Завтра ветер переменится

Тетя ненадолго погружается в молчание.

– Приходи завтра на спектакль, потом поужинаем и все обсудим.

– Лампу приносить?

– Нет. Ее лучше вообще не трогай.

Мне тут же приходит на ум совет, слышанный от дедушки Энрико: если произошел несчастный случай, нельзя менять положение тела пострадавшего. Нужно положить ему под голову подушку и вызвать скорую помощь. Уж не помню, по какому случаю он это сказал, – возможно, мы видели аварию и кто-то лежал на земле, а вокруг суетились люди. Так или иначе, дедушкин совет отпечатался в моей памяти раз и навсегда. Не то чтобы я мечтала увидеть страшное лобовое столкновение и применить полученные знания на практике, но при случае уж точно не попаду впросак. Я сразу укажу бесцельно толкущимся вокруг людям, что делать: «Не трогайте его! Подушку под голову, и пусть лежит!» Будем надеяться, что у кого-то из прохожих окажется с собой подушка.

Я стою, глядя на осколки на полу, и ничего не трогаю. И подушка истерзана в клочья. Я и так уже натворила дел, так что лучше оставить все как есть.

Я убеждаюсь, что кошки не прокрались, и запираю дверь на ключ. Подождем мнения экспертов.

Тетя работает в театре за виа Гарибальди, в одном из крошечных переулков, про которые никогда не скажешь наверняка, видел ты их на самом деле или они тебе просто приснились. Если забредешь в такой и потом захочешь вернуться, дорогу вряд ли вспомнишь. Когда-то это был театр при церкви, но теперь он вошел в театральную сеть, поддерживающую спектакли маленьких театральных проектов Пьемонта. Тетя – одна из актрис, известных в узких кругах; так сказать, местный бриллиант. В Турине ее все знают, в Пьемонте о ней кое-кто слышал, но если доедешь до Мантуи и спросишь кого-нибудь, видел ли он новый спектакль с участием Фьяммы Фавилли, то в ответ получишь только недоуменный взгляд.

Фьямма Фавилли – сценический псевдоним. Вам кажется, немного вычурно? Я тоже так думаю, и не раз говорила об этом тете. Ну чем плоха Розальба Ланца?

– Меня воротит от этого имени, – отвечала она. – С таким только свадебные платья продавать.

– Ну, оставь только Роза или Альба.

– Роза никак не годится. Не люблю розы. Альба тоже не то, сразу трюфели на ум приходят[3]. Не хочу, чтобы мое имя ассоциировалось с грибами.

Вот почему моя тетя так и осталась актрисой, известной в узких кругах. Она не понимает, что во всей Европе, за исключением региона Пьемонт, слово «альба» означает восход солнца, а не трюфель. Так или иначе, тетя выбрала себе сценическое имя Фьямма, что означает, что она пламенно – «fiamma» по-итальянски означает «пламя» – горит театром, а для еще большего эффекта взяла фамилию Фавилли, то есть «искрящая». Умеренность ей претит, как и имя Розальба.

У тети есть своя труппа, и называется она «Танец валькирий». Тетя там и режиссер, и актриса. Труппа триумфально гастролирует по малым городам Пьемонта – от Бьеллы до Кунео и от Вербании до Иврии. Иногда ее спектакли доезжают аж до Новары, а это уже почти в Ломбардии.

Сегодня в театре идет «Вишневый Кампьелло», постановка по мотивам «Вишневого сада» Чехова и комедии Гольдони «Кампьелло». Сценарий написан лично тетей Розальбой. По сюжету Раневская из «Вишневого сада» попадает во временну́ю петлю и отправляется в Венецию XVIII века, где переживает разные нелепые ситуации. Режиссер пьесы – тетя Розальба. Художник-постановщик – тоже тетя Розальба. В остальных ролях юные ученики театральной школы тети Розальбы, загримированные под дам средних лет и их кавалеров. Само собой, эту постановку я видела уже не раз, так что мой нынешний визит в театр – своего рода плата за тетину помощь. Если, конечно, в этой ситуации можно как-то помочь.

Я сажусь в третьем ряду и пересчитываю зрителей. Тридцать один. Неплохо. В зале воцаряется темнота. На сцене загорается свет.

Появляется тетя, одетая как чеховская героиня – вся в белом, в шляпке с вуалью на голове и дорожным саквояжем в руке. Она с удивлением оглядывается по сторонам. Это и понятно: слева от нее из-за кулис высовывается нос гондолы, а даже такая чудаковатая дама, как Раневская, должна понимать, что гондолам в вишневом саду совсем не место. Она решает сделать вид, что ничего особенного не происходит, и отважно начинает свой монолог.

ТЕТЯ/РАНЕВСКАЯ. Детская, милая моя, прекрасная комната! Я тут спала, когда была маленькой!

Раневская оглядывается по сторонам и понимает, что что-то не так. Похоже, комната совсем не та.

Входит Лучетта.

ЛУЧЕТТА. Сестра Орсола, и Вы здесь?

ТЕТЯ/РАНЕВСКАЯ (как ни в чем не бывало). А Дуняша по-прежнему все такая же, на монашку похожа!

ЛУЧЕТТА. Э? Что она сказала?

И так два часа без антракта. В конце Лопахин поджигает гондолу, а Раневская, прежде чем уйти со сцены, произносит монолог.

ТЕТЯ/РАНЕВСКАЯ. О моя Венеция, о чистота моя! Здесь я спала, отсюда глядела на Венецию, счастье просыпалось вместе со мной каждое утро, и тогда ты была точно такой, ничего не изменилось. О моя Венеция! Здесь жили отец мой и дед, и я люблю этот город и хочу попрощаться с ним. Без Кампьелло жизнь моя не имеет смысла…

И так далее и тому подобное.

Спектакль подходит к концу, тридцать два зрителя отчаянно хлопают, тетя и ее ученики многократно выходят на поклон, и вот настает тот долгожданный миг, когда мы с тетей сидим в мексиканском ресторане, а перед нами стоят тарелки с тако и фахитос.

Тетин наряд кажется просто фантасмагорическим по сравнению со скромным платьем, в котором она была на сцене. На ней пышное платье ярко-розового цвета. Поверх него наброшено зеленое нечто из плотной ткани – тетя называет это «бушлат». На шее красуются три нитки внушительных бус, пальцы унизаны кольцами, а в ушах серьги в этническом стиле, принадлежащие неизвестной культуре, узнать о которой побольше мне вряд ли когда-нибудь захочется. От веса всех этих украшений меня бы согнуло пополам, но тетя весело щебечет, пригубив свою «маргариту»:

– Так что там у тебя? Будешь жить три месяца в квартире этого Галанти?

– Только если он не узнает, что я разбила лампу. Потому что тогда он тут же примчится из Таллина и выставит меня из дома или даже убьет. Тетя, умоляю, скажи: ты знаешь кого-нибудь, кто ее так починит, чтобы он ничего не заметил? Кто бы мог это сделать?

– Гарри Поттер, – отвечает тетя, но мне совсем не смешно.

– Ну пожалуйста! Ты же столько народу знаешь. У тебя такие знакомые! Им что угодно под силу. Взять хоть твоего художника-декоратора…

– Не говори ерунды. Но кое-что я все же могу посоветовать: выбрось из головы мысль, что это оригинальная лампа Тиффани. Это совершенно исключено. Такие только в музеях остались! Их на аукционе за несколько сотен тысяч евро продают. Если не миллионов.

– А если это все-таки оригинал? – едва слышно шепчу я и опускаю голову на руки. – Там ведь их клеймо. И на основании, и на абажуре…

Мне даже не удается договорить – голос не слушается.

– Тогда уезжай из страны! – отрезает тетя и откусывает тако. Протягивает мне бутылку воды и продолжает: – Попей водички, подыши. Скорее всего, это точная копия, такая стоит всего несколько тысяч евро. Ну, скажем, десять.

– Но тетя! Для меня что миллион, что десять тысяч – нет разницы. У меня на счету тысяча двести, и это я еще не на мели.

Фьямма Фавилли встряхивает рыжей шевелюрой. Я смотрю на нее. Какая же она красивая! Говорит, что ей пятьдесят шесть, но сколько на самом деле, знают лишь мама и бабушка, а они поклялись никогда не раскрывать эту тайну. Зеленые глаза, светящаяся кожа, небольшие морщинки, по которым видно, что никаких операций она не делала. Правда, кожа на руках немного не в тонусе и линия подбородка уже не такая четкая, но все же тетя очень красива. Куда красивее мамы или меня.

– У меня нет десяти тысяч, чтобы тебе одолжить.

– Так я и не прошу! Мне надо найти человека, который смог бы починить лампу, чтобы хозяин не понял, что она была разбита. Он же не рассматривает ее каждый день…

– Наверняка у него есть фотографии. Слушай, – решительно обрывает тетя, – завтра я зайду и посмотрю, что это за лампа, но прежде созвонюсь кое с кем. У нас есть еще целых три месяца. Уж за это время решение найдется. А теперь перейдем к серьезным вопросам. Как у тебя с кавалерами?

Направляясь к дому по оживленным ночным улицам Квадрилатеро, я чувствую себя немного лучше. Я верю, что тетя что-нибудь придумает.

И она придумает. К сожалению.

6.

Ужин с диббуком

Я просыпаюсь в приподнятом настроении. Тетя Розальба всегда разруливала мои проблемы, почему сейчас что-то должно пойти не так? Встаю довольная: вид комнаты, где я спала, не может не радовать. Бывшая детская Бедняги Родольфо (отныне я называю его про себя Б. Р.) постепенно превращается в обжитое пространство: на стуле висят мои легинсы и лежит пачка лакричных тянучек (утешение в трудные минуты жизни), на полу валяется наполовину разобранный рюкзак, на столе – три книжки: та, которую читаю сейчас (а я в третий раз перечитываю Поттериану и уже дошла до «Даров Смерти»), и те, что буду читать потом, – «Брак по расчету» Джорджетт Хейер и «Здравствуй, грусть!» Франсуазы Саган. Последнюю я приобрела на книжном развале. Продавец сказал, что вышла она давно, но вызвала большой скандал, так что я сразу ее купила. Любопытно узнать, что могло вызвать скандал столько лет назад.

В целом мы с квартирой начинаем привыкать друг к другу: в ванной беспорядок, в кухне – полная раковина грязной посуды и моя красная кофеварка. Я привезла свою, потому что чужим не доверяю. Как оказалось, совершенно правильно сделала, потому что у Галанти кофеварки не оказалось. Только капсульная кофемашина. Мда.

До прихода тети я стараюсь не думать о лампе, лежащей в запертой спальне. Делаю вид, что ее не существует. Такую же тактику я избрала и с растениями на террасе. Вчера прошел дождь, так что мне упрекнуть себя не в чем. Надо просто дождаться воскресенья, а там приедет Агата и все устроит.

Я сбегаю вниз по лестнице – тороплюсь на работу – и думаю о том, как же мне повезло, что рядом есть люди, готовые помочь в трудную минуту. Вот бы так всю жизнь было! Желательно, конечно, чтобы для этого не пришлось заводить серьезные отношения и уж тем более замуж выходить.

Я спускаюсь по лестнице и еду работать, потому что тысяча евро в месяц буквально за просто так – это отлично, конечно, но не так уж и много: лучше буду думать, что у меня их нет, и постараюсь скопить побольше. И когда я в следующий раз сломаю что-нибудь ценное, у меня уже будут деньги на возмещение ущерба. Сейчас я подрабатываю в социальном фонде, которым руководит моя бывшая одноклассница Барбара. Она приставила меня к синьоре Эдере, старушке восьмидесяти девяти лет, которая уже не справляется сама. У нее ни детей, ни внуков, ни сестер, ни братьев – никого. Одна-одинешенька. Я хожу к ней каждое утро, убираю и готовлю еду. Когда она хорошо себя чувствует, я помогаю ей выйти на улицу, а после обеда укладываю ее отдохнуть и ухожу, предоставив пожилую синьору самой себе. У меня есть ключи от квартиры, и каждое утро я вхожу и немного побаиваюсь, что обнаружу окоченевший труп.

К счастью, сегодня синьора Эдера жива. К моему приходу она уже более-менее встала, надела тапки и кружит по дому в поисках вставной челюсти, которая, разумеется, лежит на своем месте – на тумбочке в специальном контейнере.

– Знаете, синьора Эдера, мне кажется, контейнер стоит покрасить светящейся краской. Так он будет заметней, и вам не придется его разыскивать.

Старушка сначала вставляет челюсть и только затем отвечает – прекрасная привычка, за которую я очень ей признательна.

– Тогда он будет как моя Мадонна, – кивает она в сторону потрескавшейся статуэтки, от которой в темноте исходит мертвенное сияние.

– Можно поставить их рядышком, они оба будут светиться, а вам искать будет проще.

– По-твоему, я должна молиться на собственную челюсть? Совсем сдурела, что ли?

Увы, синьора Эдера не отличается любезностью. Вечно злится. И я знаю почему. Мы это обсуждали. Ей восемьдесят девять лет, этим-то она и недовольна. Ей хочется быть молодой.

Я помогаю ей умыться и одеться, ради смеха вплетаю бантики ей в волосы. Красные, по одному с каждой стороны.

– Я тебе не игрушка! – верещит она. – Не кукла!

– Но вам очень идет.

Это правда, потому что волос у синьоры Эдеры хватает, особенно для ее возраста. Совершенно седые, они отлично сочетаются с красными бантами.

Раз сил ругаться у нее сегодня предостаточно, я предлагаю ей погулять. Обычно ее хватает на тридцать пять метров, ровно до ближайшего кафе на пересечении виа Мартин Пескаторе и виа Лудовико Омбрелли. Живет синьора Эдера в районе Сан-Паоло. В кафе я покупаю ей маленькую булочку, и она ест ее с какой-то тоской, потому что любит сладкое, но не может его себе позволить, а если бы и могла, то какая разница – врач все равно строжайше запретил ей сладости, потому что у нее повышенный сахар. «Да ладно, – думаю я, покупая ей сладкое. – В конце концов, какая разница? Ей вовсе необязательно доживать до ста лет».

С прогулки синьора Эдера возвращается вымотанной. Я усаживаю ее в кресло и приступаю к домашним делам.

– Хочу омлет, – заявляет старушка еле слышно.

– Но вы его только вчера ели.

– Ты мне его уже несколько месяцев не готовишь! Что ты врешь?

– Омлет был вчера. Со шпинатом.

Я готовлю ей гороховый суп-пюре, но она все ворчит про омлет. В итоге съедает несколько ложек супа и три грецких ореха.

– Я прилягу ненадолго, – говорит она после этого скромного обеда.

Синьора Эдера всегда так говорит и обязательно каждый раз уточняет, что днем никогда не спит, после чего храпит часа два.

Мы заходим в уборную, потом я провожаю синьору Эдеру до кровати. Интересно, чем она занимается, когда остается одна?

– На ужин я купила немного мягкого сыра и приготовила кабачки. Так что разогревать ничего не придется.

Я никогда не оставляю ей ужин, который придется разогревать: старушка спалит дом за считаные секунды.

Иногда я звоню своей бывшей однокласснице и говорю, что к синьоре Эдере нужно приставить постоянную соцработницу, чтобы жила с ней, на что та всегда отвечает: «А кто платить будет? Может, ты?»

Не проходит и получаса с моего возвращения, как в квартиру Галанти заявляется тетя Розальба с худосочным носатым типом лет шестидесяти.

– Ну вот, моя дорогая, прилетела по первому зову. Познакомься с Жюльеном!

– Очень приятно, я Бриджида, – с улыбкой отвечаю я и протягиваю руку.

Тип смотрит куда-то вправо, наклонив голову, и молчит.

– Жюльен немногословен, – замечает тетя. – За это я его и люблю.

Ах вот оно что… Это новый жених моей тетушки. Вчера в ресторане она намекала, что у нее новые отношения, вот только забыла уточнить, что ее новый дружок нем как рыба.

– А, ясно.

Я уже привыкла к тетиным женихам. У них всегда что-нибудь немного не как у всех.

– Он балерун. Какие он делал поддержки! Возможно, лучшие в своей труппе.

– С ума сойти.

Вот только я понятия не имею, что еще за поддержки, и поэтому не могу изобразить искреннее восхищение. Я даже немного разочарована. Надеялась, что тетя приведет того, кто починит разбитую лампу, а престарелый балерун вряд ли для такого годится.

– Давайте покажу лампу, – сразу предлагаю я, но тетя качает головой:

– Погоди. Покажи сначала квартиру. Она шикарная! Таких в Турине уже почти не осталось. Да еще в самом центре! Какая прелесть… Еще и с террасой!

Приходится провести экскурсию для восторженной тетушки и Жюльена, который не говорит ни слова и ходит за ней утиным шагом, будто в трико, хотя на самом деле на нем уродские коричневые брюки.

– Идеально, просто идеально! – то и дело повторяет тетя Розальба.

Что идеально? И идеально для чего?

Наконец мы добираемся до комнаты Синей Бороды, где, расколотая на куски, покоится на покрывале лампа Тиффани. Тетя внимательно разглядывает лампу, в то время как Жюльен сосредоточенно застывает перед своим отражением в зеркале шкафа. После тщательного осмотра тетя с победоносным видом поворачивается ко мне:

– Я знаю, кто здесь нужен! Кто сможет ее починить… Точнее, восстановить. Сделать ее еще более совершенной! Этот тип еще спасибо скажет, что ты ее разбила!

– О нет! – с тревогой вступаю я. – Не стоит ему меня благодарить, потому что он ни за что на свете не должен узнать, что лампа была разбита!

– Поверь мне: после того как Трапезунда над ней поработает, ты еще хвастаться будешь, что ее разбила!

– Кто-кто?

– Трапезунда, родственница Жюльена. Она реставратор и как раз занимается стеклом. Невероятный талант! У нее даже собственный магазинчик в Бриансоне. В воскресенье мы с Жюльеном отвезем ей лампу. Когда снова ее увидишь, просто расплачешься от счастья.

– И во сколько мне это обойдется?

– Ну, что до денег… – Тетя бросает хитрый взгляд в сторону Жюльена, который до сих пор еще не проявил ни малейшего интереса к нашему разговору. – Это мы обсудим потом, моя дорогая.

Три раза в неделю с семи до девяти вечера я подрабатываю в клининговой компании «Мыльные пузыри». Работающие там девчонки сплошь из Калабрии. Думаю, они приняли меня в свою команду лишь потому, что в первый рабочий день я принесла правильный перекус: брускетты по-калабрийски.

Сегодня вечером мы убираемся в рекламном агентстве. Мануэла опустошает мусорные корзины, а я протираю экраны компьютеров и пытаюсь выудить из нее какой-нибудь мудрый совет. Мануэла – главная в команде, и все подчиняются ей по одному только взгляду.

– Ману, как думаешь, что мне делать? У меня серьезные проблемы, а единственный человек, способный их решить, меня шантажирует. Или я сделаю, что от меня требуют, или пиши пропало. Но если соглашусь, проблем может стать только больше.

– Ну так ты подумай, – отвечает Ману.

– О чем?

– Какой расклад хуже.

– Даже не знаю.

– В первом случае тебе точно крышка?

– Что?