Помоги проекту - поделись книгой:
Цирцея
Цирцея
Цирцея
До тех пор, пока не увидела её. Она лежала посреди этого бесполезного леса с бесполезными деревьями. И казалась ещё меньше, такой хрупкой. Корчась от боли, я всё-таки добралась до её тела и прикоснулась к нему. Цирцея была мертва. Слишком много ножевых ранений ей нанесли, их трудно было сосчитать.
Я не расплакалась.
Глаза Цирцеи оставались открытыми, и застывшее небо всё ещё отражалось в них. Я прижалась лицом к её телу, к податливым волосам и какое-то время не двигалась в надежде, что моя волшебница издаст чарующий звук, вибрацию, которая всегда вызывала у меня улыбку. Я обнимала её в течение нескольких часов, пока тело Цирцеи остывало. Потом я спела ей песню без слов.
Когда я смогла встать, то взяла её на руки и бесцельно пошла в разорванной одежде, запачканной моей кровью и кровью Цирцеи; моё тело и тело Цирцеи были изувечены.
Я добрела до пересохшей реки, на берегу которой стояло дерево, выглядевшее мёртвым, но я заметила на нём едва различимый росток. Крошечный стебель с зелёным листочком. И я решила упокоить мою Цирцею именно в этом месте. Очень бережно прислонила её к стволу и больными, беспомощными руками, которые не смогли её спасти, начала рыть ямку. Земля была твёрдой, казалась каменной, но я не останавливалась, пока мои пальцы не начали кровоточить. Ямка уже была достаточно глубокой, чтобы ни один зверь не смог откопать Цирцею. Я понимала, что это маловероятно, поскольку зверей становилось всё меньше и меньше, но никто не должен был к ней прикоснуться. Никто не должен был её даже тронуть. Я очень медленно уложила Цирцею, закрыла ей глаза – это огромное небо – и засыпала тело сухой землёй.
Потом я склонила голову над могилкой и, кажется, именно в этот момент в слезах потеряла сознание.
А дальше даже не знаю, что со мной происходило, что я делала, сколько дней, недель, лет я бродила в одиночестве по выжженной земле, и не помню, как я, полумёртвая, доползла до Обители Священного Братства.
Я пишу это и ради Цирцеи, чтобы не забыть её, чтобы по-прежнему слышать волшебный звук моей чародейки, ту слабую вибрацию, что пробирается в изгибы этих тайных букв. Когда я закрываю глаза, слышу это звучание, ибо Цирцея сопровождает меня, хотя её тело находится в земле, возле дерева, которое я представляю себе зелёным и цветущим.
В нашем изолированном, скрытом и защищённом пространстве Лусия призналась мне, что мечтала о месте, где были бы озеро, роща и зелёные горы. За пределами Обители Священного Братства.
«Это всего лишь мечта, ведь снаружи – бескрайняя пустыня, опустошённый мир», – сказала я.
Но мечта реальная. Ты тоже появлялась в моих мечтах ещё до того, как я пришла сюда, и поэтому я знала, что мне нужно здесь появиться. И именно поэтому я так испугалась, впервые увидев тебя в лесу, ведь ты – женщина моей мечты.
Я вздохнула, и ночной воздух наполнил мои лёгкие. Неужели мир за пределами Обители Священного Братства восстанавливался? Появится ли возможность выжить без Просветлённых?
В открытом рту не было языка. Вот первое, что я увидела сквозь вуаль: чёрный открытый рот. Дыра, не наполненная словами. А сама она лежала в саду, скрестив руки; её белая туника – в пятнах крови. Руки окостеневшие; на запястьях мы увидели шрамы, как будто прежде руки были долго связаны. Пальцы повреждены, ногти обломаны. На шее видны ушибы, царапины, ссадины. Теперь, в неподвижном состоянии, был заметен её едва вздувшийся живот. Остекленевшими глазами она уставилась в неподвижное небо, испещрённое оранжевыми вспышками. Я приподняла свою вуаль, чтобы лучше рассмотреть, и заметила, что из безъязыкого рта выползает огненный муравей с крошечным мерцающим телом. Муравей прополз по открытым глазам Ясновидицы, замер на её чёрном зрачке и затерялся в ресницах.
Когда мы возвращались из леса, уже рассвело. Мы очень осторожно покидаем лес на рассвете, потому что в это время Ясновидицы обычно бродят по саду или огороду, чтобы послушать первые звуки дня, сигналы, скрытые в воздухе и на земле. Вот почему мы носим вуаль: это на случай, если нас кто-нибудь увидит, и тогда мы сможем убежать неузнанными.
Выражение её лица казалось застывшим на какой-то глубокой и важной мысли. Словно на расшифрованном божественном послании. Но за этим выражением лица скрывалось и другое: вероятно, изумление внутри страха, возможно, даже отчаяние. Созерцая узкий поток света, проникающий сквозь щель моей кельи и позволяющий мне выводить эти строки, я задаюсь вопросом: почему Ясновидицы ищут послания на земле, если Он презирает землю, считает её нечистой, осквернённой грехом? Почему Сестра-Настоятельница позволяет им такое? Без веры нет заступничества.
Мы смотрели на рот без языка и наблюдали, как белая бабочка садится на руку Ясновидицы. Меня удивило, что лапки бабочки не обожгли омертвевшую кожу и что бабочка была чистой, незагрязнённой. Она слегка пошевелила крыльями, и на мгновение белое стало серым. А потом мы молча смотрели, как бабочка взлетает и удаляется.
Лусия попыталась прикоснуться к Ясновидице, но я запретила ей и сказала, что мы должны вернуться в свои кельи, ведь нас могут увидеть, поскольку им уже пора просыпаться. И ещё сказала, что если нас заметят, а потом найдут мёртвое тело, то могут обвинить в убийстве. Лусия поправила свою вуаль и слегка приподняла тунику на мёртвой; мы увидели её запятнанные кровью ноги. И красные струйки, ещё не засохшие. Лусия взглянула на меня, и в её глазах я приметила то, что заставило меня подумать: Лусия поняла, она знает то, что я тоже подозревала. Эта Ясновидица много нагрешила, но избежала наказания, однако не смогла выжить.
Мы услышали то ли крик, то ли плач. Или пение птицы? Мяуканье? Мы расстались, чтобы добраться до наших келий незамеченными. А когда я увидела, что Лусия уже ушла, то снова приблизилась к Ясновидице и сняла с неё Священный Кристалл.
Свет, проникающий сквозь щель в стене, подсказывает мне, что солнце уже взошло. Я пишу, но меня не отпускает видение рта без языка, того самого, что своей пустотой способен разрушить мир.
Наступили странные дни. Дни заточения.
Царила полная тишина. Нам запретили общаться, потому что в часовне Вознесения Господня объявили, что Ясновидица вознеслась в Неосязаемое Измерение. А мы должны оплакивать её исчезновение в абсолютной тишине и поститься.
Перспектива голода нас не тревожит: все мы привыкли есть мало или вообще ничего, все мы были странницами, запертыми сейчас в своих кельях до особого распоряжения. Щель в стене подсказывает мне приближение прохладной ночи. И что она будет безлунной. Становится трудно писать, и это как раз когда у меня получается, когда есть время быть наедине с собой и с этими листками, без помех и угроз.
Мне тяжело, потому, что нужно увидеть Лусию, услышать, как её голос звучит в темноте леса.
Проходят часы, а мне удаётся вывести всего несколько фраз.
Благодаря щели в стене я ощущаю суточные перепады температуры воздуха. Сейчас холодно, так зябко, что мне приходится писать, накрывшись одеялом. Не думаю, что смогу сегодня заснуть в своей постели, вряд ли смогу сделать это сразу, потому что я привыкла проводить ночи в объятиях Лусии, хотя бы несколько часов. Знаю, что сейчас она думает обо мне, так же, как я о ней.
Интересно, что они сделали с телом Ясновидицы? Любопытно, как перенесли труп, кто помогал Сестре-Настоятельнице, должно быть, Лурдес? Тело закопали или спрятали?
Интересно, а рот без языка закрыли?
И глаза, смотревшие в небо? Любопытно, застрял ли огненный муравей у неё под веком или его остановил её невидящий взгляд.
Что случилось с остальными избранными? И зачем объявлять нам, что они застревают в другом измерении? Убивают ли их? И не те же ли самые убили Младшую Святую? Наверняка – они.
Через три дня наши кельи отворили. Некоторые из нас пили воду из тазиков, которые мы используем для омовений, а вода в них была из ручья безумия. А я продолжала терпеть голод и жажду.
За завтраком никто не обменялся ни словом. Мы были взволнованы, смотрели друг на друга с подозрением, скрытым обвинением и недоверием – таков результат затворничества. «Прежде нас ни разу не запирали в кельях, почему же это сделали именно сейчас?» – молча спрашивали друг друга присутствующие. Но мы-то обе знали, что всех нас заперли, чтобы разобраться с телом Ясновидицы.
Мне пришлось сделать огромное усилие, чтобы не замечать Лусию. Вместо неё я посмотрела на Лурдес, которая выглядела сияющей, она как-то странно светилась. Потом я узнала почему. И поняла, какой громадный вред она хотела причинить. Она подпитывала слух, наполнив его шипами, ядом и безумием. Слух разрастался, принимал опасную форму. Не знаю, как ей это удалось, ведь все мы находились взаперти. Нечестивицы и служанки шёпотом рассказывали, что Лусия своими колдовскими способностями, своей древней и тёмной магией сумела отнять у нас одну из избранных, что она околдовала её, обманула и свела со зловещими силами. И что те заманили её в ловушку Неосязаемого Измерения. И что заступничество, обеспечиваемое нам Обителью Священного Братства, теперь ослаблено; к тому же общение с нашим Богом оказалось под угрозой.
Я поняла также, почему за завтраком никто не сел рядом с Лусией. А она съела белую комковатую смесь, держась независимо и невозмутимо.
А вот я возмутилась. Поэтому и пошла в лес искать мухоморы.
Вчера вечером мы видели, как Лурдес нагишом танцевала в саду. Её рыжие волосы отливали огнём в холодном свете луны. То был красный цвет, резавший глаза, похожий на застывшее сердце солнца.
Само собой разумеется, что по вечерам всем нам запрещено быть в саду, но никто не донёс об этом Сестре-Настоятельнице, поскольку мы, как зачарованные, смотрели на белое тело Лурдес, на её восторженное лицо, на устремлённые к небу руки, на приоткрытый рот, на её ноги, двигающиеся в такт музыке, которую слышала только она. Лурдес выглядела прекрасно, получая удовольствие, потому что в это время не замышляла козней. Когда она раскованно танцевала обнажённой, её руки двигались как птичьи перья на ветру, с едва заметным трепетанием, а не как смертоносные насекомые.
Перед этим она съела хлеб из сверчков, смешанный с мухоморами, который я оставила в подарок на подушке в её келье. Её приспешницы время от времени делают ей подношения, поэтому и моё не вызвало подозрений.
Мы наблюдали, как она смеётся на своём интимном, личном празднестве. Во время священного танца.
На мгновение мне даже показалось, что она счастлива.
Однако потом она вдруг начала кричать не кому-то конкретно, а просто всем сразу. «Луна, луна глаголет мне тайные вещи, ей известно о монахах, усопших монахах, которые преследуют нас, проклинают нас. Луна, луна обладает силой».
Не переставая кружиться, Лурдес приблизилась к Лусии. Остановилась напротив и произнесла голосом, который пытался звучать угрожающе, но был слаб и почти грустен: «Ведьма, ведьма ночи, ведьма луны».
Затем неожиданно обняла Лусию, повторяя как мантру:
«Ведьма, ведьма ночи, ведьма луны,
ведьма, ведьма ночи, ведьма луны, прекрасная ведьма, ведьма моя».
И Лусия отвела Лурдес в её келью, где надела ей ночную рубашку, уложила в постель и накрыла одеялом.
Меня восхитила способность Лусии проявлять милосердие, но одновременно и разозлила, наполнила яростью, ведь она простила Лурдес, хотя та единственное, что хотела, так это причинить ей вред.
Одна из служанок сказала, что собирается позвать Сестру-Настоятельницу, однако мы пригрозили ей наказанием в Башне Безмолвия за то, чего она не делала, – за причинение вреда какому-нибудь животному, которого мы даже не видели, или за кражу яиц, которых мы ни разу не пробовали. У Сестры-Настоятельницы наши слова не вызвали бы сомнения, и служанка это понимала.
Позже той же ночью мы с Лусией отправились в лес, и она ни в чём меня не упрекнула, не спросила, зачем я одурманила Лурдес, и не вынуждала меня почувствовать себя виноватой. Я поведала ей о действии мухомора. Надеюсь, она поняла, что я пыталась защитить её.
Обнявшись в нашем дупле, мы услышали шум. Это нас удивило, ибо ни нечестивицы, ни служанки не осмеливались заходить ночью в лес, в чащобу. В этом месте хоронили богохульниц, бесстыдниц. И вдруг – шаги, команды, шёпот. Из темноты дупла мы различили два женских силуэта, причём один пошатывался. Это явно нечестивица, ведь белизна её ночной рубашки выделялась в ночи, тогда как служанки ночных рубашек не носят. Другая фигура выделялась огромным ростом, таким большим, что это могла быть только Сестра-Настоятельница.
Небо было затянуто облаками, но лунный свет на какое-то мгновение позволил нам увидеть рыжие волосы Лурдес, всё еще находившейся под воздействием мухомора: она то и дело валилась на землю, а Сестра-Настоятельница поднимала её и встряхивала. Затем мы увидели, как она подтолкнула Лурдес к дереву, задрала ей ночную рубашку и прижалась своим бешеным телом к белому беззащитному телу извивающейся Лурдес. Мы наблюдали, как Сестра-Настоятельница отрезала ветку и заставила Лурдес встать на четвереньки, в позу собаки. И мы увидели: она стянула с неё ночную рубашку и медленно провела веткой по спине, словно лаская, а потом принялась бить и ласкать, ласкать и бить. А Лурдес смеялась. Кажется, это разозлило Сестру-Настоятельницу, и она начала бить её сильнее.
Лурдес рассмеялась громче, и её хохот стал похож на вой. Она завывала, как волчица или как, по моему разумению, воют волчицы. И тогда Сестра-Настоятельница обвила ей шею веткой и стала душить. Она хотела не только заставить её умолкнуть, но и убить. Как раз в этот момент Лусия взглянула на меня, и, хотя она не произнесла ни слова, я сразу поняла, что она собирается сделать. Но я не хотела позволить ей действовать в одиночку. Мы закрыли лица вуалями и крадучись выбрались из дупла. Обе нащупали и схватили с земли палки, попавшиеся под руку в темноте. И тут луна осветила нас, луна светила, когда нам требовалось, будто она знала, что её дочери в опасности.
Я погналась за Сестрой-Настоятельницей и ударила её палкой по голове, а Лусия – по почкам. Сестра-Настоятельница устояла, но согнулась от боли, и мы принялись бить её всё сильнее и сильнее. А когда она, потеряв сознание, уже лежала на земле, видимо, мёртвая, мы схватили Лурдес, надели на неё ночную рубашку и втроём помчались через лес к своим кельям.
Впрочем, Сестра-Настоятельница не может умереть – так говорят все. Она настолько живуча, что может стать бессмертной. Вот почему, когда мы проснулись утром, Лурдес висела на суку. На шее у неё была верёвка, привязанная высоко к ветви одного из деревьев в лесу, которое видно из сада. Её тело раскачивалось из стороны в сторону, как в бессмысленном танце. Тело двигалось из-за ветра – приближалась гроза. Рыжие волосы Лурдес, закрывавшие ей лицо, шевелились, позволяя видеть открытые глаза. Её белая ночная рубашка была в пятнах грязи, а ноги босые, испачканные.
Я не могла позволить себе закричать, хотя внутри меня всё клокотало от воплей, стенаний и боли, пронизывающей до костей. Почувствовав всё это, я удивилась. Ведь я не любила Лурдес, но всё равно она не заслужила такую смерть.
Сестра-Настоятельница выместила всю свою ярость на фаворитке из числа нечестивиц, на кандидатке в Просвётленные, потому что Лурдес была слишком совершенна, чтобы стать избранной. Сколько же ярости и гнева потребовалось, чтобы расправиться с ней таким образом. Нам известно, что это лишь начало, что за случившееся заплатит и кто-то ещё.
В то утро мы остались без завтрака. Служанки с видимым удовольствием передали нам всем приказание пойти в часовню Вознесения Господня, как только зазвонят колокола.
В ожидании я пишу синими чернилами монахов, которых убили Он и Сестра-Настоятельница. Сквозь щель в стене я уже чувствую запах влажного воздуха и приближающегося дождя.
Вероятно, это мои последние слова. Конечно, вуали закрывали наши с Лусией лица, но у Сестры-Настоятельницы повсюду шпионы, и её сила – в нашей разобщённости. И она непременно нам отомстит.
За вратами алтаря стоял Он, но не заговаривал с нами. Мы ощущали Его присутствие. Мария де лас Соледадес прикрыла рот рукой, чтобы не раскашляться. Уже несколько недель её одолевала слабость, она почти не ела и давно перестала общаться с нами. Сестра-Настоятельница была у алтаря, мы её не видели, но её ботинки стучали по полу. В этом стуке слышались ярость, гнев, насилие. Неизвестно откуда раздалось рычание, и Сестра-Настоятельница тут же замерла. Тишина воцарилась полная. Мы не слышали даже грозы, шума воды, хлещущей по витражным окнам и мучающей белого оленя в его сладострастном саду. И мы даже не думали о том, как тело Лурдес, раскачиваясь, бьётся о стволы деревьев, как её мокрая ночная рубашка прилипла к коже. Ноги её босы и теперь чисты благодаря льющейся с неба воде. Мы не слышали и плеска воды в вёдрах, которые выставили служанки. Тишина сгустила воздух. Никто из нас не осмелился сделать ни малейшего движения, но я стояла рядом с Лусией и, под прикрытием наших туник, коснулась её руки своей. Меня не волновала ни тишина, ни то, что могло со мной случиться. Мне не было дела ни до Сестры-Настоятельницы, ни до Него, ни до Просветлённых, я всего лишь хотела вернуться в лес, открыть вместе с Лусией тайную музыку каждого растения, каждого дерева.
Мария де лас Соледадес не смогла сдержаться и кашлянула. И тут Сестра-Настоятельница сошла с алтаря. При ней был кнут с кожаными хвостами. Но ей не пришлось хлестать Марию де лас Соледадес, поскольку та умолкла, встала перед Сестрой-Настоятельницей и опустила голову в ожидании наказания. Похоже, это ещё сильнее разозлило Сестру-Настоятельницу, она встряхнула её и крикнула: «Немедленно – в Башню Безмолвия, без воды и еды, сейчас же в Башню Безмолвия её, в заточение до моего нового приказа!» Она замахнулась кнутом, но не ударила, поскольку Мария де лас Соледадес всего лишь покорно, или устало, или равнодушно посмотрела на неё. Сестра-Настоятельница щёлкнула кнутом об пол и велела двум служанкам отвести Марию де лас Соледадес в Башню Безмолвия, запереть на замок и стоять на страже, пока она им не скажет.
Не было случая, чтобы она потеряла самоконтроль, ни разу ещё не подала виду, что не справляется с какой-то ситуацией. Однако равнодушие Марии де лас Соледадес ошеломило её. Сестра-Настоятельница крикнула нам, чтобы мы встали в шеренгу. Плохо понимая зачем, мы хаотично выстроились в два ряда лицом друг к другу вдоль прохода между скамьями. И она принялась расхаживать, оглядывая поочерёдно каждую из нас и щёлкая кнутом по напольным плитам часовни Вознесения Господня. А мы глядели прямо перед собой, стараясь казаться невозмутимыми, что не удалось Каталине, которая отвела взгляд в сторону. И тогда Сестра-Настоятельница вывела её из шеренги. Каталина дрожала. Лусия взглянула на меня и чуть не шагнула вперёд, но я успела схватить её за руку и остановить. Она хотела спасти Каталину, но та уже оказалась в когтях Сестры-Настоятельницы, которая продолжала расхаживать и вдруг остановилась перед плачущей Элидой. Долго всматривалась в неё. Элида была приспешницей Марии де лас Соледадес и слишком уязвимой для этого мира. Ей было трудно выучить язык Обители Священного Братства, поэтому мы её почти не слышали. Сестра-Настоятельница наклонилась к ней и осмотрела тунику, испачканную землёй. Затем приказала двум служанкам увести Каталину вместе с Элидой. Мы знали, что она займётся обеими. Но это произойдёт позже.
Она велела нам сесть. А сама, поднявшись к алтарю, уселась на своё кресло и подняла руку, указывая на один из витражей, выходивших в сад. На витраж с изображением белого оленя.
И тогда заговорил Он. И поведал нам, что Просветлённые с ужасающей ясностью увидели, что одна нечестивица повешена на суку дерева за дерзость, потому что она служила заразительным каналом дерзости, вспышкой порока, которая распространяет все несчастья земли. И что эта нечестивица вступила в сговор, чтобы некая Ясновидица оказалась в ловушке Неосязаемого Измерения.
Мне казалось, что Его голос звучит как из-под замёрзшего моря, пытаясь взломать вечный лёд вибрацией слов, но это не удаётся, поскольку всё, что Он произносит, – слова без содержания, лишённые смысла, расчленённые, разбросанные частицы. Речь длилась часы или минуты, которые показались слишком долгими. А пока Он вопил, я гладила Лусию пальцем под её туникой, чтобы успокоить, чтобы она не попыталась спасти всех и каждую, жертвуя собой. Я перестала её гладить, услышав Его слова, произнесённые изменившимся голосом: «Избранные возвестили пришествие новой Просветлённой». Нечестивицы едва сдержали радостный возглас, но тут же послышался ропот, который не стала пресекать Сестра-Настоятельница. Ропот распространился по всей часовне Вознесения Господня. Некоторые нечестивицы обнялись, а я окаменела, застыла. Попыталась сдвинуться с места, но у меня не получилось, и я посмотрела на Лусию. Она тоже взглянула на меня, и я уловила страх в её глазах.
Ночью мы услышали крики Каталины и Элиды.
По словам служанок, Сестра-Настоятельница держит Каталину и Элиду взаперти в вольерах для собак. А они так тесны, что в них невозможно двигаться. Сестра-Настоятельница желает, чтобы Каталина и Элида привыкли ползать на четвереньках, хочет приучить их есть из миски, а также лаять и нападать на ослушниц. Служанки шепчутся, что Каталина и Элида просят убить их, покончить с мучениями. Мне не приходилось видеть этих клеток, как и собак. Между тем другие утверждают, что Каталина и Элида уже мертвы.
Прошло уже три дня, а мы так и не узнали, кто станет новой Просветлённой, и это вызывает у нас беспокойство.
Некоторые нечестивицы продлили время своих жертвоприношений. Слышатся звуки самобичевания, кровавого искупления, удары хлыста по коже, которым они себя подвергают в надежде увеличить шансы стать Просветлённой.
Мы с Лусией собирались снова встретиться в дупле, но не могли туда пойти, пока тело Лурдес висит на дереве. Не могли же мы бросить её там. Дождь прекратился, но капли воды ещё падали с её белой ночной рубашки. Мы не хотели оставлять её там висящей, даже если бы Сестра-Настоятельница решила, что Лурдес должна ещё много дней служить напоминанием и угрозой наказания.
Сперва я сняла вуаль, а потом залезла на дерево, подвергая себя опасности. Я добралась до сука и развязала верёвку. Даже зная, что нас могут сжечь заживо, всё равно я это сделала. И тело Лурдес упало на мокрую траву почти бесшумно, как бесплотное.
Лусия опустилась на колени и поддерживала шею Лурдес левой рукой, а ноги правой. Она баюкала её. Обе были такими белыми, что казались живой скульптурой. На лице Лурдес не отражалось боли. И Лусия смотрела на него так, будто Лурдес спит, хотя её глаза были открыты.
Я набросила вуаль, и мы углубились в лес. Вдвоём осторожно, торжественно и печально несли тело. Небо было звёздным. Мне вспомнилось, как моя мать говорила, что великое отключение электричества привело к всемирному коллапсу, худшему, чем землетрясение или извержение вулкана. Но единственный положительный момент, сказала мама, состоит в том, что в городах можно снова видеть звёзды.
Палками, руками и камнями мы за несколько часов выкопали могилу. Лусия не стала высказываться по поводу моей ответственности и вины, поэтому, когда мы закончили работу, я поцеловала её, и она поняла, что это благодарность за её молчание. Прежде чем опустить тело Лурдес в могилу, я достала Священный Кристалл, который украла у Ясновидицы, и очень осторожно надела ей на шею, словно она могла его почувствовать. Перед тем как укрыть тело землёй, я позволила её открытым глазам взглянуть на звёзды. Мы не произнесли ни слова, не помолились, а просто молчали, созерцая небо над Лурдес. Затем я закрыла ей глаза.
Мы побрели в ночи к ручью безумия, чтобы помыться: грязь была на наших лицах, под ногтями, в волосах. Хотя было холодно, Лусия разделась и постирала свою тунику; я сделала то же самое. Мы стояли обнажённые в безумной воде. Обнявшись, как слабоумные. Целуясь безрассудно. Обмениваясь бездумными ласками. Мы были вместе в неукротимой воде.
В прохладной воде под луной мы шептали друг другу наши подлинные имена.
А заметив, что звёзды постепенно гаснут, мы накинули вуали, надели мокрые туники и побежали в свои кельи. Но сначала Лусия сказала мне, что хочет спасти Марию де лас Соледадес. Я объяснила ей, что это опасно, а она в ответ: «Мы дождёмся, когда уберут охрану, и тогда войдём в Башню Безмолвия». И добавила, что не хочет, чтобы её выбрали Просветлённой, поскольку это означало бы, что мы больше никогда не увидимся, и потому что она не хочет, чтобы Он прикасался к ней. Я обняла её, как бы защищая.
Мы не позавтракали, потому что в качестве жертвы вызвались работать с растениями в огороде вместе с одной Ясновидицей. Лусии все улыбались, а меня не замечали. Мы выбрали такую жертву, потому что наши туники всё еще были влажными и нам хотелось поскорее высушить их на солнце. Стояла жара.
Заметив, что овощи набрали силу и их цвет стал почти ярко-зелёным, мы лишь удивлённо переглянулись, промолчав.
А позже узнали, что за завтраком Сестра-Настоятельница проверяла руки у нечестивиц, искала грязь под ногтями, потому что хотела выяснить, кто же похоронил Лурдес, кто бросил ей вызов, сняв тело с дерева.
Когда Сестра-Настоятельница в сопровождении приспешниц Лурдес явилась в огород, наши туники уже высохли, а руки были чистыми, потому что в земле мы не копались и лишь удаляли больные листья растений. Мы опустили головы, как подобает в её присутствии, и она долго вглядывалась в нас. Особенно пристально Сестра-Настоятельница смотрела на Лусию, когда одна из приспешниц что-то сказала ей на ухо. Они хотели отомстить, и Лусии предстояло заплатить за всё. Сестра-Настоятельница промолчала, однако взглянула на Лусию как-то иначе, чем прежде. В её глазах горел тёмный свет, опасное прозрение, грозное откровение.
Сестра-Настоятельница хотела что-то произнести, но не успела, так как все мы услышали жужжание. Появилась пчела. Впервые за долгое время. В лесу обитали осы, но эта пчела вновь заставила меня задуматься, не начинается ли возрождение мира за пределами Обители Священного Братства.
До сих пор так и не объявили, кого же выбрали в Просветлённые.
Слухи вокруг Лусии утихли и постепенно прекратились. Нечестивицы были заняты самобичеванием и жертвоприношениями, чтобы увеличить свои шансы стать следующей Просветлённой. Некоторые даже решили усердно вылизать полы языком. Мы видели их согнувшимися, с высунутыми языками, почерневшими, израненными и больными от грязи, которую они глотают. Но они продолжают лизать полы, потому что жертва должна быть абсолютной.
А другие постятся, стоя на коленях в коридорах или в саду, пока не упадут в голодный обморок.
Нам пришлось выждать три дня, прежде чем мы отправились спасать Марию де лас Соледадес. Сестра-Настоятельница обвинила одну из приспешниц Лурдес в том, что это якобы она похоронила тело. Сестра-Настоятельница заставила её снять тунику и лечь на битое стекло в белой ночной рубашке. Не такое уж страшное наказание. Неужели ярость Сестры-Настоятельницы поутихла или она просто устала пытать Каталину и Элиду? Она швырнула синюю чашку, красивую, ручной работы, единственную, которой наверняка прежде пользовались монахи. Чашка разбилась вдребезги. Следом она разбила и другие, тоже красивые. И та нечестивица несколько часов пролежала на осколках синего стекла, но не плакала, потому что принесла своё наказание в жертву. Стремление стать Просветлённой было заметно в каждом её жесте.
Я пишу эти строки чернилами цвета охры в ожидании встречи с Лусией: сегодня вечером мы собираемся спасти Марию де лас Соледадес. Сестра-Настоятельница решила оставить её умирать в Башне Безмолвия. Думаю, мы сможем спрятать Марию, пока она не восстановит силы, хотя неизвестно, что мы сможем сделать потом. Но сначала надо её спасти.
Поделиться книгой: