Помоги проекту - поделись книгой:
Потом мы умолкли. Лусия протянула руку к небу, словно желая прикоснуться к звёздам. «Мы – дочери луны», – изрекла она и поцеловала меня, а я не знала, что и сказать. Могла лишь смотреть на неё, могла только очень медленно ласкать её кончиками пальцев, пытаясь удержать каждую секунду и желая, чтобы этот момент застрял в моих руках.
Мы оделись, и только тогда я обратила внимание, что мы у дерева с огромным дуплом. В свете звёзд и луны, которая словно приближалась к нам, я указала ей на дупло, и она решила, что оно может служить местом наших тайных встреч. Лусия влезла в дупло и жестом позвала меня. В тесноте мы оказались очень близко друг к другу. Мы стали целоваться внутри дерева[4], в тёмной норе, пахнущей чем-то ночным, чем-то тайным, чем-то сокрытым. Она обняла меня, и я почувствовала себя внутри древнего храма, собора из дерева и сока.
«Деревья, растения, грибы издают звуки, и у каждого из них своя мелодия, – сказала она. – Я могу их слышать, если сильно сосредоточусь. Это дерево поёт грустную мелодию в похоронном ритме. Но мелодия красива, весьма торжественна, будто на земле пульсирует вся жизнь».
Затем мы шли рука об руку и заметили, что небо всё ещё чёрное, звезды всё ещё видны, но постепенно появляется сияние. То был золотой час. В воздухе пахло летом, которое пока скрывается в холоде или за холодом, но оно уже прорастает и вызывающе заявляет о себе и всё ещё прячется, чтобы мы о нём вспоминали.
Или это был аромат счастья?
Мы осторожно, тайком вернулись в свои кельи.
Лусия пробудила во мне влечение. В этот момент, в это мгновение, для меня стало откровением, что всё моё существо – в ожидании её голоса.
В постоянном ожидании.
И когда пишу это, когда сквозь щель в стене пробиваются первые лучи света, я размышляю над её словами и они тревожат меня. Меня волнует способность Лусии слышать почти неслышимые звуки, творить чудеса, или по меньшей мере так считают нечестивицы, и меня пугает всё более заметный интерес к ней Сестры-Настоятельницы. Всё указывает на то, что она может стать кандидаткой в избранные или Просветлённые, но пока слишком рано. Нереально, чтобы её выбрали уже сейчас.
Этого просто не может быть.
Нет
Н…
Как изрёк нам Он, дабы стать Просветлёнными, мы должны перестать быть вместилищами зла, хранительницами лжи, дочерьми скверны, врагами приличий, и мы должны перестать быть великой ошибкой природы, предательницами мудрости и добродетели, отпрысками погибели; по Его словам, нам нужно избавиться от желчи в нашей крови. Я взглянула на вены на своих запястьях и подумала лишь о том, насколько желчь похожа на мёд, и вспомнила мою Цирцею.
Мою волшебницу.
Мы вышли из собора и брели много дней, месяцев, лет. Спали в брошенных автомобилях, в пустых домах. Там не было ни мебели, ни пищи, а только разбитые стены и окна. До нас тут прошли многие. Я взламывала двери, варила куски крыс, голубей, иногда белок. Я рылась в земле, но ничего подходящего не нашла, только мёртвых червей. Почва была сухая, истощённая, анемичная, умирающая, пустая. Я делилась с Цирцеей водой, не загрязнённой полностью, которую могла вскипятить. Такую воду мы находили в заброшенных местах, там, где другие не смогли взломать замки, а также которую мы собирали во время дождя. На протяжении многих километров мы не встретили никого живого и шли под палящим солнцем. Люди и животные умерли от голода. Повсюду – умершие от голода, умершие от жажды, умершие с высунутыми безмолвными языками и открытыми глазами, умершие от ярости, умершие на иссохшей земле.
Мы преодолели столько километров, что достигли места, которое прежде было пляжем. Однако моря там уже не было. В горячем песке мы нашли останки морских животных, панцири черепах и крабов, скелеты чаек и рыб. Цирцея какое-то время играла с пустой раковиной. Моя мать говорила, что в раковине можно услышать шум волн, но, когда Цирцея перестала с ней возиться, я поднесла раковину к уху и ничего не услышала. Я села и смотрела на бесконечный пляж, который теперь превратился в пустыню. И почувствовала холодный ветерок, хотя стояла жара. От ветра повеяло чем-то свежим и прекрасным, солью и движением. Может, морем? Вдали виднелся чёрный корабль, давно севший на мель.
Однажды мы вошли в деревушку, в которой было очень мало домов. До этого мы уже исследовали другие деревни. Нам это было важно, ведь мы всегда что-нибудь находили, поскольку искали тщательно. И вот в старом доме-особняке я обнаружила потайную дверь, замаскированную под книжный шкаф, в котором почти не осталось книг. За дверью была ещё одна комната – со столом, покрытым красной бархатной скатертью, и с деревянной резной шкатулкой на ней. Я взломала шкатулку, и там оказались драгоценности – цветные кристаллы, которые когда-то были очень ценными. А теперь они были лишним грузом, который не хотелось нести, потому что он был тяжёлым, красивым, но бесполезным. Ещё там была покрытая толстым слоем пыли бутылка, на этикетке которой написано, что это вино. Мне удалось вытащить пробку ножом, а когда я сделала глоток, пришлось выплюнуть эту жидкость.
В той деревушке дверные замки были взломаны, и мы понимали, что, скорее всего, ничего там не найдём. И всё-таки мы ходили по домам в поисках хоть чего-нибудь, что могло бы нам пригодиться: еды, консервов или бутылки воды. В одном доме, единственном выкрашенном в красный цвет, на стенах висели картинки с изображениями босых, грязных детей, с большими заплаканными глазами и кусочками хлеба в руках. Картинки никто до нас не тронул. Я долго смотрела на них, пока Цирцея продолжала поиски. А я молча стояла как вкопанная, потому что эти грустные голодные дети гипнотизировали меня, буквально парализовали. Любопытно, кто это захотел повесить такие изображения на стену и любоваться ими каждый день. В тот момент, стоя в пустом доме, полном ненужных картинок, я испытывала лишь ярость, ужасную злость. А также отвращение, но не понимала почему. Я принялась резать картинки своим ножом, и лица всех детей с большими заплаканными глазами исказились. Но при этом я плакала и выкрикивала бессвязные слова, орала от усталости, ревела, потому что у меня не было ни кусочка хлеба и потому что никто не собирался изобразить меня такой, какая я есть, и повесить рисунок на стену. Цирцея прекратила поиски и молча сопровождала меня, будто понимая моё отчаяние.
Мы вышли в сад или туда, где когда-то был сад, превратившийся в бесплодное пространство с засохшими деревьями. Мне нужно было успокоиться, перестать плакать. Я села на землю. Цирцея забралась на одно из деревьев, и я увидела, как она стучит по улью, подвешенному к одной из самых высоких ветвей. Цирцея тогда не звалась Цирцеей, она ещё не была моей волшебницей. Я встала и крикнула ей, чтобы она слезла с дерева, как будто она послушается меня, как будто она могла что-то понять из моих слов. Если мы разрушим улей, то можем погибнуть, я-то хорошо знала, поскольку читала про это детям-тарантулам. Они спрашивали меня, сколько пчелиных укусов могут убить человека. Я отвечала, что ребёнок может погибнуть, если его ужалят пятьсот раз. Они не понимали, много это или мало, и я объяснила им, что в улье могут жить около тридцати тысяч пчёл. И обитатели одного-единственного улья могли бы убить всех нас, да ещё осталось бы много пчёл, способных жалить многих других детей.
Цирцея меня не послушалась. Улей упал и раскололся надвое, но оказался без пчёл. В некоторых старых сотах я нашла мёд, я знала, что его можно есть, так как он обладает свойством храниться вечно. Об этом я тоже читала детям-тарантулам. «Это – вечная пища», – говорила я им. «А что такое вечность?» – спросили они меня. «То, что длится вечно», – отвечала я, хотя потом усомнилась в этом. Ведь мир агонизировал, ведь мир тоже мог исчезнуть. Хотя в тот момент я не думала об этом так, как сейчас, когда пишу при свете свечи, которая понемногу догорает, а на улице дождь и небо почернело. Теперь кислотный дождь не вызывает страха, потому что Лусия пожертвовала собой, а Просветлённые, посланницы света, постановили, что такой дождь безвреден. По их словам, без веры нет заступничества. Слышу, как вода стучит о вёдра, которые мы вместе со служанками выставили в саду.
В тот медовый день я просто размышляла, не в силах сформулировать чёткую мысль. Кончиком ножа я выковыряла из воска немного мёда, который смогла спасти, и сначала дала попробовать Цирцее – из любопытства она уже слезла с дерева. Мы ели мёд очень аккуратно, не теряя ни крошки, потому что не знали, когда снова сможем подкормиться. Цирцея слизывала свою порцию с кончика моего ножа, проявив высокий уровень доверия, которого мы достигли. Иногда я носила её на руках или сажала себе на плечи, чтобы она не так сильно уставала и чтобы чувствовать её ближе. Не избавившись от голода, но довольные тем, что отведали лакомства, вечного в своей мимолётности, мы отправились осматривать остальную часть деревни.
Дверь одного из домов была заперта. Это привлекло моё внимание, поскольку деревня казалась вымершей. Я довольно легко вскрыла замок ножом. Переступила порог, чутко прислушиваясь к звукам, на случай, если столкнёмся с кем-то жестоким, с каким-нибудь взрослым, готовым нас убить. На улице было жарко, поэтому прохлада в доме ощущалась сильно. Цирцея тоже это почувствовала: она шла с распушённым хвостом, обнажив клыки, шерсть – дыбом, словно она знала, что в этом месте присутствует что-то странное, некая скрытая угроза.
Как и остальные дома, которые мы осмотрели, этот тоже был пустым и грязным, но мы услышали непрерывный шум, похожий на скрип дерева. Мы вошли в комнату с распахнутыми окнами, выходящими на участок, где когда-то росли настоящие деревья. А теперь виднелось металлическое дерево, первое, которое мне повстречалось за долгое время. Такие могли покупать только богатые люди, они с их помощью очищали воздух и заменяли погибшие живые деревья. Но без электричества толку от них не было. Улисес сказал мне, что он жил недалеко от места, где был целый
Теперь я понимаю, почему с таким трудом вывожу это слово на бумаге.
И сейчас я вспоминаю произошедшее
Мне больно.
Как унять боль, которая расползается по всему телу, терзает кровь и вгрызается в кости?
И всё-таки мне хочется рассказать о том, что было раньше, что мы увидели в той комнате – кого-то или что-то.
Комната была большая и почти пустая. Свет, проникавший через открытые окна, помог нам заметить, что там было кресло-качалка. Мы почувствовали ледяной холод из-за ветра, дувшего из центра того мёртвого сада.
Кресло непрерывно раскачивалось
взад-
вперёд,
взад-
вперёд.
Это был настойчивый звук, похожий на тот, что издаёт заевшая грампластинка.
Взад-
вперёд,
взад-
вперёд.
Некая болезненная мелодия, которой придавало громкости пустое помещение.
Цирцея в испуге отшатнулась, а я подошла поближе. И первое, что увидела, была женщина с закрытыми глазами, вроде как кормившая грудью младенца, завёрнутого в шкуру животного. Однако, присмотревшись, я заметила, что к груди она прижимает существо, похожее на крысу, но крупнее, хотя и с крысиными зубами и с крысиным хвостом. И существо это грызёт тело женщины. Я отпрянула, прикрыв рот, чтобы не вскрикнуть, ведь не хотелось, чтобы существо меня увидело. Цирцея медленно приближалась, готовясь к нападению, а эта тварь перестала грызть и оскалила клыки, обагрённые кровью. Кажется, существо зарычало или издало звук, похожий на приглушённый смех. Тем временем женщина продолжала раскачиваться, не открывая глаз,
взад-
вперёд,
взад-
вперёд.
И с закрытым ртом затянула очень грустную мелодию, не глядя на нас. А потом начала постукивать по голове это животное, эту огромную крысу с белой, сильно удлинённой мордой и чёрными ушами, с зубами, которые только что пожирали плоть женщины. Существо заглатывало горячее, животрепещущее мясо, свою еду. На мгновение оно перестало жевать и уставилось на нас, готовясь наброситься. Его глаза были абсолютно чёрными и блестели, словно были из стекла. Я кое-как схватила Цирцею и бросилась бежать.
В отчаянии, запыхавшись, я мчалась по главной и единственной улице, по грунтовке без деревьев, а Цирцея извивалась на моих руках: ей не нравится, когда я неожиданно хватаю её. Поэтому я отпустила Цирцею, и мы пошли, постепенно успокаиваясь и отвлекаясь от ужаса, пытаясь осознать увиденное.
Мы покинули ту деревню не ради дальнейших исследований местности, а просто потому, что нуждались в съестном.
В заднем дворике другого пустого дома мы нашли развешанную на бельевой верёвке одежду. Солнце и ветер истрепали её, она порвалась и развевалась, как изодранные флаги. Одежда была грязной от пыли и редких дождей, изветшавшей от кислотных дождей. Много лет я не видела одежду на просушке: люди перестали её стирать или делали это всё реже и реже, так как приходилось экономить воду. Хотя некоторые стирали свою одежду в отравленных реках или вывешивали грязную одежду на солнце, чтобы проветрить, отбелить и продезинфицировать.
Я села и стала разглядывать разноцветные лоскуты. Было что-то успокаивающее в постоянном ритме мелодии, состоящей из движения.
А ещё я размышляла о женщине, подумала о том, как бы её спасти, хотя это не имело смысла: она уже погибала в бреду – чудовищная крыса умерщвляла её.
Я обняла свои ноги, спрятала голову между рук и покачивалась то назад, то вперёд. Хотела успокоиться, но вместо этого заплакала. Я плакала от злости, плакала от усталости, плакала от беспомощности, плакала, вспоминая материнские объятия и то, как сильно я в них теперь нуждаюсь.
Тогда-то Цирцея и сделала мне подношение. Она поймала таракана и оставила его, полумёртвого, у моих ног. Я чуть не вскрикнула от отвращения, но тут же прикрыла рот, чтобы не обидеть её. К тому же я не хотела, чтобы то существо, та тварь услышала меня. Нас уже разделяло много домов, но увиденная женщина продолжала меня пугать. Тем временем таракан едва шевелил лапками, будто дрожал.
Убедившись, что я его не ем, Цирцея немного поиграла с насекомым, которое попыталось уползти, но не смогло. И когда ей надоело за ним гоняться, она его съела. В тот момент я задумалась об имени Цирцея. И вспомнила зачарованные лица детей-тарантулов во время чтения отрывков сказки о девушке, готовившей своему жениху конфеты, шоколадные конфеты с начинкой из кукарач. Еще я вспомнила, что моя мать рассказывала мне о волшебнице, способной превращать людей в животных. Волшебница была дочерью солнца, знала всё о приготовлении чудесных зелий и разбиралась в медицине, поведала мне мама. Дочь солнца жила
Цирцея взглянула на меня своими глазами, похожими на океаны, образованные безмолвными огнями. Цирцея, ты волшебница, сказала я ей. И она впервые подошла ко мне, а затем очень осторожно присела между моими скрещенными ногами. А я не двигалась, не зная, что и делать. Опасалась прикоснуться к ней – могла испугать и заставить уйти. Поэтому я очень медленно приблизила свои пальцы и погладила её. Тело Цирцеи завибрировало и стало излучать чарующий звук, созданный волшебницей, и в этот момент я почувствовала, что мы вдвоём образуем стаю.
Уже несколько дней эти листки бумаги надёжно спрятаны под половицей. И всё это время я ничего не пишу.
Вот уже несколько дней как мы с Лусией незаметно ускользаем по ночам. Натягиваем вуали на случай, если кто-то заметит, что мы прячемся в дупле дерева, где она рассказывает мне о звуке, издаваемом некоторыми цветами, которые росли у неё в саду, которого больше нет. Звук походил на весёлый танец, будто в воздухе звенели колокольчики. Она рассказала мне, что растения, животные, природные явления имеют тайное имя, причём каждое из них, как и каждый цветок, скрывают его. Имя это присвоено творением. Узнать такое имя, слышать вибрацию – вот что открывает тебе истинный мир. «А ты это слышишь?» – спросила я. «Иногда слышу», – ответила она. «И каков же реальный мир?» – «Он такой же, как этот, но лучше. Он увлекательный. Волшебный».
В течение дней, а может, и недель единственное, чего я жду, – это наших встреч. Дни, недели, часы я провожу в надежде услышать её жёлтый голос, её волчьи слова. Уже несколько дней мне хочется одного – прикоснуться к её коже, вдохнуть её эфемерный аромат летящей птицы.
Мы не воспринимаем постоянные слухи о том, что Лусия якобы ведьма, которая по ночам, мол, превращается в кукарачу. Потому что ложь меняется, изменяет форму и ширится. Обман обволакивает нас, как невидимая змея, пожирающая саму себя, но где окажется змея, которая находится внутри своего змеиного желудка, – внутри себя самой?
Нечестивицы и служанки поглядывают на Лусию со страхом и злобой, с восхищением и ужасом.
Днём мы не привлекаем к себе внимания, нам приходится таиться, чтобы нечестивицы и служанки не видели нас вместе, чтобы они не узнали, что ночью мы превращаемся в звук цветов, которых больше нет. И что без слов, одним лишь своим прикосновением пытаемся раскрыть тайное имя, вибрирующее в моей коже и коже Лусии. Мы ведём себя так, чтобы Сестра-Настоятельница не заподозрила, что мы изучили каждый сантиметр тела друг друга. Мы стараемся, чтобы нечестивицы не слышали слов, которые мы до изнеможения шепчем друг другу, почти касаясь губами, но не целуясь, не прикасаясь. Слова окутывают нас, ласкают, они похожи на нежнейшую речку, струящуюся по нашим телам. В часовне Вознесения Господня, в тех редких случаях, когда мы садимся рядом, наши пальцы соприкасаются только под прикрытием туник. А во время трапез мы сидим порознь, словно не замечая друг дружку, но предвкушая момент, когда все улягутся спать, а мы, нагие, окажемся в нашем дупле.
Я догадываюсь, что единственная, кто что-то подозревает, – это Лурдес. Она молча поглядывает на нас, медленно двигая руками, похожими на щупальца ядовитого чёрного насекомого.
Металлический лес.
В нашем тайном дупле я рассказала Лусии о случившемся в металлическом лесу.
И мы расплакались, обнявшись. Она утешала меня, осторожно касаясь моих волос. Мы плакали по Цирцее и по той девочке, которой была я; плакали из-за неутихающей, продолжающей докучать боли, которая застряла глубоко внутри; плакали по всем тем годам, когда я не могла вспомнить ничего из этого, ничего, что они сделали со мной, из-за пережитого мною до прибытия в Обитель Священного Братства.
Я рассказала Лусии, как мы ушли из той деревни, сбежали от зверя, от этой твари и от грустившей женщины. Целые дни мы бродили в поисках пищи, крова, воды. Лусия тоже вспомнила, как она одиноко брела, страдая от жажды, как однажды шла до тех пор, пока не потеряла сознание. Когда я расспрашиваю её о жизни до прибытия в Обитель Священного Братства, она отвечает скупо или вообще ничего не говорит, будто ей больно вспоминать.
Потом я поведала ей, что в конце концов мы набрели на странное здание. Оно стояло одиноко, вокруг ничего не было. На крыше – солнечные батареи. Когда мы вошли внутрь, мне показалось, что когда-то, вероятно, это была школа или институт. Я попыталась включить свет, но его не оказалось. Бóльшая часть солнечных панелей была разбита торнадо, градом, наводнениями, пожаром. Сломанные стулья нанизаны один на другой и чудом сохраняли зыбкое равновесие. Одна из стен была полностью заставлена бесполезными стульями. Цирцея выбежала и через несколько минут вернулась с крысой в зубах. Я восхищалась её способностью охотиться, её ловкостью и смертоносностью, но к тому моменту она уже несколько дней никого не выслеживала. Крыса на этот раз оказалась среднего размера, в ней было мало мяса.
Я попыталась очень осторожно снять один из стульев. Не хотелось, чтобы вся гора рухнула, но избежать этого не удалось. Я выбрала обломки сломанных стульев для костра, чтобы приготовить добычу, ту её часть, которой одарила меня Цирцея. Такой уговор никогда не нарушался, как бы мы ни голодали. Делились всем. Но перед едой я решила осмотреть это место, пока свет проникал сквозь разбитые окна. Нужно было проверить, безопасно ли оставаться здесь на ночь. В здании – только пустые классы или комнаты, в большинстве которых были школьные доски с написанными краской формулами. Их никто не смог стереть. А некоторые доски были забрызганы чем-то красным, словно кто-то бросил что-то в стену.
В конце коридора – запертая комната. После множества попыток мне удалось взломать замок ножом. Там я обнаружила книги, покрытые плесенью и изгрызенные крысами. Все они были с непонятными формулами. Непонятна мне была и бóльшая часть слов, которые объясняли или упоминали эти формулы. Затем я нашла коробку с выключенными сотовыми телефонами. Про них мне рассказывала моя мать, когда ещё действовал Интернет и когда весь мир надеялся, что он будет существовать вечно. А теперь мобильники бесполезны: это всего лишь чёрные экраны и тишина. Так говорила моя мама: «Чёрные экраны и тишина» – и показывала мне свой бесполезный сотовый телефон. Она рассказывала, каким был мир раньше, как люди использовали эти экранчики во всех случаях жизни, как считали, что в некоторых странах отключили электричество из-за развития искусственного интеллекта во избежание его распространения и господства, его независимости, его стремления подчинить себе своего создателя. И как после окончательного отключения электричества исчезла возможность воссоздать, перестроить, перезагрузить мир, потому что остальное сделала сама природа, добавив опустошения.
Однако я этого не помнила, ибо тогда только-только появилась на свет, была младенцем, явившимся в разрушенный мир, где целые континенты, острова, страны уже находились под водой. И я не очень-то понимаю, что такое искусственный интеллект. Мама сказала мне, что это нечто неосязаемое, контролировавшее большую часть мира, и что многие люди его обожали.
В комнате были кровать, застеленная покрытыми пылью простынями, и несколько консервных банок с едой на чём-то вроде письменного стола. Увидев их, я ахнула от радости, потому что для нас каждая банка означала, что мы не умрем с голоду. Некоторые этикетки были порваны, но я догадалась, что в одной банке – огурцы: на ней читалась часть этого слова – «огу», а на выцветшей фотографии этот овощ лишился зелёного цвета. На другой этикетке была нарисована рыба, похожая, кажется, на тунца или на рыбу, названия которой я не смогла угадать, а на последних двух банках сохранились неповрежденные этикетки с супом фирмы «Кэмпбелл»: томатный и куриный крем-суп. Поскольку сроки годности были неразборчивы, я тщательно осмотрела банки и выяснила, что ни одна не проржавела и не вздулась. Хороший признак, чтобы вскрыть их и понюхать содержимое, мы, дети-тарантулы, так и поступали. Но из этой найденной пищи я никогда ничего не пробовала и не думала, что когда-нибудь доведётся попробовать.
В одном из шкафов, который мне тоже пришлось взломать, я обнаружила бутылки из-под воды, пустые, кроме одной. Возле кровати, на тумбочке с разбитой настольной лампой, лежал чёрный блокнот с заметками. На первых страницах почерк был аккуратный, ровные строки заполнены словами, такими как «озабоченность», «сколько же может лить дождь в течение дня?», «пожары и засухи», «резкие перепады температуры», «гибнут киты, найдено 30 туш на южных побережьях». Но затем записи в блокноте стали яростными, и пошли отдельные слова типа: ХАОС, КАТАСТРОФА, ГЛОБАЛЬНОЕ ОТКЛЮЧЕНИЕ ЭЛЕКТРОЭНЕРГИИ, КОНЕЦ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА, ЧТО ЖЕ МЫ СДЕЛАЛИ С НАШИМ МИРОМ? – написанные заглавными буквами и красными чернилами. Они повторялись снова и снова, будто повторение до тех пор, пока не порвётся бумага, может изменить ситуацию, сделать мир снова пригодным для жизни. Дальше следовали молитвы кому-то, кого именовали Владычицей Мысли, Богиней Идей, Королевой Разума, Абсолютным Искусственным Интеллектом. На другой странице – рисунок женщины с совой на плече и надпись: «И.И.». Был ли искусственный интеллект женщиной с совой? Или кто-то молил его проявить знания и мудрость, чтобы противостоять грядущему? И не было ни одной молитвы ложному Богу, бывшему тогда единственным Богом, которого я знала. А дальше в блокноте ничего не было. Оставались только чистые листы.
В тот вечер мы выпили немного воды из бутылки. Но прежде я вскипятила воду в миске, поскольку не могла доверять питью даже в бутылках. Затем я съела кусочки крысы, которые подарила мне Цирцея. А когда я решила открыть одну из консервных банок, чтобы понюхать содержимое и взглянуть, можно ли это есть, послышался шум.
О том, что произошло дальше, писать мне не хочется, но я всё-таки сделаю это, потому что слова на моих листках подобны каплям, маленьким чёрным или цвета охры, синим, красным каплям, которые ненадолго разбавляют муки и боль, схожую с молчаливой яростью.
Мы услышали шум. Я тут же потушила огонь и прикрыла угли, не оставив следов, как учили меня дети-тарантулы. Запихнула банки, миски и бутылку в свой самодельный рюкзак, взяла на руки Цирцею, которая начала извиваться, как обычно, когда я неожиданно поднимаю её и прижимаю к груди. Едва мы спрятались в комнате, под кроватью, как вошли мужчины, они разговаривали громко, даже кричали. По их шагам и движениям я догадалась, что пришельцы ищут бутылки в шкафу и что гневно их отбрасывают, увидев, что они пустые. Пришельцы обыскивали комнату небрежно и даже не заглянули под кровать. Я мысленно поблагодарила их за это.
Потом мужчины схватили свои мобильные телефоны и сделали вид, что звонят друг другу, жутко смеясь, словно сосредоточив в смехе насилие. И тут же отшвырнули мобильники на пол, растоптали их.
По разному тембру голосов я поняла, что их было трое или четверо. Они очень плохо пахли. Все мы дурно пахли после нескольких дней ходьбы под солнцем, к тому же несколько месяцев не мылись. Однако от этих людей воняло трупами: запекшейся кровью и гниющим мясом. Они издавали зловоние тех взрослых, что убивали моих друзей, детей-тарантулов; это был отвратительный запах прогорклого мяса, свисающего с хищных зубов.
Цирцея от страха свернулась калачиком. Я засунула её под свою футболку, чтобы защитить собственным телом. Как только мужчины ушли, мы уснули вместе.
На следующий день мы покинули это место, опасаясь, что они вернутся. Я прихватила консервы и стала прикидывать, как нормировать пищу, разжечь костёр где-нибудь в безопасном месте и съесть чуть-чуть из какой-нибудь банки.
Мы брели несколько часов и наткнулись на металлический лес. Он был небольшой, но густой. Увидев его, я взгрустнула, а потом поняла причину моей печали: эти деревья как бы пытались подражать красоте настоящего леса, однако получились всего лишь грубые конструкции, выкрашенные красками, которые не выдержали испытания временем. Электричества не было уже много лет после великого и окончательного отключения электроэнергии. То есть такие деревья были бесполезными и занимали бесполезное пространство. И вот здесь-то всё и случилось, в бесполезном месте, в бесполезном пространстве, где ничего не растёт, а есть только бесплодная земля и бутафорские деревья.
Мне показалось, что Цирцея услышала шум и пошла разведать окрестности, но мне не хотелось оставаться одной, ведь я знала, что в этом лесу таится что-то безумное, нечто спящее, но готовое напасть. Меня знобило, хотя погода стояла жаркая. Как только я позвала Цирцею, чтобы вместе свинтить оттуда, они схватили меня. Должно быть, те самые мужчины скрывались за деревьями, потому что я их не слышала и не видела. Их было четверо, и одному из них мне удалось вонзить нож в ногу. Они взъярились, повалили меня на землю и начали избивать. Но я не чувствовала боли и хотела только одного – чтобы Цирцея держалась подальше отсюда и никогда больше не появлялась.
Я вонзила пальцы в бесплодную почву и швырнула горсть земли в лицо напавшему. Один мужчина рассмеялся, другой смахнул грязь с век и расстегнул мой ремень. Я подумала, что ремнём станут бить еще больнее, но он разорвал мою футболку и стянул с меня штаны. Я никогда не обнажалась в присутствии детей-тарантулов. Мы уважали личную жизнь друг друга, заботились друг о друге. Я попыталась прикрыться руками, скрыть свою наготу лоскутами ткани, постоянно свисавшими с моей шеи; я плевала в напавших, но пока один бил меня, другой связал мне руки лоскутами. А потом с яростью и удовольствием отхлестал меня ремнём и при этом улыбался.
И тогда неслышно появилась разъярённая Цирцея. Она прыгнула одному мужчине на спину, стала его кусать и царапать. Но напавших было слишком много. Моя волшебница, моя маленькая волшебница не смогла справиться со всеми. Я кричала и пыталась помочь Цирцее, мне удалось высвободить одну руку, я царапалась, брыкалась, пыталась кого-нибудь укусить, но они так сильно избили меня, что я потеряла сознание. Последнее, что я видела, – это глаза Цирцеи, а в них бушующий океан, море отчаянно сражающихся диких звёзд, но за созвездиями не просматривалось ярости, а был вечный танец огней.
Не знаю, как мне удалось выжить, как удалось встать с земли. Они бросили меня, решив, что я мертва, иначе замучили бы до смерти, как поступили взрослые с детьми нашей группы, те взрослые, которые убили моих братьев-тарантулов, а нас не смогли поймать.
Но теперь мужчины ушли. И даже не удосужились снова связать мне руки: думали, что я уже не очнусь. Они украли мой рюкзак с бутылкой воды, мисками, консервами и ножом. Ну и пусть. Главное – найти Цирцею. Я кое-как встала, у меня текла кровь между ног, и я с трудом смогла передвигаться. Потом я упала, не в силах пошевелиться от боли. Разложила на земле свою одежду, связала рваную футболку лоскутками ткани в попытке прикрыть наготу хотя бы частично. А затем поползла по бесплодной земле. И звала
Поделиться книгой: