные, а она – шикарные, французские, что начинаются прямо на макушке. Я такие никогда не умела плести. Однажды Агата пробовала мне помочь в этом деле, но результат оказался таким, что мы с ней полдня потом провели в депрессии.

– Да нет же, я работаю. Просто решила немного отдохнуть.

– Опять?

– Да что ты ко мне прицепилась? – вспыхивает Антоньетта. В чем-то она даже права, потому что это ей решать, когда отдыхать. Вот только завтра эта Риги обнаружит, что пыль не вытерта, начнет возмущаться, и бюро на раз-два найдет других уборщиц. В этих джунглях, где каждый борется за рабочее место, клининговые компании яростно дерутся за каждый лакомый кусочек…

Я замолкаю, беру чистящее средство и разбрызгиваю его там, где требуется. Антоньетта молча наблюдает за мной, а потом откладывает журнал и фыркает.

– Меня это все жуть как задолбало, если тебе интересно. Я в Турин из Калабрии не убираться приехала. Попробуй сама жить с тремя детьми в комнате. Найдись нормальная работа, я бы сняла отдельную.

Меня восхищает, насколько реалистично Антоньетта воспринимает жизнь. Ее амбиции ограничиваются комнатой, она не помышляет о квартире или доме. И тут в моем криминальном мозгу возникает план, с помощью которого я смогу разом избавиться от кучи проблем.

Когда Федерико выскальзывает из моей кровати, ночь вторника успевает смениться утром среды. Я притворяюсь спящей. Смотрю на него из-под опущенных ресниц и планирую отношения как с женатым – встречаться будем только ради секса, никаких совместных выходов в свет. Федерико мне нравится, моментально меня заводит. Ночью, когда его вступительная ария наконец отзвучала («Тебе нравится? Все в порядке? Ты уверена? Я продолжаю?»), все было очень даже хорошо. В какой-то момент, пока он тискал меня на диване, я не выдержала. Вскочила и заявила: «Слушай, замолчи, а то я тебя покусаю. Я сама скажу, если что будет не так, договорились?» После этого все пошло как по маслу, так что, если мы встретимся еще раз, я буду рада. Но вот в бар с его друзьями я больше ни ногой.

Его друзья:

САРА – специалист по термоядерной инженерии, сейчас ненадолго вернулась в Италию в перерыве между миссиями в Южной Африке и Норвегии.

БЕАТРИЧЕ – специалист по кибербезопасности в Брюсселе.

ДЖОРДЖО – толком не поняла, чем занимается, вроде бы рекламой, точнее маркетингом, а еще точнее интернет-маркетингом.

АНТОНИЯ – владелица небольшого экоотеля с веганской едой и буддийскими практиками в горах Пьемонта.

МАРТИНО – шкипер.

На этом я, пожалуй, остановлюсь, хотя список можно продолжать. Некоторые друзья Федерико занимаются такими делами, что объяснить их словами просто невозможно. Особенно мне понравилась Ларалея (по крайней мере, так ее все называли). Когда Федерико ее представил, она приветственно махнула мне рукой и сказала: «А я вот ничем не занимаюсь. Я у них тут белая ворона или паршивая овца, решай сама». Правда, после пятнадцатого бокала она казалась уже не такой милой.

Федерико явно почувствовал себя неуютно, когда я сказала, что работаю «то там, то сям», и я подумала, не стоит ли ему помочь, упомянув между делом, что окончила философский, но потом решила, что не стоит.

Аперитив был хорош, закуски тоже. Может, и разговор бы тоже сложился, понимай я, о чем они беседуют. Но они говорили о людях, которых я не знаю, о местах, где я никогда не бывала, и о видах спорта, о которых я никогда не слышала и которыми никто из моих знакомых никогда не занимался.

Тем не менее вечер оказался довольно интересным, но не из таких, что хочется пережить снова. Мы, философы, любим извлекать уроки из жизненных ситуаций, и я немало извлекла из того, как были одеты подруги Федерико. Например, у всех были жуткие туфли с закрытым носком и открытой пяткой. Я такие терпеть не могу. Кроме Ларалеи: на ней были довольно красивые сандалии, только увесистые, как пушки с военного корабля. Поэтому с места она почти не двигалась и бокалы ей подносили к столу.

И да, все они были без колготок, хотя на дворе февраль и довольно холодно. Я в своих сапожках и шерстяных гетрах выглядела как белая ворона или паршивая овца, решайте сами.

Федерико проводил меня до дома, и я с легкостью предложила ему подняться, а он с легкостью принял мое предложение.

Я смотрю, как он вылезает из-под одеяла, жду, пока он оденется, после чего делаю вид, будто только что проснулась.

– Привет!

– Привет! Я позвоню… – отвечает он и задумывается, следует ли ему подойти и поцеловать меня в щеку. После недолгих колебаний отказывается от этой затеи. Я слышу, как за ним хлопает дверь.

Четыре утра, можно спать еще целых три часа.

Сегодня мне не придется идти к синьоре Эдере – ей нужно к зубному, а ее медицинскими делами занимается другая соцработница. Я решаю воспользоваться свободным утром, чтобы заскочить к папе в магазин – вчерашний вечер заставил меня задуматься об обуви.

Папин магазин находится на корсо Гроссето, не совсем в центре, ближе к окраине, совсем как дом родителей Эроса Рамазотти. В магазине четыре витрины, заполненные преимущественно кроссовками и кедами, и называется он «Обувь у Луккезе» – не слишком оригинально, зато соответствует содержанию. Я всегда уважала папу за то, что он не стал оригинальничать и называть магазин как-нибудь вроде «Империи кед».

– Пап, может, присоветуешь что-нибудь? – спрашиваю я отца, воспользовавшись редким моментом, когда в магазине почти никого нет. Сейчас десять утра, а основная масса клиентов подтягивается после обеда, когда в школах заканчиваются уроки и мамы с бабушками ведут детей покупать новые кроссовки, потому что старые порвались или у них лопнула подошва. Некоторые бабушки, конечно, сначала пробуют подклеить ее суперклеем, но большинство сразу сдается и отправляется за новой парой.

– Сейчас хорошо продаются мужские модели, – отвечает отец с энтузиазмом, который с годами никуда не делся. – Низкие, на шнурках.

– Чтобы они нравились, надо родиться мальчиком. А золотые кеды у тебя есть?

– Такие только китайцы продают, – с укором отвечает отец.

– Зачем мне идти к китайцам? Я же твоя дочь. Вот ты, если бы тебе понадобился философ, к кому бы ты обратился, а?

Растроганный, отец протягивает мне карамельку, которых у него всегда огромный запас, и расплывается в улыбке:

– Погоди-ка! Какой у тебя размер?

– Тридцать восьмой.

– Погоди минутку…

И он со счастливым видом скрывается в подсобке. Карла, продавщица, предлагает уже восьмую пару одинаковых на вид туфель единственной клиентке в магазине – женщине за шестьдесят в пальто с меховым воротником. Что мне нравится в нашем районе, так это то, что женщины за шестьдесят не лезут из кожи вон, чтобы выглядеть на тридцать пять.

– Смотри-ка! Последняя пара осталась, все разошлись! Они отличные!

С этими словами папа, появившийся вновь, протягивает мне коробку с кедами. Они сплошь усыпаны стразами и сверкают, как не знаю что… на ум приходит только шлем богини Афины. Кажется, я где-то читала, что он ослеплял своим сиянием.

– Отлично! Супер! Я возьму!

Папа светится от счастья. Он кладет кеды обратно в коробку, а я, пользуясь случаем, делаю ход конем, или, как говорил мой учитель греческого, запускаю ballon d’essai[9].

– Слушай, пап… Может, попробуешь уговорить маму оставить эту затею с квартирой Галанти? Я ужасно боюсь, как бы чего не вышло…

Папа смотрит на меня как спортсмен, который каждый год надеется взять первое место и каждый раз остается ни с чем.

– Не бойся, пуговка. Смелости у твоей мамы сантиметров на восемьдесят. Даже до метра не дотягивает, а чтобы тягаться с типами из Luxury Home, нужно как минимум метра полтора.

Какое счастье! В знак благодарности я отправляюсь в бар напротив и беру кофе и булочки для него и для Карлы. За это время клиентка наконец-то определяется с выбором и уходит. Отец и Карла пьют кофе и обсуждают обувь. Карла работала в магазине еще до моего рождения, и, похоже, ни о чем, кроме обуви, они с отцом в жизни не говорили.

На обед у меня готовый кускус фирмы Knorr, одно из моих любимых блюд. Я поглядываю на сияющие кеды, стоящие четко в центре обеденного стола. Я смотрю на них с благоговением, размышляя, что бы сказала о них Сара-термоядерщица или Антония с гостиницей в горах. Внезапно раздается звонок в дверь.

Это что, Федерико вернулся? Или мама притащила клиента, не сказав ни слова? Или тетя Розальба пришла осмотреться, прежде чем заказывать декорации?

Я открываю дверь и вижу перед собой женщину с ребенком.

– Здравствуйте, – говорит она, – я жена Дамиано.

12.

Редкая возможность

– Но… Может, для начала стоило бы…

Уже минут двадцать я мямлю что-то в этом роде, но никак не могу поколебать решимость Роберты, которая, конечно, приходится Дамиано бывшей женой. Она хрупкая, невысокого роста, с милым лицом и темным каре. Волосы у нее как у китаянок – прямые и тяжелые, такие всегда хорошо лежат. Одета Роберта странно, как будто похитила одежду из чужого шкафа, причем сделала это с закрытыми глазами: на ней парка на три размера больше, зеленые вельветовые брюки, в целом довольно симпатичные, но совершенно не сочетающиеся с сидящим в облипку полосатым желто-оранжевым свитером, из-под которого торчит просторная розовая рубашка. Даже Агата такого себе не позволяет.

– Мария Соаве сказала, что ты чудесно ладишь с детьми. Именно так. Хотя бы до завтра возьми его, а? Ты меня просто спасешь. Иначе просто не представляю, что мне делать. – И тут она внезапно повышает голос, словно пытаясь изобразить вопль вакханки. – С кем мне его оставить?!!

К счастью, Родольфо – а речь идет именно о нем – уже удалился в свою комнату (которая на данный момент моя), открыл свою половину шкафа и воссоединился со своими игрушками. Когда он вошел, за плечами у него был крошечный рюкзачок. Родольфо сбросил его на пол и, не говоря ни слова, посмотрел на меня точно собака, выброшенная посреди проезжей части.

– Прости, Роберта. Послушай меня внимательно. Подумай хорошенько, не можешь ли ты оставить его с кем-то еще.

– Нет! У меня никого нет, мы одни на целом свете!

– Неправда! – парирую я. Сама того не желая, я перехожу на тон, каким говорила со мной сестра Бертилла на занятиях по катехизису. – Ты говорила, что у него две бабушки. Целых две, Роберта!

– Но моя мама живет в Шикли, под Рагузой! Что мне делать? Не отправлять же бедного ребенка в такую даль?

– А мать Дамиано где живет?

– Недалеко от Асти. Но она не в счет. Она меня ненавидит. К тому же она ужасный человек: она охотится! С ружьем! На фазанов!