Нечестивицы

Лусия заставила меня вспомнить забытые чувства, такие как сострадание. Это уже не бесшумный взрыв, а нечто иное, это как новое сердце, бьющееся внутри старого.

* * *

Прошлой ночью я взломала дверь Башни Безмолвия. Лусия была на стрёме, в руках – стеклянная бутылка с водой. Меня поразила тишина, сверчки не стрекотали, не слышалась их ужасная музыка, способная свести тебя с ума. И тут мы заметили чёрный силуэт в ночном небе. Сначала мы не поняли, что огромные крылья принадлежат стервятнику. Мы обрадовались, ведь эти птицы исчезли много лет и десятилетий назад. В тот момент я собиралась сказать Лусии, что нам тоже надо сбежать, ведь теперь мы сможем найти жизнь за пределами Обители Священного Братства. Однако ничего ей не сказала, потому что пришлось поспешить со взломом двери. Мы догадались, что этот стервятник, как и все остальные, летает кругами в ожидании смерти Марии де лас Соледадес.

Мы поднялись на восемьдесят восемь ступенек и открыли крышку люка. Нас поразил запах разложения, он был таким сильным, что я почувствовала его во рту, ощутила языком вкус крови, которая течет в венах смерти. Мы наступали на кости давно умерших избранных. Я спрашивала себя, сколько Ясновидиц, сколько Полных Аур и Младших Святых истлело в Башне Безмолвия. Кости под нашими ногами ломались с сухим треском. Было жарко. Запах гниения исходил от трупа Младшей Святой. Её кости ещё не блестели, как остальные, не излучали белый свет, который мы иногда видели исходящим из Башни Безмолвия.

Среди костей мы увидели Марию де лас Соледадес.

Мы шёпотом произнесли её имя, но она не ответила. Лусия сказала мне, что пульс у Марии слишком слабый, она его почти не чувствует. Я приподняла её тело, чтобы дать ей воды и чтобы она при этом не захлебнулась, а Лусия смочила свои пальцы водой и провела ими по её губам. Увидев, что та не реагирует, она очень осторожно попыталась поднести бутылку к её рту и дать немного воды, совсем чуть-чуть.

Стервятник кружил над башней всё ниже и ниже.

Я снова уложила Марию де лас Соледадес на пол, и она тут же открыла глаза. Мы сняли вуали, но я не уверена, что она нас узнала или вообще заметила. Взглянув на небо, на стервятника, она улыбнулась своим израненным, умолкшим ртом. Я пожалела, что не помогала ей раньше, не разговаривала с ней и презирала, поэтому, когда она перестала дышать, я коснулась ран у неё во рту, закрыла ей глаза и заплакала. Лусия взяла меня за руки, чтобы я не чувствовала себя такой одинокой в моём личном искуплении вины.

Мы услышали звук, похожий на пение, вызывающее страх. Посмотрели на небо, где стервятник продолжал неутомимо летать. Мне стало зябко. Лусия испуганно взглянула на меня, и я сказала ей, что стервятник не собирается нападать на нас. А она прошептала мне на ухо, что это не стервятник, а монахи, они здесь, они всматриваются в нас, желая увидеть, как мы падаем с высоты; они хотят убить нас своими голосами из тьмы. Я обняла её, не зная, что и ответить.

Мы покинули Башню Безмолвия обессиленные, подавленные.

* * *

Новой Просветлённой стала Лусия.

Нет, я не плачу, но слёзы капают внутри меня, причиняя боль. Мне хочется кричать, потому что в моей крови собирается красный песок, скапливаясь в горле. Этот песок, как смерч из лавы, как вихрь из раскалённых игл.

Но кричать я не могу. Словно у меня земля во рту, как у Елены.

* * *

Церемония состоялась днём. Лусия находилась под охраной с момента объявления, сделанного Просветлёнными.

Теперь мы с ней не могли отправиться в лес, я не смогла попрощаться, произнеся её подлинное имя, очень медленно и очень близко к её губам, но не касаясь их. Я больше не могла её обнять, снова ощутить её аромат безоблачного неба.

Я пишу эти никчёмные слова, которые не в силах открыть чёрную резную дверь Убежища Просветлённых, где она сейчас находится, потому что её туда уже увели.

Служанки передали нам приказ совершить омовение и выдали каждой по чистой белой тунике. Всем известно, что это значит. В воздухе витала тревога и, пожалуй, радость, ожидание и что-то вроде молчаливого торжества. Нечестивицы улыбались, расчёсывая друг другу волосы, все, кроме меня и Люсии. Мы украдкой поглядывали друг на друга с затаённой тоской.

Затем мы вошли в часовню Вознесения Господня. Лучи солнца, проникавшие сквозь витражи, раскрасили стены и пол разноцветными огнями, но они были тусклыми и приглушёнными.

Там были и живые цветы. Интересно, где их взяли. Немногие цветы в саду были бледными, хилыми. А эти стояли в маленькой вазе, но букет казался огромным, потому что к нему добавили веточки деревьев с зелёными листьями. Красные, жёлтые и оранжевые цветы выделялись так сильно, что казались нереальными. Неужели их собрали за пределами Обители Священного Братства?

Я села на скамью рядом с Лусией и взяла её за руку. Нас прикрывали туники. Мы обе нервничали.

За вратами алтаря стоял Он. Что касается Сестры-Настоятельницы, то мы видели лишь её башмаки, стучавшие о деревянный пол.

Вошли две Младшие Святые, ведомые служанками. Их глаза были зашиты правильно, и ни у одной из них не было возможности истечь кровью или потерять сознание. Эта работа, зашивание глаз, наверняка была подношением, жертвой какой-то нечестивицы, которая научилась у Мариэль не совершать ошибок. Священные Кристаллы, свисавшие с их шей, сияли в солнечных лучах, но мне пришлось опустить голову, поскольку вспышки причиняли мне боль. Зазвучал Гимн Просветлённых, самый заветный, однако я не обратила на него внимания. Нечестивицы переглянулись, загипнотизированные песнопением.

На алтаре появилась одна из Полных Аур. Она не могла слышать Гимн Просветлённых, потому что искалечена, глуха, у неё проколоты барабанные перепонки. Хотя она танцевала или пыталась имитировать танец, но делала это так, словно дрожала, будто её тело билось в судорогах. Руки и ноги у неё были повреждены, в ранах, которые не заживали или которым кто-то не давал зажить, и они выглядели заражёнными. Я не смогла увидеть её огненное кольцо, но слышала её голос, мы все его слышали. Это было похоже на море, состоящее из тишины, смывающее все слова, все мысли.

Она сошла с алтаря и указала на Лусию.

Я сжала её руку под туникой и почувствовала, что не могу дышать. Она посмотрела на меня и, не сказав ни слова, попросила помочь ей. Она просила меня об этом глазами, кожей, тайным языком своего тела.

Нечестивицы взирали на неё с восхищением и ненавистью.

Затем появились две Ясновидицы с пустыми, тёмными ртами и, улыбнувшись, забрали её.

* * *

По ночам я теперь не хожу в лес, а прислоняюсь головой к чёрной резной двери и пытаюсь прислушаться к звукам. Я не видела Лусию уже неделю. И целую неделю слышу за дверью крики, тихие надрывные стоны и рычание оскалившегося хищника.

Я намерена вытащить её оттуда.

Буду хранить мои листки у самого сердца, за куском ткани, которым опояшу моё тело, как уже делала много раз.

Я решила попытаться вскрыть чёрную резную дверь сегодня вечером. Посмотрим, насколько это трудно.

* * *

Сейчас я пишу синими чернилами монахов, и мне теперь без разницы, иссякнут они или нет.

Вчера, когда все спали, когда воцарилась полная тишина, когда я убедилась, что коридоры опустели, я босиком направилась к Убежищу Просветлённых. Услышав шаги Сестры-Настоятельницы, я замерла. Её шаги способны разрушить напольную плитку, землю, жизнь, на которую они ступают. Я прихватила нож, которым удалось сделать щель в стене моей кельи. Он походил на тот, каким я вместе с детьми-тарантулами взламывала двери. Ножом я открыла замок пустой кельи по соседству с чёрной резной дверью. Эту келью всегда держат свободной. Вскрыть её оказалось легко: наверное, они думали, что никто не отважится на такое. Я услышала, как Сестра-Настоятельница вошла в Убежище Просветлённых.

Я пробыла в келье довольно долго, несколько часов. Мне нужно было убедиться, что Сестра-Настоятельница ещё не проснулась. Когда мои глаза привыкли к темноте кельи, мне показалось, что я вижу два ящика, накрытых простынями, а может, два вольера? И тут же почудилось, что я слышу стон, плач, похожий на тот, что бывает во сне. Но я решила не выяснять, что или кто там находится. Если Каталина и Элида, то для них уже слишком поздно. А главное для меня – Лусия.

Перед дверью Убежища Просветлённых я проявляла максимальную осторожность, старалась не шуметь, хотя замок оказался сложным, да и как ему быть здесь простым? Впрочем, Улисес объяснил мне все необходимые приёмы, а я освоила ещё и собственные. Изучение этого замка потребовало больше времени, чем я надеялась затратить, но как только поняла его механизм, сразу же ушла, не открывая дверь. Не хочу вызвать у них подозрение, но зато теперь я знаю: как только решу войти в убежище, вскрою его за считаные секунды.

Завтра наступит тот самый день, когда я вытащу Лусию оттуда.

* * *

Эти слова содержат мой пульс.

Моё дыхание.

И музыку, излучающую кровь, которая пульсирует в моих венах.

Я – в дупле дерева, в моём лесу. Теперь-то мне понятно, что лес – не просто скопление деревьев, он не может быть ограниченным пространством, он содержит подземную, микроскопическую жизнь, а также жизнь воздуха, в котором отражается великолепие этого живого собора. Свет, проникающий сквозь листья, образует полупрозрачные колонны, сияющее море, которое постепенно расширяется. Я чувствую ауру, мощь, вибрирующую в воздухе. Могу даже прикоснуться к ней, ласкать тепло светящихся частиц кончиками пальцев. Я – часть этого языческого храма, святилища предков.

Сейчас я пишу острым кончиком пера. Это перо какой-то птицы, которая, должно быть, всё ещё где-то летает. Оно синее, как яркая синева ласточек. А эти слова – цвета моей крови, смешанной с грязью. С кровью из раны в моём животе.

С первыми ударами колокола нас бросятся искать. Впрочем, меня будет трудно найти, ведь я скрываюсь в зарослях. На поиски могут уйти часы. Но у меня нет времени копать себе могилу, чтобы позволить корневищам пронзить мою кожу, чтобы дождаться, пока из моего разлагающегося тела вырастут плоды, травы или грибы. Нет времени умирать, глядя в звёздное небо.

Я продолжу писать до тех пор, пока не ударят в колокола. Когда это случится, настанет время спрятать мои бумаги и удалиться. Я возьму камень, которым заточила это перо, и располосую свою рану, чтобы вытекло как можно больше крови. Вся кровь из моих жил истечёт, как красный дракон, которого примет, поглотит и преобразит земля.

Я вскрыла чёрную дверь из резного дерева и осторожно приоткрыла её, стараясь оставаться незамеченной. И сразу же обнаружила запретное, увидела механизм лжи: бога нет, а есть только его уста, изрекающие оскорбления, там лишь голод, лишь он сам и его руки, он и его голос священного воинства, благословенного легиона, чёрной волны, несущей завывания. И, как на статичном изображении, длившемся несколько секунд, я увидела просветлённых грешниц с их животами, полными порока, но не удивилась, ибо подтвердилось очевидное – он осквернял их. Я успокоилась и продолжила поиски Лусии, пока не увидела её под ним, терпящую отвратительный ритуал, причем сестра-настоятельница наблюдала за ними, стоя спиной ко мне, с кожаным кнутом в руке. Я едва сдержалась, чтобы не вскрикнуть, а Лусия повернула голову и посмотрела на меня со смесью удивления, отчаяния и беспомощности. Её взгляд придал мне сил, и я с невероятной быстротой вонзила нож в почку сестре-настоятельнице, выхватила кнут и рукояткой ударила её по затылку. Удар был таким сильным, что сестра-настоятельница, несмотря на свои габариты, пошатнулась и упала, а он, обнажённый, вскочил и попытался напасть на меня. Я впервые увидела его лик: невероятное сочетание совершенства скульптуры и пустоты, способное окутать тебя до удушья. И тогда я ударила его кнутом, била снова и снова, но тут несколько непонятливых просветлённых, с ужасом глядевших на меня, помогли сестре-настоятельнице встать, и она ранила меня моим же ножом, пронзив пояс, в котором была эта написанная ночами книга, эти страницы. Лусия оттолкнула сестру-настоятельницу, схватила меня за руку, и мы бросились бежать. Я успела заметить, что некоторые просветлённые так и не смогли понять, что же происходит. Одни из них попытались поймать нас, а немногие последовали за нами.

Мы скрылись бегством.

Несмотря на боль в животе, мне удалось запереть чёрную дверь своей ручкой для письма: я вставила её в замок и сломала. Теперь им трудно выбраться наружу. Это даст нам время.

Поясу пока удается сдерживать кровь из раны. Наверное, поэтому я и могу ещё писать, поэтому и не теряю сознание. А может, потому что хочу рассказать эту историю? Чтобы ни Лусия, ни Цирцея, ни Елена, ни я не затерялись в забвении.

Пока мы бежали, к нам присоединились другие, те, кто увидел выход, случайную возможность. Когда мы добрались до нашего заветного дерева, я велела Лусии уходить, бежать через яму под стеной, ту самую, что она вырыла собственными руками. И скрыться вместе с немногими просветлёнными, нечестивицами и служанками, которые последовали за нами. А я собиралась остаться, чтобы задержать этих отпрысков скверны, эти ошибки природы, убийц – сестру-настоятельницу и этого презренного мужчину, который готов тратить время на моё тело. Лусия отказывалась, умоляла меня скрыться вместе, но я поцеловала её, коснулась её чёрных волос, обняла синеву того рая, которым она была для меня, и сказала, что у меня не осталось времени. Показала ей рану, и она поняла, что та слишком глубокая; она обняла меня, заплакала и плакала до тех пор, пока трое просветлённых не попытались оторвать её от меня, но Лусия всё сопротивлялась. Я сказала ей, что им надо бежать, ведь, если они останутся, их убьют. Прежде чем уйти, она обняла меня и, плача, произнесла моё настоящее имя, поцеловала меня в последний раз и своим прозрачным голосом сказала мне два слова, которые были не словами, а трепетанием огня, который окутал меня, как поток света, как река сияющих цветов.

Я оставлю в дупле дерева, нашего дерева, эту книгу, написанную в ночные часы, эти мои листки бумаги, над которыми так долго трудилась и о которых так заботилась. Вероятно, когда-нибудь кто-то их обнаружит и прочтёт или они размокнут и вернутся к своему истоку, в лес, из которого вышли, и эти слова тоже превратятся в лес, очищенный соком, озарённый у корней. Или, возможно, они распадутся на ласкающее нечто, которое

повелевает,

причиняет боль.

Я слышу звон колоколов. Они уже идут за мной.

Посвящения и благодарности

Посвящаю эту книгу аргентинской писательнице Анхелес Сальвадор (1972–2022), оставившей нам подобное ей самой, дерзкое, проницательное и гениальное произведение; а также всем неукротимым, колдуньям, строптивым, всем, кто несёт в себе свет.

Спасибо Лилиане Диас Миндурри, моей наставнице, одной из моих любимых писательниц и подруге с девятнадцати лет, за её мудрые советы во время работы над этой и всеми моими книгами. Спасибо Феликсу Бруззоне, Саре Мосес, Вилли Шавельсону и Барбаре Грэм за вдумчивое прочтение рукописи и их щедрый вклад в неё. Особая благодарность Магали Эчебарне и Лауре Мадзини: их преданность своему делу, неустанный труд и любовь к слову помогли мне создать лучшую версию этого произведения.

Спасибо моей семье и друзьям за постоянную поддержку.

Спасибо Мариано за то, что он – моя любовь в этой и во всех жизнях.