Завтра ветер переменится

– Но с моей стороны это будет очень плохо!

– А я потом тебе машину куплю.

– Федерико мне нравится. А если ты уведешь у него сделку, он меня и знать не захочет.

– Да с чего ты взяла? Может, как раз наоборот. Мужчинам нравятся женщины, способные обвести их вокруг пальца.

Разговор заканчивается этой сомнительной мудростью и маминым обещанием (больше похожим на угрозу) зайти взглянуть на квартиру и сделать пару фото. Мне тревожно, но я утешаю себя тем, что никто из маминых клиентов не сможет предложить цену выше рынка за подобную квартиру. Выжду пару недель, совру маме, что Федерико нашел покупателя, и дело с концом.

Приободрившись от этой мысли, я долго смотрю на подрезанную гортензию и размышляю о том, что завтра нужно заняться розами. А сейчас пора бежать к старушке Эдере, а то опоздаю.

Когда я прихожу, она еще лежит в кровати злая как черт, да еще и без вставной челюсти. Насмотрелась вчера всякого по телевизору и теперь заявляет, что хочет прибегнуть к эвтаназии.

– Но ведь вы не больны. Вы месяц назад сдавали анализ крови. С вами все в порядке.

– Да что ты говоришь? Может, поменяемся тогда местами, бестолочь ты этакая?

В таком настроении синьору Эдеру может утешить только одно.

– Вставайте. Позавтракаем, а потом ваши альбомы посмотрим.

Хорошо, что с утра я зашла в булочную и купила ей пончик: сегодня слишком холодно, чтобы идти на прогулку. Пончики и альбомы – безотказное средство, еще никогда не подводили. Синьора Эдера встает, умывается, выпивает кофе с молоком и съедает пончик. На это у нее уходит в три раза больше времени, чем у обычного человека, так что, когда мы наконец усаживаемся за стол, эвтаназия окончательно позабыта.

Когда синьора Эдера была помоложе, она помогала по хозяйству в семье, покупавшей всевозможные журналы. По моим ощущениям, на журналы они тратили больше, чем на домработницу. Вот почему у синьоры Эдеры совершенно ничтожная пенсия и огромный альбом с вырезками из журналов. Она рассказывает, что, когда журналы выбрасывали, она доставала их из помойки, вырезала фотографии самых красивых платьев и наклеивала в альбом.

– Ты только посмотри! Это же сама Диана, помнишь ее?

Имеется в виду принцесса Диана. Когда она умерла, мне было три года, поэтому помнить ее я никак не могу, но наслышана.

– Разумеется, помню! Какое шикарное платье. Уж не от Шанель ли?

Я, конечно, специально поддразниваю синьору Эдеру. Она не выносит Шанель. Понятия не имею почему. Просто ненавидит. При звуках этого имени она немедленно рассыпается в проклятиях и оскорблениях и начинает нахваливать других модельеров, которых считает куда более талантливыми. В частности, некоего Исанлорана. Так уж она его называет.

– Далась тебе эта Шанель! Ты что, фасон не видишь? Эта Шанель только бижутерию и умела делать. Ну и жакетики эти. А здесь… Ты посмотри, какой шифон! Какие складки… Наверняка это Ланван или Исанлоран!

Пока синьора Эдера наслаждается жизнью, поливая грязью Шанель и расхваливая платье леди Ди, я готовлю пасту с фасолью на обед и омлет на ужин – его она съест уже без меня. Жаль, что старики не придумывают себе воображаемых друзей, как дети. Это был бы хороший выход. Так и вижу, как синьора Эдера сидит за ужином с Темпестиллой, своей воображаемой подружкой. Темпестилла родом из Кунео, разбирается в моде, любит сплетни, ей тоже восемьдесят девять… Уверена, они бы отлично поладили.

Сегодня у меня свободный вечер, так что я могу заняться разбором Волшебного Шкафа.

Как я уже говорила, с музыкой у меня все сложно. Еще пару лет назад я была как все – слушала примерно то же, что и все, или то, что советовали Лоренцо, Муффа и парни, с которыми я встречалась, – среди них попадались диджеи и даже один любитель рейва. И все было супер. Но вот однажды у Марии Соаве, той самой адвокатессы, кто-то включил при мне классику. Мелодия называлась «Грустный вальс», а написал ее Сибелиус. Я ее услышала и просто обалдела. Не знаю, как так вышло, что до этого я никогда классику не слушала. Не приходилось. Дома у меня никто не увлекался классической музыкой, даже бабушки и дедушки были от нее далеки, а про оперу я вообще молчу. Может быть, мои прапра и ходили пару раз в оперу, но точных сведений об этом не сохранилось, так что с классикой я ни разу не сталкивалась ни по семейной, ни по дружеской линии. Что уж говорить о моих парнях. Можно сказать, я жила в мире без классики. Ну максимум слышала по радио какие-то песни Бочелли, Каррераса, Паваротти и Пласидо Доминго, но ничего из их репертуара никогда меня не впечатляло. И тут этот «Грустный вальс» – и все, жизнь перевернулась. Теперь я слушаю только классику. Потому что ее так много, что конца-края не видно… Найдешь одного композитора, потом другого – и пошло-поехало, как наваждение. Классической музыки в соцсетях полно, да и на ютубе тоже… Я узнаю все больше потрясающих пианистов… потрясающих виолончелистов… а уж скрипачи… Они для меня что-то вроде существ высшего порядка – и мужчины, и женщины. Мне бы ужасно хотелось познакомиться с музыкантом и начать с ним встречаться. Думаю, это не так сложно: в конце концов, философы и музыканты стоят по одну сторону баррикад.

Я даже пару раз ходила на концерты, хоть это и дорогое удовольствие. Но возвращаться домой мне каждый раз приходилось в одиночестве. Так и не удалось подкараулить ни одного скрипача. Однажды Агата пошла на концерт со мной, но спустя всего полчаса уснула в кресле. Потом она, конечно, дико извинялась, мол, весь день сажала самшиты, но больше я ее не приглашала. В другой раз мне удалось затащить на концерт очередного ухажера, а потом и следующего, но оба выходили из зала надутые и раздраженные. Ну и ладно. В том, что касается классики, рассчитывать мне не на кого. Я много читала о музыке, знаю биографии композиторов, так что, увидев в кабинете Дамиано Галанти набитый пластинками шкаф, я решила проверить, нет ли у него чего из классики…

Как оказалось, у него есть все. Сотни аккуратно расставленных пластинок вблизи проигрывателя. И я могу слушать что захочу, потому что написала ему письмо.

от: [e-mail]

кому: [e-mail]

Уважаемый синьор Галанти,

заранее извините за беспокойство.

С квартирой все в порядке, приходил синьор Риччи, показывал ее. С растениями тоже все хорошо, при случае вышлю Вам несколько фотографий. Камелия уже цветет, хеномелес и форзиция вот-вот распустятся.

Пишу Вам, потому что хотела попросить разрешения послушать пластинки. Я умею пользоваться проигрывателем, у моей кузины был похожий. Я очень люблю классическую музыку и обнаружила, что у Вас практически только она и есть. Впрочем, у Вас есть и джаз, но джаз меня не впечатляет, уж простите. Впрочем, как по-вашему, Гершвин – это джаз? Потому что Гершвина я люблю. Ну да ладно.

Можно ли мне ставить пластинки на Вашем проигрывателе? Я буду обращаться с ним очень аккуратно. Синьора Ласкарис сказала ничего в Вашем кабинете не трогать, так что хочу спросить Вашего разрешения. Можно?

Хотела еще сказать, что Ваша квартира просто прекрасна.

Хорошей работы и всего лучшего в Эстонии!

С уважением, Ваша верная домохранительница,

Бриджида

Ответ прилетает почти в ту же минуту:

от: [e-mail]

кому: [e-mail]

Дорогая Бриджида,

разумеется, Вы можете пользоваться проигрывателем. Я очень рад, что за квартирой присматривает человек, влюбленный в музыку. Сообщите мне, что интересного обнаружите. Возможно, Вы откроете для себя что-то новое… Можете быть спокойны, Гершвин не считается джазовым композитором. По крайней мере, не больше, чем Бах.

Вы можете беспрепятственно заходить в мой кабинет. Единственная просьба – не трогайте ничего на столе, пусть все лежит на своих местах. И после прослушивания убирайте пластинки в конверты.

Да, мне тоже очень нравится эта квартира. Когда я далеко, мне невыносима сама мысль, что я туда не вернусь. Но когда я там, мне точно так же сложно представить, что я никогда не вернусь в свой дом в Таллине.

Человеческие желания всегда так противоречивы, Вы не находите?

Всего доброго, Бриджида, наслаждайтесь музыкой.

Дамиано Галанти

от: [e-mail]

кому: [e-mail]

Вам вообще-то повезло, Вы же можете ездить туда-сюда от одного желания к другому, и никаких противоречий. Вам не нужно ничем жертвовать, ни от чего отказываться, просто планировать, когда где будете, и все.

Хорошего вечера,

Бриджида

Я сожалею о написанном, едва нажав «Отправить». И что на меня нашло? Я вообще не знаю этого Галанти, он мне платит, мы не друзья, не приятели. И как только мне взбрело в голову писать ему подобное письмо? Словно я хотела ткнуть его носом в то, насколько ему повезло. «Ну все, теперь он меня точно выставит», – думаю я, глядя на иконку электронной почты в ожидании нового письма. Будем надеяться, что он не ответит, что у него есть чем заняться, кроме как переписываться с девицей, охраняющей его квартиру.

Но тут вспыхивает красный огонек – это пришел ответ.

от: [e-mail]

кому: [e-mail]

Извините, Бриджида, что позволил себе излишнюю откровенность. В каком-то смысле Ваше письмо само навело меня на нее. Желаю Вам приятного прослушивания и прошу отправить мне фотографии растений, я с удовольствием их посмотрю. Как поживают Пабло и Перла?

Д. Г.

от: [e-mail]

кому: [e-mail]

Пабло и Перла поживают отлично, не переживайте.

Я высылаю ему фотографии, и на этом наша переписка наконец прерывается. Но я не могу перестать думать о том, что у него за «противоречивые желания» и не связаны ли они с Клариссой Всё Сложно?

Теперь я могу спокойно разглядывать ряды пластинок и выбирать, что бы такого послушать. Но едва я ставлю «Детские сцены» Шумана, опус 15, пьесу № 7, в дверь звонят.

10.

Двадцать восемь свечей

Это она. Загадочная любовь господина Галанти. На этот раз на ней пальто из верблюжьей шерсти. Если что из одежды и не вызывает у меня ни малейшего энтузиазма, так это такие пальто. Ну и еще шлепки для пляжа, те самые, с резиновой перемычкой между пальцами, но об этом как-нибудь в другой раз. Верблюжье пальто песочного цвета для меня – само воплощение скуки. Но кроме него на Клариссе еще коричневые сапоги, коричневая сумка и шелковый бежевый шарф с бежевым рисунком другого оттенка и бежевыми вставками третьего оттенка. В красном пуховике и серебристой шапке она производила впечатление, но в таком виде вряд ли можно вызвать у кого-то противоречивые желания.

Кларисса здоровается, входит в квартиру и заявляет, что в свое время одолжила синьору Галанти некую вещь и вот теперь ей эта вещь срочно понадобилась. Меня захлестывает страх. Поскольку в существовании закона подлости не приходится сомневаться, эта самая вещь наверняка находится в спальне, и Кларисса сразу же заметит, что лампа Тиффани испарилась.

Я гремлю чем-то попавшимся под руку в надежде, что шум заглушит стук моего сердца. Меж тем Кларисса продолжает:

– Как человек воспитанный, я не стала открывать дверь своим ключом. По той же причине я думаю, что вам стоит прямо сейчас переговорить с синьором Галанти, вы ведь не можете позволять всем подряд выносить из дома ценные вещи. Тут ведь немало ценного…

Ну да. Я уже знаю. Господь всемогущий, прошу Тебя, сделай так, чтобы вещь, за которой пришла Кларисса, не оказалась лампой Тиффани. Господь наш Иисус Христос, если Ты сотворишь это чудо, я поставлю двадцать восемь свечей Деве Марии Утешительнице, по одной за каждый мой год.

Кларисса тем временем достает телефон и уже через несколько секунд с кем-то разговаривает.

– Привет… да… да, я тут. Не мог бы ты сказать Бриджиде, что́ я должна забрать… Ага, да, созвонимся попозже… Пока.

Ее тон пропитан какой-то интимностью. Торопливый звонок, вклинившийся среди других, гораздо более продолжительных.

– Добрый день, Бриджида, как поживаете?

– Спасибо, замечательно, а вы? Все в порядке?

– Да, все хорошо. Слушаете пластинки?

– Да, спасибо, что разрешили. Нашла одну потрясную вещь, называется «Грезы».

– А… – Он на мгновение замолкает. – Шуман. Неспешный такой.

Галанти резко меняет тему, словно переходит из одной комнаты в другую:

– Синьора Ласкарис должна кое-что забрать. На будущее скажу, что она может брать все, что считает нужным.

– Все, что считает нужным? – немного обеспокоенно спрашиваю я. – И кошек тоже?

– Ну… я имел в виду вещи, а не кошек, – смеется Галанти.

Мне бы хотелось еще немного поболтать с ним, но внутри все сжимается. Я вижу, что Кларисса вот-вот откроет дверь в спальню, и тогда мне конец. Поэтому я прощаюсь и протягиваю ей телефон, а мой мозг, словно оголодавшая золотая рыбка, в ужасе ищет подходящий ответ на вопрос, куда подевалась лампа. «Откуда мне знать. У меня же нет ключей от спальни» – вот единственное, что приходит мне в голову.

Я задираю подбородок, готовясь с невозмутимым видом выдать этот ответ, но Кларисса не спешит. Она озирается по сторонам, и я понимаю, что привлекло ее взгляд: моя толстовка, брошенная на спинку дивана напротив суперплоского телевизора с супервысоким разрешением. Она смотрит на журнальный столик перед диваном, где устроились пакет от чипсов, пустой стакан и «Неделя кроссвордов». На полу валяется «Здравствуй, грусть» Франсуазы Саган, на ковре расставлены кошачьи миски, на дверной ручке висит сумка из супермаркета. Мне хочется сказать Клариссе: «Послушай, дорогуша, сейчас здесь живу я, и живу я по своим правилам. А когда верну ключи твоему милому, квартира будет в идеальном состоянии».

Я уже все придумала: перед возвращением Галанти позову Ману и других девчонок, и мы тут такую чистоту наведем, любо-дорого посмотреть.

Кларисса молчит. К моему величайшему, неописуемому облегчению, она забывает о спальне и направляется к стеклянному буфету, который как будто сам устал от своей хрупкости и древности. В нем стоит сервиз из тончайшего, почти прозрачного фарфора кремового цвета с цветочным орнаментом. Есть там и посуда для сервировки вроде супницы и подносов, и несколько хрустальных ваз. Кларисса достает одну из них – потрясающей красоты, с резным узором, – и ваза, поймав солнечный луч, обрызгивает все вокруг, включая меня с Клариссой, радужными отсветами.

Мы заворачиваем вазу в несколько слоев бумажных полотенец и укладываем ее в холщовую сумку. Кларисса направляется к двери, а я понимаю, что, пока у нее неограниченный доступ в квартиру, покоя мне не видать. Если Тиффани не вернется на место как можно скорее, я буду вечно как на иголках. Ну или как в бассейне с пираньями.

Словно в доказательство этому на лестнице Кларисса – спина прямая, словно у вышколенного мажордома, – сталкивается с моей мамой, следом за которой поднимаются Лоренцо и Муффа. Кларисса провожает их взглядом, пока они радостно здороваются со мной и скрываются в квартире. Она не говорит ни слова, но в ее взгляде читается осуждение. Женщины вроде нее осуждают, как дышат, у них это естественный процесс.

Мои родственники пришли отснять квартиру. Похоже, у Муффы талант фотографа, а вот мама в этом деле не слишком хороша.

– Фотографии мне нужны для предварительного ознакомления. Покажу их кое-кому, назову примерную стоимость, а если заинтересуются – приведу на просмотр, – говорит она мне сахарным голосом, точно делает одолжение.

– Нет, мам! Так нельзя. Он может на меня заявить, ситуация уже на грани. Кому ты собралась показывать фотографии? Ты же не собираешься вывесить их в агентстве на всеобщее обозрение?

Вообще мне несвойственно повышать голос, но с тех пор, как мама заварила эту кашу с просмотром квартиры, я плохо себя контролирую.

– Да ладно тебе. Я их только кое-кому покажу. Среди моих клиентов есть такие, кто в постоянном поиске. Вечно их что-то не устраивает. Знаешь, такие, кому подавай три санузла, прекрасный вид, отличное месторасположение, а если лестница в подъезде не пахнет духами – ну все, нам такого не надо. Наконец-то мне будет что предъявить, чтобы они поутихли.

– Но ведь это незаконно. Ты ввязываешься в противозаконную авантюру и втягиваешь в нее и меня. Тебе на меня вообще плевать.

– Да что ты? Будешь кататься на новеньком красном фиате – по-другому запоешь.

Мне остается только промолчать и оставить при себе мысли о том, что фиата у меня никогда не будет, потому что такая квартира никому из ее клиентов не по карману. Бухгалтерам да офисным клеркам на нее не хватит.

– А если ты придешь со своими клиентами, а тут заявится Федерико Риччи с другими желающими? Как я ему это объясню?

– Да ладно, он же предупредит тебя о приходе, и я тоже тебе заранее позвоню. Так что все будет в порядке. И вообще, живем один раз!

Да, я должна была понимать, что с генетикой шутки плохи. Мама и тетя Розальба казались такими разными, а оказывается, гены просто ждали своего часа. И вот через шестьдесят лет они вдруг раскрылись, точно бутоны у этой самой, как ее, камелии.

На террасе Муффа щелкает фотоаппаратом, а Лоренцо оглядывается по сторонам, явно под впечатлением.

– Ни разу не видел террасы с таким количеством розеток, – говорит он, указывая на скопище розеток у самой двери.

– Тебе-то какая разница? – отвечаю я. Мне хочется поскорее с ними всеми распрощаться. Что, если вот-вот вернется Кларисса в сопровождении полиции?

– А то, что можно было бы устроить тут концерт. Прямо как «Битлз»[6]!

Да, только этого мне не хватало. Разбитая лампа, тетушка Розальба со своим спектаклем, мама, горящая желанием продать квартиру. А теперь еще и Лоренцо с концертом. Я тут еще трех недель не прожила, а уже по уши влипла.

– Слушай, Лоренцо, усвой раз и навсегда: НА ЭТОЙ ТЕРРАСЕ НИКОГДА НЕ БУДЕТ НИКАКОГО КОНЦЕРТА.

– Да ладно, чего ты завелась-то, – пожимает плечами Лоренцо.

Он возвращается в квартиру и принимается копаться в пластинках. Мама чуть не целиком залезла в шкафчик под раковиной – проверяет трубы. Муффа отложила фотоаппарат и лопает мои лакричные конфеты.

У меня звонит телефон. На экране появляется надпись «Федерико Риччи». У меня даже не осталось сил, чтобы испугаться. Федерико сообщает, что через полчаса приведет какого-то графа. Вот и отлично. Я отнимаю от обещанного срока двадцать минут.

– Это тип из Luxury Home, он будет здесь через десять минут, выметайтесь скорее.

К приходу Федерико я даже успеваю немного привести себя и квартиру в порядок. Вместо дырявого свитера надеваю легкомысленное платьишко из секонда, подвожу глаза, заметаю следы родственников, убираю подальше толстовку и кошачьи миски, выкидываю пустые пакеты из-под чипсов. Мне хочется, чтобы Федерико поскорее нашел клиента, а мама успокоилась и вернулась к продаже уютных двушек в квартале Аурора.

– Привет! – Я улыбаюсь Федерико во весь рот, хотя после прихода тех богатеньких старичков он так и не позвонил, чем сильно меня разочаровал. Я-то ведь уже настроилась на приглашение в кафе-мороженое. Мне такое нравится, особенно если кафе выбираю я. Но мои ожидания не оправдались. Впрочем, чему тут особо удивляться? Он ведь у нас весь такой изысканный, волосы лежат красивой волной, наверняка у него есть кого мороженым угостить. Зачем ему усложнять себе жизнь какой-то домохранительницей?

Однако Федерико здоровается очень приветливо и представляет мне графа Ламберто Станци Корсини. Граф высок, у него массивная челюсть, редкие всклокоченные волосы, глаза навыкате и очень бледная кожа. Визит длится всего несколько минут. Граф смотрит квартиру как-то нехотя, то и дело повторяя:

– Да, довольно мило… Но лучше мне вернуться с Тео. – Или: – Тео так любит сады… конечно, терраса хороша, но лучше бы обсудить это с Тео…

– Вы посмотрите, какие цветы. – Я решаю внести в разговор свою лепту и указываю на камелию, которая, как и предсказывала Агата, расцвела и просто великолепна.

– Хм-м-м, – бурчит граф. – Надо бы с Тео обсудить…

Когда экскурсия заканчивается, Федерико сообщает, что скоро подойдет еще один клиент. Граф удаляется, качая головой. Нет, принимать решения без Тео – выше его сил.

– Кто такой этот Тео? – спрашиваю я, закрыв за графом дверь и поставив на плиту кофе.

– Что за вопросы, синьорина? Конечно, его возлюбленный.

– А вместе они прийти не могли?

– Нет. Тео тоже в Таллине, он работает с Дамиано.

– А что та парочка, что приходила раньше?

– Их и след простыл. Поскольку официально квартира не выставлена на продажу, все так неопределенно…

– Сахар?

Да, Федерико просит кофе с сахаром. Едва допив последний глоток, он встает. Про другого клиента графу он наврал, но идти ему все равно пора – через четверть часа он должен показать кому-то квартиру еще более шикарную, чем эта.

– На пьяцца Мария Терезия… – сообщает он шепотом, и в глазах его зажигается огонек. Речь идет о самом старом, самом престижном квартале Турина, где раньше жили аристократы. Там стоимость квадратного метра сопоставима с хорошей зарплатой. – Слушай, – говорит он, направляясь к двери, – завтра мы идем в «Гран-бар». Не хочешь ли присоединиться к нам? Может, потом куда еще сходим, поужинаем…

Черт побери. Для меня такое предложение как для Алисы приглашение на чаепитие со Шляпником. Одно дело тусоваться с теми, кто собирается в районе моста Россини, пьет дешевое пиво и заедает его чипсами, и совсем другое – сидеть в «Гран-баре» по ту сторону реки По, где подают модные суши и куда ходят только богатеи, что живут в виллах на холмах.

– А «мы» – это кто? – спрашиваю я, потому что ненавижу неопределенность.

– Я и несколько моих друзей. Они тебе понравятся.

– Ну не знаю. Завтра вечером я работаю. Не уверена, что успею.

– А где ты работаешь?

– В клининговой компании.