Помоги проекту - поделись книгой:
Лусия появилась под охраной трёх нечестивиц. На ней была белая туника, волосы распущены и украшены сухими листьями оранжевого и красного цветов. Я увидела её такой, какой она была, когда я впервые заметила её
Когда Лусия проходила мимо меня, я уловила её аромат, настоящий рай на грани воспламенения, и я взволнованно посмотрела на неё, хотя мне казалось: то, что должно с ней случиться, тот поступок, который она добровольно совершит, – это какой-то далёкий и чужой сон.
Я протянула руку в попытке прикоснуться к ней, едва дотронуться, но ощутила лишь грубую ткань туники одной из нечестивиц, нашего тяжёлого повседневного одеяния. Сестра-Настоятельница позвонила в колокольчик, и нечестивицы повели Лусию к началу тропы из тлеющих углей. Возник момент, когда мы не знали, что нам делать, и стали переглядываться через вуали, которые мешали дышать. Все мы молча спрашивали себя, каков порядок подобных жертвоприношений.
И тут Сестра-Настоятельница снова позвонила в колокольчик. Лурдес первой встала на колени и произнесла: «Без веры нет заступничества». Остальные сделали то же самое, и я почувствовала своей спиной влажную плотность неба. Невидимое бремя. Мы выдыхали горячие частицы, повторяя снова и снова: «Без веры нет заступничества». За облаками мы увидели огни, которые то появлялись, то исчезали, это были молнии, сдерживаемые чёрным небом. Каким прекрасным может быть катаклизм, подумала я. Сестра-Настоятельница опять позвонила в колокольчик, и мы все умолкли. Она подошла к Лусии, возложила руку ей на плечо и что-то прошептала на ухо. Лусия согласно кивнула и сделала первый шаг босыми, очень чистыми ногами, как будто они никогда не ступали по траве и земле в саду, словно она прибыла сюда по воздуху.
Один лист из украшавших её волосы упал на угли, и мы увидели, как он сгорел. Запах огня от углей был слабый, потому что на него влияла влага в воздухе, способная его уничтожить, но я смогла заметить, как он набирает силу. Стрекот сверчков усилился, и мы услышали пение какой-то птицы. Оно было кратким, зато красивым и тронуло нас. Возможно, это была та же самая птица, которая пела в ночь, когда я снова повстречала белого оленя.
А теперь, в сумрачный день, мы наблюдали, как потрескивают горящие угли. Они казались живыми, меняли цвет. Красный, оранжевый, белый. Цвета тускнели и появлялись снова, так что казалось, будто жар передаёт скрытое послание, написанное на тайном языке огня. Лусия ступала по этим словам, сотканным из света, шла без единого болезненного жеста, медленно, словно пританцовывая, будто никто, кроме неё, не был свидетелем этого чародейства. Дойдя до конца дорожки, она остановилась, но не улыбнулась и взглянула на нас так, что мне показалось: она видит нас впервые. Лусия закрыла глаза и опустилась на колени. На её ногах совершенно не было ожогов, ступни – чистые. Мы все затаили дыхание. Некоторые закрыли рот обеими руками. В тот момент мне показалось, что стрекот сверчков прекратился, как будто они догадались, что здесь произошло.
Это был шок.
Колокольчик Сестры-Настоятельницы упал на землю, издав сухой, пустой звук чего-то разбившегося. Она вглядывалась в Лусию, приоткрыв свой красноватый рот, и едва заметно шевелила руками, не зная, куда их деть.
Я посмотрела в сторону Башни: Он, или тот силуэт, который мы считали Им, всё еще находился там и не двигался.
Мы вернулись в свои кельи растерянные, ничего не понимая. Одни шептались, что служанки якобы видели, как Лусия надевала себе что-то на ноги, другие говорили, что из-за повышенной влажности воздуха огню было слишком трудно разгореться, поэтому угли были слабыми. А одна пояснила, что там всё зависит от мысленного контроля, но никто не обратил на неё внимания. Лурдес не сказала ничего, она просто шла молча и очень скованно. Её кулаки были крепко сжаты.
Я и сейчас, когда это пишу, не понимаю, кому же я помогла. Кто она такая? Готова ли я на всё ради незнакомки?
Ради Лусии, не восприимчивой к огню.
День сегодня выдался ясным, но мы не успели насладиться чувством облегчения или отметить удачное жертвоприношение, потому что из келий донеслись крики.
Я побежала по коридорам вместе со всеми, пока мы не добрались до кельи Лусии, но то, что случилось дальше, сбило нас с толку, так как произошло слишком быстро. Я попыталась войти в келью, но не смогла, поскольку нечестивицы преградили мне путь. Подумав о худшем, я принялась толкать их, пихать локтями в рёбра, но они стояли неподвижно, молча уставившись на меня. И не позволили войти. Позже некоторые из них поведали мне, что увиденное показалось им невероятным, как будто в тот момент материализовался сон на грани кошмара. А я лишь услышала: кто-то издаёт медленные, ритмичные вопли, словно вздыхая внутри бесконечного воя. Потом оказалось, что вопила Лурдес.
Нечестивицы увидели Лусию в окружении ос. И наткнулись на идеальной формы шестиугольные ячейки сот, валявшиеся на полу, – сооружение из воска раскололось на две части. Присутствующие подумали, что какие-то нечестивицы по наущению Лурдес отправились искать дикий улей в место, которое они называют
По словам некоторых, Лусия с её чёрными волосами, ниспадающими на белую ночную рубашку, выглядела как живая скульптура. Им показалось, что глаза у неё закрыты, но она глядела в пол. Чёрно-жёлтые осы летали вокруг неё, однако ни одна не готовилась напасть, они кружили над одним и тем же местом, будто ожидая приказа. Осы образовывали ауру вокруг Лусии. Эта аура казалась пульсирующей. Лусию венчала мантия из ос. Никто не произнёс ни слова, мы слышали только вопли Лурдес и звонкое жужжание, затаившуюся в воздухе угрозу, ярость.
Некоторым показалось, что они увидели, как Лусия очень медленно подняла глаза и что в тот момент осы перестали жужжать. Никто не мог внятно объяснить, но всё-таки утверждали, что после этого осы начали визжать своими телами. Очевидцы рассказали, что крик, похожий на человеческий, исходил из тельца каждой осы, поскольку они яростно вибрировали. И тут часть ос отделилась от роя, чтобы напасть на Лурдес. Лусия взглянула в сторону, и остальные осы полетели к указанным ею нечестивицам и к приспешницам Лурдес, хотя никто не может быть в этом уверен, ведь все присутствовавшие с отчаянными криками бросились прочь. Я сама видела, как одни упали на пол, а другие топтали их, наступая на головы, спины, руки и ноги.
Пока они разбегались, я зашла в какую-то пустую келью, а когда все ушли, занялась поисками Лусии. И обнаружила её стоящей молча, с высоко поднятой головой и едва заметной улыбкой. Я обняла её. Непонятно, прошли секунды ли, часы или минуты, зато я знаю, что в какой-то момент она взяла моё лицо обеими ладонями и погладила по щеке. Затем оторвалась от меня и посмотрела на расколотую надвое конструкцию из сот. Я наклонилась и очень осторожно подняла обе части. Когда я к ним прикоснулась, ощутила шероховатость, как у очень старой бумаги, и вспомнила, как моя мать спросила, знаю ли я, почему пчёлы и осы используют именно такую форму для строительства своих сот, своих гнёзд. Она нарисовала на листе бумаги шестиугольник и вопросительный знак посередине. Иногда она поступала так, чтобы приучить меня мыслить. Ответ на её вопрос занял у меня часы, а может, и дни, пока я ответила: «Природа не ошибается, и такая форма должна быть самой подходящей для прочности сотовой структуры». Я не использовала слово «структура», а назвала маме что-то попроще, кажется, слово «форма», и она меня перебила: «Это – шестиугольная форма». – «Ну ладно, мама, эта шестиугольная форма делает дома пчёл и ос крепкими». Она поцеловала меня в нос и сказала: «Да, моя красавица, так и есть. К тому же она помогает пчёлам и осам лучше хранить мёд». Я вспомнила всё это за секунды или тысячные доли секунды, понадобившиеся мне, чтобы поднять кусочки сот и передать их Лусии, молча следившей за мной, пока я, очарованная, падала в рай, который она олицетворяла для меня.
Не сказав ни слова, она босиком вышла в сад, а я последовала за ней. И попыталась набросить ей на плечи простыню, ведь на ней была только ночная рубашка, которая сияла на утреннем солнце, теперь светившем нам благодаря ей. Она проигнорировала меня и продолжила путь.
Одна из Ясновидиц, находившаяся в саду, услышала её лёгкие шаги. Она перестала вращаться вокруг своей оси и указывать ладонью правой руки на небо, а ладонью левой – на землю, опустила руки и стала неподвижной, чтобы прислушаться к звукам. На какое-то мгновение мне пришлось закрыть глаза, потому что Священный Кристалл, свисавший с её шеи, засиял на солнце и его отражение ослепило меня. Ясновидица взглянула на Лусию и улыбнулась, хотя Ясновидицы никогда не улыбаются, никогда. Они ненавидят нас, желают видеть наши страдания, они хотят, чтобы мы заметили чёрную дыру, эту отвратительную пещеру, которая служит им безъязыким ртом, и открывают его, чтобы мы узрели тьму. Однако эта Ясновидица улыбалась так, будто она что-то знала, словно с помощью этих шагов ей удалось разгадать некие истины. Когда она услышала меня и поняла, что это были мои бесшумные шаги по зелёной траве, когда заметила меня вдалеке, то перестала улыбаться. А я продолжала смотреть на неё, как обычно гляжу на всех Ясновидиц. Бросая вызов.
После причинения вреда виновным, после нанесения множества ранок своими выдвижными жалами и, видимо, нанося укусы чёрными челюстями в руки, глаза, ступни и губы, осы последовали за Лусией. Или мне так показалось. Чёрные волосы Лусии блестели на солнце, а что-то похожее на золотистые прозрачные крылья излучало слабое сияние. Дойдя до конца сада, Лусия и, вероятно, её осы скрылись в зарослях. Мне захотелось подойти поближе, проводить её, но она обернулась и посмотрела на меня так, что я сразу поняла: нужно остаться в стороне от этого зелёного колючего клубка, вдали от пронзительной ауры, вновь сформировавшейся вокруг неё.
Лусия, заклинательница ос.
За завтраком Сестра-Настоятельница не произнесла ни слова. Она наблюдала за нами со своего стула. Её хлыст спокойно лежал на полу. Казалось, она наслаждается зрелищем. Лурдес и её прислужницы молчали, опустив головы, чтобы мы не видели их опухших глаз и перекошенных ртов. Но мы заметили последствия нападения, а также стыд, гнев и замешательство пострадавших. Так им и надо. Они прятали руки и морщились от боли.
Лусия появилась вовремя и села рядом со мной. Она выглядела абсолютно чистой, без следов прогулки среди деревьев по земле, и не вспотевшей от утреннего солнца. А также без следов каких-либо укусов. Служанки подали нам завтрак, а затем поднесли чашку Сестре-Настоятельнице. Выглядело это странно, ведь в нашем присутствии она не ела и не пила. С чашкой в руке Сестра-Настоятельница встала и подошла к Лусии. Поставила чашку на стол рядом с миской с мягкой смесью, похожей по вкусу на сверчков, которую мы ели по утрам. Сестра-Настоятельница помолчала, устремив взор на Лусию, а после на секунду коснулась её плеча.
Я вдохнула аромат кофе. Лусия взяла чашку, понюхала напиток, но прежде, чем сделать первый глоток, долго смотрела на Лурдес, не произнося ни слова.
Я почувствовала удовольствие, видя поражение Лурдес. Я почувствовала…
Я почувствовала желание снова разреветься. Но сдержалась, потому что нельзя же плакать в присутствии торжествующей Лусии и при Лурдес на грани нервного срыва, который она пыталась скрыть и сдержать. Но я-то знала её достаточно, чтобы понять: сжатые губы, побелевшие кулаки, остекленевшие глаза – проявление ярости, сейчас изнутри её сжигает огненный дракон. Я тоже скрыла желание расплакаться и улыбнулась, потому что мысленно видела только Цирцею. Нет, я не заплакала, не там же лить слёзы, я не собиралась показывать им своё личное несчастье, свою внутреннюю боль. Не им же, пострадавшим, обиженным, отравленным ядом ос.
Цирцея, моя Цирцея. Моя волшебница. Первое, что я увидела, были её глаза. Она была так же испугана, как и я, это читалось в тех двух безграничных вселенных, которые смотрели на меня, не моргая. Я подумала, что она попытается напасть, и поэтому выхватила свой нож. Я не хотела ни напугать, ни ранить её, у меня просто не было для этого сил. Я устала скрываться, уже несколько дней брела, удаляясь от города и взрослых-убийц, мне было холодно, хотелось пить, есть и всего лишь поспать в этом заброшенном здании, в разрушенном соборе с разбитыми витражами и сломанными ветвями сухих деревьев, которые давно перестали расти.
Не сводя глаз с Цирцеи, направив нож прямо ей в голову, я медленно, стараясь не споткнуться об обломки на полу, приблизилась к исповедальне – миниатюрной копии того, чем был этот собор. Никогда прежде я не заходила в подобное здание, но знала разницу между часовней, церковью и собором. Моя мать показывала мне книги по готической архитектуре. Ей нравились грани, декоративные башенки, шпили, лепнина. В книгах были изображения зданий, которых уже нет. Собор Парижской Богоматери сгорел, Шартрский собор был разграблен и разрушен во время многочисленных войн, Вестминстерское аббатство и Йоркский собор находятся под водой, как и всё, что когда-то было Соединённым Королевством. Моя мама прикасалась к картинкам в книгах, снова и снова задавая вопрос: как может исчезнуть нечто настолько прекрасное?
Я открыла дверь исповедальни и села на скамью с грязной, но удобной подушкой. Отсюда можно было подглядывать за Цирцеей, следить за ней сквозь щели в резной деревянной двери, которую я аккуратно прикрыла. Цирцея тоже не пыталась напасть на меня, просто долго и недоверчиво глядела, пока в какой-то момент каждая из нас не заснула на своём наблюдательном посту.
На следующий день, едва проснувшись, я медленно открыла дверь и увидела, что Цирцея не сводит с меня глаз. Я спросила себя: почему она не сбежала, что удерживает её в этом месте? Уж не моё ли вторжение в её дом? Должна ли я почувствовать себя злоумышленницей? Всё мое тело болело от усталости, холода и голода. Я скучала по детям-тарантулам, моей маленькой семье пираний, я привыкла выживать вместе с ними, мне нужен был их тихий смех, нужны были стратегии Улисеса – прирождённого вожака, которым мы восхищались и которого любили. Он был ненамного крупнее остальных, но знал основы выживания. Его мать и отец, участвовавшие в войнах за воду, хорошо обучили его. Когда я спросила Улисеса, что он знает о тех войнах, он ответил, что немногое и что его мать не хотела об этом говорить, потому что там погибли люди, которых она любила. Отец тоже ничего ему не рассказывал. Когда Улисес поинтересовался у матери, убивала ли она кого-нибудь, какого-то врага, то она долго молча смотрела на него и Улисес заметил, как напряглись её глаза в попытке сдержать слёзы. «Там не было врагов, Улисес, а только люди, пытавшиеся выжить, люди, умиравшие от жажды и голода». Никто из нас не осмелился спросить Улисеса, что случилось с его матерью и отцом, где они сейчас, так как, закончив говорить, он опустил голову, вздохнул и пошёл спать.
Я встала очень осторожно, избегая резких движений. Сделала несколько шагов и наткнулась на огромный, расколотый посередине крест из истлевшего дерева. Над этим местом находилось высокое неразбитое витражное окно, сквозь которое просачивался солнечный свет. В витраже преобладали синие и зелёные оттенки, но я не могла оценить их красоту. Дерево, разбившее при падении несколько витражей, выглядело как очень старый скелет. В тот момент я так не подумала, а просто почувствовала это интуитивно и не смогла бы выразить словами, однако я увидела одиночество во всём его измерении, а также отметила отсутствие растительности, покрывающей то, что было создано руками человека, на стенах и на полу. Здесь природа не проявляла своей неудержимости, свободы, агрессивности, а довольствовалась лишь присутствием этого засохшего дерева.
Здесь мне не найти чего-либо съестного.
Вдруг я услышала воркование голубя, и мне стало страшно, потому что я давно не слышала этих птиц. На тех немногих, каких мы встречали в городе, мы охотились с помощью рогаток. Самым метким был Улисес, да и я стреляла хорошо, почти так же, как он. Сейчас моя рогатка была в рюкзаке, я оставила его с детьми-тарантулами. Когда я обнаружила их мёртвыми, когда прощалась с моими друзьями и даже не смогла заплакать, я оставила рюкзак, чтобы выиграть время, чтобы взрослые порылись в нём и забрали добычу, а я бы осталась в живых. Мне пришлось сбежать налегке, я не могла иметь что-нибудь при себе и схватила только нож, который всегда носила на поясе. И никогда с ним не расставалась. Улисес научил меня этому, как и многому другому, например пользоваться рогаткой для охоты или чтобы ранить кого-то. Это он нашёл меня, грязную, истощённую, выбившуюся из сил, и принял в маленькую семью детей-пираний, умеющих взламывать двери и окна, находить пищу в самых необычных местах, лечить друг друга, заботиться друг о друге. Вот почему взрослые возненавидели нас: мы не зависели от них и с каждым днём становились сильнее. Мы были их конкурентами, поэтому они и убили мою маленькую семью таких прекрасных детей.
Этот пожелтевший лист бумаги, который выдержал испытание временем, теперь частично окроплён моими слезами. Я старалась сдерживать их, чтобы чернила цвета охры, которыми пишу, не растекались. Но не смогла. Писать о детях мне мучительно, вот почему я их и не вспоминала, они не появлялись в моей голове до того, как я добралась до Обители Священного Братства.
Я намеревалась вырезать кусок дерева из упавшего креста, чтобы смастерить рогатку на случай, если вдруг рядом окажется много птиц или крыс, но в этот момент услышала слабый предсмертный вскрик и увидела Цирцею с окровавленным голубем во рту. Мне захотелось отнять его, но это было опасно.
Я вернулась в деревянную исповедальню, похожую на миниатюрный бесполезный домик. И оставила дверь открытой, чтобы следить за Цирцеей из ненадёжного укрытия. Я видела, как она жуёт, разрывает на части крошечное, но мясистое тельце. Двумя укусами можно было «заморить червячка». Поглощая еду, Цирцея продолжала смотреть на меня глазами, похожими на созвездия, на океан выжидающе мерцающих звёзд. Я была для неё хищницей, скрытой угрозой. И она не зря опасалась меня. В конце концов, она ведь была девочкой-тарантулом, девочкой-пираньей, девочкой-скорпионом, девочкой-змеёй.
Голод терзал меня изнутри, наносил удары, как и тогда, когда я встретила свою семью безумных детей, и мне поначалу не хотелось охотиться на брошенных домашних животных. Я понимала, что не стану нападать на Цирцею, я не должна рисковать, ведь она тоже может напасть на меня. Я попыталась сосредоточиться на выборе решения, что же делать дальше, вообразив, как поступил бы на моём месте Улисес: куда уйти, как действовать впредь, но рассуждать не получалось, ибо голод поглощал мои мысли, застилал глаза. Поэтому я не заметила, как Цирцея начала медленно приближаться к исповедальне. Я смотрела на неё в упор, но не видела.
А сейчас я пишу чёрными чернилами. Я изготовила их из древесного угля, который украла у служанок. Пишу в келье; уже очень поздно, но время ещё есть. Лунный свет, проникающий сквозь щель в стене, позволяет мне чётко видеть слова тёмного цвета.
Тишина здешних мест, тишина Обители Священного Братства подобна белой змее, она скользит в воздухе и сворачивается кольцами в пустоте. Нет, Цирцея ни за что не причинила бы мне вреда, однако тогда я этого не понимала. Мне удалось выхватить нож, но я не напала на неё, потому что она оставила кусочек голубиного мяса на ступеньке исповедальни. Такое вот подношение. Конечно, не так много, но достаточно, чтобы изжарить на огне. Я собралась приготовить мясо на подходящих щепках от креста.
Цирцея влезла на раму одного из разбитых окон и наблюдала за мной сверху на протяжении всего процесса. Она видела, как я обматываю руки лоскутами ткани, которые носила на шее и использовала специально для этой цели, чтобы не содрать кожу при заготовке дров. Дети-тарантулы научили меня разжигать огонь почти чем угодно и в любых условиях. Мне было известно, что есть сырое мясо рискованно, к тому же я могла выдержать многочасовой и многодневный голод. Недостаточное старание может тебя убить, а отдаваться во власть страха опасно.
Цирцея внимательно следила за каждым моим движением. Я осмотрела собор, его разрушения и случайно наступила на крылья ангела, на его разбитую скульптуру на полу. Некоторые скамьи в соборе сохранились в целости, но на них были нанесены маркировка, рисунки и фразы. Другие скамьи казались разобранными, доски были разбросаны по полу. Я выбрала одну дощечку идеальной формы и толщины для разведения огня. Потом двинулась дальше и увидела обезглавленную скульптуру. Она походила на женщину из-за складок туники, высеченных в камне, и из-за тонких длинных рук.
Возле скульптуры обезглавленной женщины – святой? мученицы? девы? – я нашла сухую палку, которой хотела добыть огонь трением о твёрдую доску. Скульптура женщины стояла на мраморном подиуме с дверью, которую не смогли взломать. Но я-то знала, как это сделать, и мне не составило труда вскрыть её ножом. Внутри были пустые цветочные вазы и маленькие металлические чаши. Я решила воспользоваться ими, чтобы вскипятить воду, которую нашла в купели. Предположительно, это была дождевая вода, потому что крыша над купелью проломлена. Потолок был очень высок, недосягаем. Раньше он был голубым, расписанным маленькими золотыми звёздами, которые теперь не блестели.
Чуть дальше я заметила выступы, образующие огромные цветные соты на центральном куполе. Подобие каменных вен, устоявших перед временем, людьми и катастрофами. То была одна из немногих уцелевших частей потолка. Купол защищал остатки главного алтаря, на котором уже не было креста, гнившего на полу. Увидев открытую дверь справа от алтаря, я осторожно вошла, но комната оказалась полностью разграбленной, без мебели и предметов обихода, без стёкол в окнах и без одной из стен, она, вероятно, вела в большую залу, от которой остались лишь колонны и их основания.
Я вернулась к купели и набрала воды в чаши, зная, что некипячёную воду пить нельзя. Огонь должен убить в ней любой вирус, паразитов, бактерии. Дожидаясь, пока вода отстоится в чашах, я настрогала ножом стружек, чтобы разжечь огонь. Потом собрала ветки, упавшие с мёртвого дерева, и достаточно щепок, чтобы развести небольшой костёр на довольно продолжительное время. Затем очистила и приготовила кусочек мяса, который подарила мне Цирцея, вскипятила и испила купельной воды. Это успокоило моё пересохшее горло и «заморило червячка». Я улыбнулась. Не знаю, было ли это ощущением счастья, но чем-то подобным – точно.
Как только до Цирцеи дошло тепло костра, она спустилась с подоконника. Но держалась на безопасном расстоянии, хотя знала, что имеет такое же право на этот огонь, как и я. Цирцея расположилась в удобном месте, чтобы согреться – и убежать, если я нападу на неё. Я немного выждала, а потом размеренными шагами подошла и поставила перед ней чашу с водой.
Мое подношение.
Для начала она понюхала воду, а затем, пока пила, не переставала настороженно смотреть на меня, однако мы уже поняли, что можем доверять друг другу. Ведь никто не угощает того, кого намеревается убить. Некоторые из звёзд, поселившихся в созвездиях её глаз, начали светиться. И мы заснули у костра.
На следующий день я снова осмотрела собор. Цирцея следовала за мной, проявляя любопытство, но всё еще держалась на расстоянии. Под досками мы нашли кусок красной ткани, ржаво-красного цвета. Я использовала его как рюкзак, привязав к своему телу, и положила туда чаши, которые пригодятся для приготовления пищи. Накануне вечером я оставила немного кипячёной купельной воды в маленькой вазочке. С нею в одной руке и палкой, которой я разводила огонь, в другой мы с Цирцеей покинули собор.
Вот уже несколько дней я не пишу, не могу прикоснуться к бумаге и провожу в тревоге дни напролёт, будто в моих венах зарождается хворь и будто слова, накопившиеся в моей крови, выделяют яд, токсичное зелье, кислоту, заставляя меня выпустить их наружу.
Они обжигают, как некая пустыня, образуемая словами, которые превращаются в сухой горячий песок, распадающийся на тлеющие частицы.
Когда я писала о детях-тарантулах и о Цирцее, моё занятие чуть не раскрыли: Лусия вошла в мою келью не постучавшись, распахнула дверь, и единственное, что спасло тайну моей ночной книги, – так это то, что свеча погасла. Ночь была тёмная, лишь тьма и тёплый ветер проникали в щель в стене, а бриз был недостаточно сильным, чтобы погасить пламя. Но внезапное появление Лусии сделало своё дело и позволило мне спрятать эти болезненные воспоминания.
(Запрещённые слова)
(Слова с острыми краями)
(Огненные слова)
Я спросила, как ей удалось пройти незамеченной, ведь в это время Сестра-Настоятельница следит за коридорами. Лусия улыбнулась и ответила: «Когда захочу, я становлюсь невидимкой». А я, кажется, уставилась на неё и открыла рот, но она рассмеялась и сказала: «Не волнуйся, я прошла очень осторожно, меня никто не заметил». И она попросила меня встретиться с ней попозже в саду – ей нужно со мной поболтать. Ночью, понятное дело, нам нельзя выходить, но я согласилась, потому что догадывалась, о чём она хочет со мной беседовать.
Слухи появились через несколько дней после «чуда с осами», как его называли некоторые. Другие говорили (шептались), что ничего подобного не случилось и, по их словам, Лусия не обладает никакими сверхъестественными способностями, просто боязнь ос изменила восприятие каждой из нас. Тем не менее Лурдес и её приспешницы принялись обзывать Лусию ведьмой, повелительницей демонов, злодейкой, пожирательницей душ, королевой тьмы. Об этом шепчутся в коридорах, всячески намекают ей, пачкая простыни грязью и кровью, оставляют фигурки из сухих ветвей, перевязанные нитками, замаранные фекалиями. Хотя и умолкают при появлении Лусии, опускают головы, избегая смотреть ей в глаза.
Прежде чем покинуть келью и углубиться в коридоры, я убедилась, что воцарилась полная тишина и никого нет. Я прокралась к чёрной резной деревянной двери. Приложила к ней ухо и довольно долго прислушивалась, но не услышала ничего, что указывало бы на присутствие Просветлённых. (Каково это – услышать слова, произнесённые устами Бога? Будут ли они маленькими мимолетными всплесками? Приживётся ли смерть у него на языке?)
Бог проголодался.
Вдруг кто-то вскрикнул с другой стороны двери. Вопль был похож на пронзительный, обиженный плач. Мяуканье? Или какая-то из Просвётленных попыталась жевать стекло? Я испугалась.
За дверью снова раздался крик. Сухой, подавленный, чтобы не услышали. И я бросилась бежать.
Лусию я нашла на опушке, где заканчивается сад и начинается
Лусия не обращала внимания на всё это, словно оказалась в ловушке Неосязаемого Измерения, в том месте, что находится за воздухом и куда, по словам Сестры-Настоятельницы, удалились избранные, которых мы больше не видели. Некоторые утверждают, что они были избранными, расшифровывавшими тёмные послания, что они путали истинные знамения нашего Бога со знамениями ложного Бога, фальшивого сына и неправедной матери. Тело Лусии, его сладковатый запах, голубая бездна оставались, хотя её самой уже не было.
Я приблизилась, но она не услышала моих шагов. Я заговорила с ней, сказала: «Лусия, это я, я здесь», – а она продолжала рассеянно смотреть в небо, впитывая белую энергию луны, траурное сияние звёзд. Я очень осторожно прикоснулась к ней кончиками пальцев, опасаясь, что её снежная красота обожжёт меня. Однако она с улыбкой взглянула на меня, взяла за руку, и мы углубились в чащу.
Ну как изложить на бумаге то, что произошло дальше? Если кто-то найдёт эти листки, Сестра-Настоятельница сломает мне пальцы, выколет глаза, иссечёт меня плетью, доведёт до смерти новыми пытками, чтобы я кровью искупила вину. Вот почему я разорвала и сожгла предыдущие листки, где рассказывалось о той, кто лежит под землёй с открытым ртом, о непокорной бунтовщице Елене. Поэтому я её предала и они похоронили её заживо. Именно поэтому я снова, рискуя, начала писать, чтобы не забыть Елену, сохранить её в словах, попытаться запечатлеть жизнь, мгновение, мир, её запах, аромат, подобный сладкому яду, священному огню.
Служанки снова осмотрели наши кельи, а я не смогла этого предвидеть. На этот раз не было ни вымученных улыбок, ни перешёптываний, или я их просто не заметила, переживая случившееся с Лусией. Накануне я спрятала свою ночную книгу под половицами в чулане, где хранятся чистящие средства, а иногда я прячу её в своей келье или ношу под сердцем, обвязавшись поясом. Книга обрастает страницами, и с каждым днём всё опаснее, труднее найти для неё надёжное местечко. И вот служанки почти застигли меня. Они пялились на меня с явным презрением, потому что никогда ничего такого не находят в моей келье и лишаются удовольствия присутствовать при наказаниях, которые назначает Сестра-Настоятельница. Та же самая служанка, что участвовала в предыдущем обыске моей кельи, теперь уставилась на щель в стене. Она тщательно ощупала её, а потом, тихо рассмеявшись и глядя на меня в упор, вызвала Сестру-Настоятельницу. И та размашистыми гулкими шагами пришла в келью, но без особого интереса взглянула на щель, ударила служанку по беззубому рту и велела ей не тратить время на ерунду. Я ощутила ненависть, с которой служанка посмотрела на меня, хотя я и не видела её, поскольку глядела в пол, опустив голову, как нам и положено в таких случаях.
В моей келье этих бумаг не обнаружили, зато у Марии де лас Соледадес нашли глиняное распятие. Потом мне рассказывали, что она не плакала, когда её поочередно пинали все служанки. Мария де лас Соледадес потеряла дар речи несколько недель назад. Инфекция во рту каким-то чудом излечилась, но деформировала её лицо. Служанки неохотно били её ногами, потому что она не кричала и не стонала; её тело безмолвствовало. Они сломали её распятие и орали, что поклонницы ложного Бога, фальшивого сына и неправедной матери обречены на погибель. Некоторые из нас, нечестивиц, пришли взглянуть на Марию де лас Соледадес, свернувшуюся калачиком на полу своей кельи, и никто не поднял её. Мы все ушли. Но некоторые успели оплевать её. Кроме Лусии, которая погладила Марию по голове, помогла подняться и отвела к кровати.
Это обсуждали на следующий день, после завтрака, во время которого мы все увидели, что из миски Марии де лас Соледадес торчат два усика и что из белой комковатой смеси вылезает тёмно-красный, почти чёрный таракан. Мария де лас Соледадес взглянула на него и продолжила есть, не обращая внимания, хотя эта кукарача пыталась шевелиться, спастись, выбраться из густой белизны. Лурдес, рассмеявшись, прикрыла рот рукой. Лусия взяла миску Марии де лас Соледадес, схватила двумя пальцами кукарачу за ус и швырнула её, полуживую, целясь в Лурдес. Никто не пошевелился, никто ничего не сказал. Все глядели на Лусию с некоторым отвращением и восхищением. А я не знала, что мне делать и как мне быть после того, что произошло с ней среди деревьев. Я всё еще пыталась понять, не было ли всё это сном, обманом.
Позже Лусию наряду с «ведьмой» прозвали еще и «кукарачей».
Мы углубились в темноту, которая окутывала деревья. Лусия взяла меня за руку, и мне показалось, что она знает дорогу, будто ведомая лунным светом.
Мы вошли в чащу, где хоронят ослушниц.
Внезапно мы остановились. Лусия замерла, глядя в какую-то точку. Сперва я подумала, что мы там просто посидим, но потом заметила в воздухе движущийся свет. У меня возникло чувство, словно я в бреду, будто кто-то дал мне выпить воды из ручья безумия. И тут я с трудом поняла, что вижу светлячка. Его золотистое сияние то угасало, то вспыхивало вновь, как крошечное огненное сердце, бьющееся в ночи. От удивления мы открыли рты, но ничего не сказали.
Я молча заплакала, ибо не нашла слов, подходящих для этого священного момента. Да и что можно сказать, когда присутствуешь при чём-то величественном? Уже несколько десятилетий никому не удавалось увидеть светляка. Моя мать рассказывала мне о них, потому что её отец поведал ей о светлячках как о мифе, передаваемом из поколения в поколение. Пестициды уничтожили этих насекомых, передала мне мать слова и своего отца, и своего дедушки. И тем не менее вот он, светлячок, крошечный, но мощный. Я опустилась на колени, и Лусия сделала то же самое. Мы следили за его полётом в ночи, за его сиянием среди чёрных силуэтов деревьев, пока он не исчез. И в этот момент Лусия приложила ладони к моим щекам и поцеловала меня.
А ведь меня никто никогда не целовал; никто никогда так нежно не касался языком моей шеи и губ. Но я не посмела прикоснуться к ней из страха не вынырнуть из бездны, в которую погрузилась, хотя ей были безразличны и моё изумление, и моя покорность, – она была занята тем, чтобы задрать мою тунику и снять её. И сделала это решительно и в то же время нежно.
Она раздела меня под слепящим светом луны, среди деревьев.
Я никогда ещё не ощущала удовольствия от чужой кожи; прежде ни от чего не перехватывало так моё дыхание, никто не превращал меня в такую безвольную, сдавшуюся на милость победителя; я никогда не закрывала глаза, чтобы стать такой уязвимой и доступной.
И тогда я подняла подол её туники до самой груди, поцеловала её живот белой оленихи, тёмную ночь.
Я почувствовала своей кожей мягкость её длиннющих чёрных волос. Она посмотрела мне в глаза, коснулась моей спины кончиками пальцев и открыла мой рот языком. Её ласки были вспышками, загоравшимися в моей крови,[3] будто электрический ток пронзал моё тело, как огонь, возникший из
воды
воздуха
ветра.
Я стянула с неё тунику и так же, как она, медленно провела языком по её соскам и губам. Никто никогда не вынуждал меня так дрожать; никто так медленно не покусывал мою промежность; укус этот походил на нежное прикосновение.1
Я вбирала в себя её свирепый и одновременно сладковатый аромат и чувствовала, что голубой рай очаровывает и окутывает меня, что я лечу в бездну, что её ласки разрывают меня своим удовольствием на куски, потому что она впустила меня в свою внутреннюю вселенную, потому что мы сгораем вместе и вместе творим красоту. И как раз в этот момент я открыла глаза и увидела невероятное: нас окружали тысячи светлячков, маленьких золотистых огоньков, которые вибрировали в ночи, танцевали во тьме. Лусия схватила меня за волосы и прижалась ко мне всем своим телом, всей кожей, всем ртом. Мы закрыли глаза и вскрикнули в унисон, растворились друг в друге, а когда открыли глаза, светлячков уже не было. Но оставалось свечение.
Наше общее свечение.
Я всерьёз подумывала сжечь эти бумаги или уничтожить предыдущее откровение. Но меня уже не волнует, что Сестра-Настоятельница получит удовольствие, истязая меня, а нечестивицы станут меня презирать.
Единственная, кто меня волнует, – это Лусия.
Мы лежали обнажённые, моя голова покоилась на её груди, и я прислушивалась к биению её сердца. Вместе любовались сплетением ветвей вверху, чёрным небом, звёздами.
Я сказала Лусии, что светлячки, наверное, одно из её чудес, как и случаи с осами и раскалёнными угольями. Как такое возможно? Ведь если мира не существует, то нет и ничего за его пределами.
И Лусия, поглаживая меня по спине, заговорила полупрозрачным жёлтым волчьим голосом, золотистым голосом, словно прикасавшимся к ядру солнца. Она прошептала: «Истина – это сфера. Мы не можем видеть её всю, полностью, она проскальзывает через наше горло, через наше мышление».
Она продолжала говорить, приблизившись к моему рту, но не касаясь его: «Истина переменчива, она сжимается, взрывается, обладает силой пули и может быть смертельно опасной».
Я хотела спросить, зачем она мне это говорит. Но она приложила палец к моим губам и приблизила свои, почти касаясь моих: «Истина – это сфера, содержащая в себе и ложь, которая вращается с иной скоростью, как шестерёнка, которая кажется сломанной и ненужной, однако она жизненно необходима для работы всего механизма. Самое трудное – обнаружить ложь внутри сферы».
Поделиться книгой: