Нечестивицы

Поминки проходили в молчании. От нас требовалось скорбеть из-за кончины Младшей Святой, изображать торжественность и огорчение, но в воздухе витала радость от возможности вдоволь поесть, вкусить незнакомой пищи. Мне не хотелось смотреть на Лурдес, которую я представляла себе сияющей в момент её триумфа, незаметно улыбающейся, поскольку она понимала, что для неё приближается возможность стать избранной или Просветлённой. Мы поглощали пироги с грибами, которые Сестра-Настоятельница велела испечь из сверчковой муки. Некоторые считают, что у муки сладковатый мягкий вкус, похожий на вкус сухофруктов. «Это похоже на миндаль», – уточнила Мария де лас Соледадес. Мы недоуменно уставились на неё, не понимая: как это ей довелось попробовать миндаль? И вообще, как она смеет говорить, когда у неё еще сохраняются шрамы на лице от ран, оставленных власяницей, и которые никак не исчезнут? Это следы позора. Мы все смотрели на неё с некоторым отвращением, потому что раны пока не полностью зажили. Кто-то сказал ей: «Чья бы корова мычала, а твоя бы молчала», – и мы рассмеялись, прикрывая ладонью рот. Мария де лас Соледадес прослезилась, но никто не обратил внимания на её плач, никого он не взволновал. Каталина шепнула, что цианид пахнет миндалём, однако не все мы можем почувствовать этот запах, добавила другая, и они умолкли, потому что Сестра-Настоятельница позвонила в колокольчик.

В моём представлении миндаль – некое сокровище, которого Мария де лас Соледадес не заслуживает.

Нам подали кофе. Я почувствовала резкий аромат, запах опасности, но одновременно – дикую радость (вроде той, что, как мне кажется, должна ощущаться в джунглях), и, прежде чем пригубить напиток, мне пришлось закрыть глаза. Я увидела мою маму на кухне, она пританцовывает босиком, а я наблюдаю за ней с высоты моих десяти лет. Помню её платье в горошек, потёртое, но чистое, её длинные блестящие волосы, её смех, как звенящие в унисон кристаллики, её руки, тронутые лучами солнца, проникающими через окно. Она танцевала, потому что наконец-то мы сможем поесть, и напевала, потому что добыла кофе и хлеба. В то время у меня ещё была мать, учившая меня читать и писать; бережно относившаяся к книгам и объяснявшая мне: это настоящие чудеса в бумаге, она считала книги нашими друзьями. Моя мать радовалась каждому дню жизни, отмечая их разными мелкими делами; её яркое присутствие позволяло видеть красоту в мире, который деградировал с каждой минутой. Мир с дефицитом пресной воды, без школы, без электрического света. Мир, на который обрушились наводнения, осадки восьмимесячных дождей, выпадающие менее чем за час. Целые дни мы провели на крыше нашего дома в ожидании, когда утихнет стихия, мы плакали при виде наших друзей, проплывающих мимо в грязной воде: Лиспектор, Моррисон, Окампо, Саер, Вульф, Дюра́, О’Коннор – на напитавшихся влагой бесполезных картонках. Но слова застревали во мне, те самые слова, которые мама настойчиво призывала меня любить, хотя я их не понимала; происходили сдвиги грунта; приближались торнадо; скорость ветра превышала сто километров в час; падали деревья; животные необъяснимо бродили кругами целые недели и месяцы, пока не сходили с ума от истощения и не умирали; город разрушился; град камней размером с фрукты падал с неба с грохотом бомб, ледяные снаряды пробивали хрупкую завесу цивилизации, посевы гибли; установилась невыносимая жара, и рыбы заживо варились в кипящем море, а в пересохших реках погибали от жажды. Засухи, войны за пресную воду, нехватка продовольствия, голод, жажда, разруха и смерть моей матери на той же самой кухне, где она пританцовывала несколько лет назад. Кухня с заколоченным окном, без солнечных лучей, без кофе и еды, без воды и электричества, вызывающая страх. Я коснулась сухих материнских рук, поцеловала в лоб, накрыла грязным одеялом и ушла. Без слёз.

* * *

Уже поздно, а я не могу заснуть. Мне не дает покоя мысль о том, что я должна найти драгоценный камень, который был на трупе Младшей Святой, камень, в котором заключена вселенная. Нечестивицы из-за выпитого кофе заснут позже обычного, но я не против подождать в моей келье без окон. В ожидании я продолжаю дырявить стену, углублять щель, чтобы мог проникать дневной свет. Осталось совсем немного, и я доберусь до внешней стороны, до ночного воздуха.

Воспоминание о матери нагрянуло внезапно, как откровение о том, кем я была, о той девочке, не способной плакать, о постоянно настороженном подростке, затем о той хищной женщине, что тайно жила во мне и затем проявилась. Я опустила голову, чтобы сдержать слёзы, поскольку не хотела, чтобы окружающие видели мою слабость, однако тут же вспомнила, что мы на похоронах Младшей Святой, и заплакала открыто, не скрываясь и не стыдясь.

Я плакала по школе, которую не довелось посещать, по непрочитанным книгам, по братьям, которых у меня не было, по отцу, которого не знала, по моей матери, сияющей и застывшей на холодном полу кухни, кухни, которой больше нет, по дому, разрушенному торнадо, наводнениями и размытым грунтом, не способным удержать фундамент. Плакала по своей маленькой безумной семье, по другой семье, которая приняла меня и заботилась обо мне, по моей семье больных детей-тарантулов, которых я оставила однажды ночью и пошла искать пищу, а когда вернулась, обнаружила их мёртвыми. Взрослые убили их поочерёдно, пока они спали. У некоторых были открыты глаза, взгляд их окаменел от ужаса, ведь они ощутили боль от ударов мачете и ножей, успели испытать страх. Когда я закрывала им глаза, поняла, что тела ещё тёплые. Они не успели оказать сопротивление и даже закричать.

Я задержалась ещё на несколько секунд, чтобы положить монеты в глазницы Улисесу, эти никчёмные монеты, которые он подарил мне в тот день, когда меня научили взламывать двери и мы вошли в заброшенное здание Национальной библиотеки. Прежде чем забрать книги для розжига костров, мы спрятались и я прочла им сказку про маленькую девочку, которую пригласили в дом, где по комнатам бродил тигр, и всей семье приходилось проявлять большую осторожность, чтобы не оказаться в одной комнате с тигром. Мне пришлось объяснить им, кто такой тигр, и их поразило, что подобное животное вообще ещё существует на свете, потому что мы считали, что все они, конечно, вымерли от голода, загрязнения природы, умерли от жажды или утонули, языки у них почернели, а глаза ослепли. Они погибли от тоски в безжизненных трещинах земли, в этом безмолвном крике мира, расколовшегося надвое.

Когда я дошла до конца сказки, все они молча танцевали. Мы не могли ни кричать, ни хлопать в ладоши, поэтому танец в тишине был нашим способом повеселиться. Почти никто из них не умел читать, и только двое делали это медленно и плохо из-за отсутствия практики, ведь они были детьми, которые родились в мире, где можно только выживать. К тому же им не посчастливилось познакомиться с моей мамой и узнать, как она обожала книги.

Той ночью, прежде чем разжечь костёр, Улисес отложил книгу с этой легендой и объявил, что она не будет сожжена. Он попросил меня почитать им ещё и на глазах у всех подарил мне свои монеты, которые берёг, словно они по-прежнему чего-то стоят. Я прочла им другую сказку – про мужчину, которого рвало зайчатами. Улисес уселся рядом со мной и, пока я читала, подражал движениям человека, которого рвет зайчатами. Нам приходилось так сильно сдерживать смех, чтобы не шуметь, у нас текли слёзы, мы хватались за животы, болевшие от подавляемого смеха. В тот день мы крестились как «дети-тарантулы».

Один из самых маленьких, Тобиас, сказал, что не хочет быть зайчиком, а Улисес в ответ: «Мы дети-тарантулы, пираньи, скорпионы, змеи». Тобиас выпучил глаза, ничего не понимая. Что такое скорпионы и пираньи? Опасные животные, пояснила я ему, это животные, которые кусаются, жалят, ранят, убивают. И тогда Тобиас улыбнулся. Мы все тоже. Улисес поручил мне отбирать книги для костров. Я стала самой шустрой в выполнении поручений, лишь бы успеть сходить в библиотеку и выбрать сказки и мифы, чтобы почитать на ночь у костра. Для розжига я старалась брать книги о политике и математике или на иностранных языках. Сожжение каждой книги злило меня, ведь я понимала, что мы предаем огню целую вселенную, однако нам необходимо согреться и приготовить мясо животных, на которых мы охотились. Большинство из них были бездомными домашними питомцами, слишком доверчивыми к людям. Поначалу я не хотела, просто не могла есть их мясо, но через какое-то время голод уже так терзал меня изнутри, что я стала лучшей охотницей. Иногда, когда нам не везло, добычей становились крысы. Всякий раз, когда мы проглатывали по несколько кусочков мяса пойманных крыс, у меня возникал вопрос, чем эта крыса питалась, и мне приходилось сдерживать рвоту. Она, вероятно, обитала на мусорных свалках, всё еще остающихся в городе, думала я при виде крошечного тельца, жарящегося на пламени горящей книги. Мы больше не ходили на заброшенные свалки, где раньше искали разные вещи и просроченные консервы, потому что стало слишком опасно. Теперь свалки были под контролем. Взрослые, эта настоящая напасть, хотели сжечь все книги, отнять у нас запас воды, мусор: они хотели сломить нас.

Вся моя семья погибла. Я не смогла её даже похоронить, не смогла проститься с каждым родственником, ведь мне пришлось бежать, потому что за мной нагрянули, меня разыскивали. Им было известно, что нас двенадцать человек, а мы знали, что их гораздо больше и они вооружены. Вдобавок они такие же жестокие, как и мы, но они не были верны своим, как мы. Мы залечивали друг другу раны, делили поровну воду и хлеб, спали в обнимку, когда было холодно, и были готовы умереть за каждого своего. Мы по очереди шпионили за ними и видели, что они творили с детьми. Мы видели шрамы на слабых тельцах, опустошённые, мёртвые глаза. Мы стали свидетелями глупости и злобы. А мы были быстры и сообразительны, как рыси. И всё-таки насилие победило. Я встревожилась, потому что они были так близко, что я могла почувствовать ужасный отвратительный запах их грязных тел, протухшей плоти, свисающей с их хищных зубов. Я в последний раз взглянула на Улисеса, погладила его по лбу, откинула прядь светлых волос, закрывавшую ему глаз. Я понимала, что взрослые заберут у него монеты, но хотела, чтобы они знали: я ускользнула от них, вырвалась из их когтей, так что их победа не полная. А Улисес, казалось, спит, и мне захотелось поцеловать его в губы, чтобы переправа на другую сторону была менее одинокой, но тут я услышала шум, что-то хрустнуло под человеческой поступью, и я бросилась бежать.

Я вспомнила также Цирцею. Но не могу сейчас о ней писать, ибо это больно. Слишком больно.

(Должна ли я радоваться, что пережила голод и годы, когда входила в банду хищных детей, детей-пираний, свирепых, безжалостных? То были сироты, которые не могли доверять взрослым. Дети-тарантулы, научившиеся охотиться на крыс, кошек, птиц. Должна ли я испытывать вину за украденную пищу, за людей, которым причинила боль? Должна ли наказывать себя за убитых?) Если обнаружат эти листки бумаги, мне будет безразлично, прочтут ли о моих страданиях и злодеяниях. Сейчас я пишу эти строки соком цвета индиго из ядовитых ягод. Пока что это не какой-то альманах, а всего лишь разрозненные страницы.

Я выпила кофе и заплакала оттого, что оказалась здесь, в этом месте, в безопасности, но без друзей. Со Священным Братством. Лурдес с ненавистью взглянула на меня, ведь я не пролила тогда слёз, которые увенчали бы её успех окончательно. Подошла Сестра-Настоятельница и положила руку мне на плечо. Я не посмела прикоснуться к ней, но посмотрела на неё с благодарностью, как и подобает вести себя с Сестрой-Настоятельницей. Лурдес опустила глаза и принялась сердито жевать пирог, ведь она была любимицей Сестры-Настоятельницы. Лурдес понимала, что означает этот жест, все мы это понимали.

* * *

Цирцея. Моя волшебница.

* * *

Когда стало совсем поздно, я вышла из кельи босиком, чтобы пройти неслышно, скрываясь по углам, сливаясь с темнотой. Добралась по коридорам до Убежища Просветлённых. Конечно, я понимала, что рискую, но остановилась перед чёрной деревянной дверью и осторожно прикоснулась к пёрышкам вырезанного на ней соловья. Вообразила, что меня причислили к Просветлённым, и закрыла глаза, прижав голову к двери. Я пыталась прислушаться к отзвуку в выемке, созданной мастером, вероятно, столетия назад. Не открывая глаз, сосредоточилась на ощущении внутреннего хруста, расширения и сжатия целлюлозы, тканей древесины. Того немого вскрика дерева, который раздался в момент, когда его рубили. Как неслышный укус какого-то насекомого. Но я ничего не услышала. Там никого нет, подумала я, и в этот момент кто-то заговорил. Это был Он, Его голос казался тёмно-синим, цвета летящих ласточек, которые появлялись весной и гнездились под крышей нашего дома, того самого, где я была счастлива, но теперь не существующего. Этот звук весьма отличался от того, который Он издаёт у алтаря, где проповедует голосом священного отряда, благословенного легиона, с завываниями; голосом, способным одинаково очаровывать и причинять боль. Услышав его у самой двери, я убежала, но прежде мне почудился тихий прерывистый плач.

Было полнолуние, и его резкий белый свет заливал сад. Трава казалась стеклянным морем, как из хрусталя. Мне показалось, что я вижу тень, движущуюся между деревьями. И вспомнила о призраках монахов: поговаривали (шептались), что их убили Сестра-Настоятельница и Он, а некоторые уверяют, что монахов на кладбище нет, что они похоронены в саду и те немногие фрукты и овощи, которые здесь растут, якобы сдобрены святой плотью невинных монахов и что по ночам слышатся завораживающие григорианские песнопения, способные свести тебя с ума, потому что они красивы, неумолчны и объявляют нас вторгнувшимися в чужое пространство, а монахи выжидают момент, чтобы вернуться и отомстить нам. Некоторые из нас божатся, что монахи оставляют ожоги на теле, а на коже – следы пальцев и ушибов, происхождение которых объяснить невозможно.

Во тьме раздался крик. Наверное, птица? Но их осталось так мало. Неужели чей-то плач? Я спряталась за деревом и стала выжидать. Никто не появился. Я вдохнула свежего воздуха и успокоилась, потому что теперь слышался только стрекот сверчков. Далёкий, но постоянный, как надоедливая разящая капель.

Когда я подошла к Башне Безмолвия, увидела, что дверь приоткрыта. И тут же вспомнила, что осторожная и предусмотрительная Лурдес закрыла её, хотя и не заперла ключом. Я вошла и ощутила ступнями ледяную твёрдость каменной лестницы. А ещё грязь, которую не смогли стереть следы Лурдес и её свиты, что-то липкое и ветхое запятнало ступени. Запах затхлости, разложения и сырости ошарашил меня. Непонятно, чего ещё я там ожидала. Какие запахи может издавать башня, возведённая несколько веков назад? Мне померещилось нечто движущееся под лестницей, но я продолжала подниматься (восемьдесят восемь ступенек по спирали). Крышка люка наверху оказалась тяжёлой, и мне потребовалось время, чтобы её открыть. Я поранила руки, но боли не почувствовала. Теперь, когда я пишу эти строки, вывожу буквы осторожно, потому что ручка задевает язвочки от заноз, вонзившихся в мою кожу.

Когда мне наконец-то удалось открыть люк, холодный ночной воздух издал что-то вроде повторяющегося эха. Облегчения не чувствовалось, было похоже на то, что вся башня оказалась в ловушке, внутри пузыря, созданного звуком смерти. Это было отголоском её кропотливой и тайной работы, музыкой молчащих глоток.

И тут я различила силуэт Младшей Святой.

Я шла по костям избранных осторожно, чтобы не поранить ноги.

Мне было трудно дышать, ведь при этом я вдыхала частицы Младшей Святой. В моих лёгких оседало её постепенное исчезновение из этого мира. Я чувствовала запах упадка и одиночества. Безмерного одиночества безжизненных тел, того одиночества, что похоже на тусклый свет, который вот-вот угаснет.

Я нагнулась и сначала коснулась её вздувшегося живота. Он твёрдый. Затем потрогала камень, который был у неё в руках, похожих на лапы, одеревеневшие от трупного окоченения, но мне удалось нащупать сломанные пальцы. Конечно, им пришлось их ломать, чтобы вставить камень в её руки, подумала я. И не смогла увидеть насыщенный синий цвет камня, однако всё равно его сдержанное дрожание, эта неподвижная галактика должна принадлежать мне. Я спрятала камень в кармане туники и осторожно спустилась по лестнице. Когда дошла до последней ступени, увидела её и вскрикнула от неожиданности.

* * *

Мне пришлось прервать писанину: я услышала шум в коридоре. Спрятав бумаги под матрас, я задула свечу и легла на кровать. Кто-то открыл дверь в мою келью и молча уставился на меня. Наверное, это Сестра-Настоятельница, единственная, кто может бродить по коридорам и проверять кельи ночью, предположила я. Единственная, кому позволено открывать двери без предупреждения. Единственная, кто может глядеть на нас часами, пока мы спим. Единственная, кто может войти в келью и оставаться там до следующего дня. Как она и поступила однажды со мной, но я предпочитаю не вспоминать это и не излагать на бумаге.

И вот она вошла. Ступала, топая, хотя и не хотела, чтобы её услышали. Приближение её подобно пожару. Я не могла её увидеть, но знала, что она здесь и наполняет пространство яростью урагана. В своих брюках от военной униформы, со своими длинными тонкими руками, которые кажутся хрупкими, однако смертоносны, с чертами лица, которые гипнотизируют, как у богини хаоса и разрушения. Её тёмный силуэт рассекал воздух и опустошал его. Но я почувствовала что-то ещё – вонь. (Не вонь ли это сверчков? Говорят, мёртвые сверчки издают отвратительный запах.) От неё пахло чем-то густым, так, по моему мнению, пахнут чёрный цвет, излишества, заточение, слабоумие. Но я не прервала своего дыхания, потому что это был также знойный, магнетический аромат.

Говорят (шепчутся), что она способна видеть в темноте.

Она стояла возле моей кровати и молча наблюдала за мной, пока шум в коридоре не привлёк её внимание, и тогда она ушла.

Мои пальцы запятнаны синими чернилами, которые хранились у монахов-певцов, монахов-призраков. Этими чернилами я пользуюсь лишь время от времени, когда не могу изготовить свои. Догадайся Сестра-Настоятельница осмотреть мою келью, поройся она в моих простынях – и у меня возникли бы громадные проблемы, даже, возможно, последовало бы примерное или окончательное наказание. Однако она этого не сделала, и теперь я пишу в подсобном закутке, где мы храним веники, вёдра и тряпки. Писать я могу, пока не догорит свеча, хотя иногда стараюсь продолжать и в темноте, но тратить бумагу и чернила на неразборчивые каракули мне теперь не хочется. Может, кто-то прочтёт мои записи, наши записи. Иногда мне кажется, что всё это бесполезно. И зачем только я подвергаю себя риску из-за этой ночной книжки? Нет, мне надо её написать, ведь раз я излагаю события, значит, они были на самом деле. И если я опишу их, то, вероятно, мы станем не просто частью сновидения, заключённого на планете, в пределах вселенной, которая скрывается в воображении кого-то, кто живет в устах Божьих.

В каждом из этих слов пульсирует моё сердце.

Моя кровь.

Моё дыхание.

Если я опишу это, она тоже вернётся в настоящее моей памяти. Сейчас я чётко её вижу. Она была там, в Башне Безмолвия, и я вскрикнула, не узнав её сразу. Тогда я решила, что она одна из наших, отправившихся в ночное приключение с той же целью, что и я. Воровка вроде меня. Одна из нечестивиц, жаждущих завладеть миниатюрной галактикой. Я размышляла о чьём-то присутствии, о духе Младшей Святой, требующей надгробного камня, платы за переправу через реку Ахерон, потому что в ней ничего не было от святой. Но потом она приблизилась, и я почувствовала дикий, сладковатый запах. Это была олениха. Я молча смотрела на неё, ничего не понимая.

Я считала её покойницей.

Умершей среди деревьев, в зарослях. Умершей от голода и жажды, от греховной болезни, умершей от печали, опухшей от скверны. Она была мертва, как и многие странницы, добравшиеся из опустошённых, загубленных земель.

Я не знала, что ей и сказать, как отреагировать на её присутствие. И тут она заговорила сама, но её голос не показался мне ни сияющим, ни прозрачным, ни диким, ни сладковатым. Появилось нечто другое: жёлтый взгляд волка вроде тех, что я видела на картинках в брошенных книгах Национальной библиотеки. Слышался грустный и глубокий голос того, кто знает и принимает ужасы, того, кто умеет создавать красоту.

Она поведала, что брела несколько дней, страдая от жажды и голода. А когда увидела стену и углубление под ней, принялась расширять лаз палками и ногтями, поранилась о твёрдую землю и камни, но, даже теряя кровь, копала несколько часов. Она рассказала, что ей удалось проникнуть за стену и пройти через лес и что она видела женщину в тунике, попыталась пойти за ней, но заблудилась и потеряла сознание от изнеможения. Ей потребовалось время, чтобы выбраться из леса, и она дождалась ночи в надежде найти укромное место, поскольку не осмелилась постучать в двери строения, похожего на монастырь. Теперь она повторяла, что хочет пить и есть, что я должна помочь ей и что как только она восстановит силы, то сможет работать и выполнять любое моё требование.

Свет полной луны проникал через одно из отверстий в каменной кладке Башни Безмолвия. Кожа незнакомки, казалось, излучает огонь изо льда. Она опустилась на колени, сложила руки и стала умолять меня запретной фразой. Я грубо развела ей руки и отвесила пощёчину. «Никогда, – вскричала я, – больше никогда не упоминай ни ложного Бога, ни его фальшивого сына, ни неправедной матери, и тут тебе вовсе не монастырь! Это Обитель Священного Братства, где находится Убежище Просветлённых. Тебя здесь могут сжечь, могут похоронить заживо», – шепнула я. И тут же поняла, что прикоснулась к ней, а ведь она может быть заражена, но я совершила ещё один бессознательный поступок – приложила руки к открытому рту, чтобы скрыть отчаяние. Я сделала три, восемь шагов, отдаляясь от неё, но она всё приближалась, шепча фразы на чужом языке. Я умоляла её остановиться, сказала, что она, должно быть, заражена и что я помогу ей при одном условии: только если она последует моим указаниям. А также предупредила, что она должна говорить лишь на языке Обители Священного Братства.

Послышалось пение, крик или плач; я взглянула на небо и заметила, что рассвет уже близок. Она умолкла, а затем обняла себя, будто ей стало очень холодно или она пытается защититься от того, что я ей выскажу.

Из тьмы Башни Безмолвия я заявила, что это именно я нашла её и нам нужно сохранить это в тайне; что я проявила милосердие, не убив её, что я оставила её там на выживание и что ей придётся провести в башне ещё один день, а также что я принесу ей воды и чего-нибудь поесть. Но если её заметят, то могут убить.

Не бросай меня,

я боюсь.

Она умоляла меня своей полупрозрачной волчьей желтизной. Увы, я прекрасно понимала, что жалость подобна бесшумному динамиту, заложенному в твоём сердце, и, когда он взрывается, уже нет возможности собрать осколки воедино. Этому меня научили дети-тарантулы. Не проявляя жалости, выжить можно. Безжалостной группе достаётся больше воды. У безжалостных есть время для чтения сказок о женщинах, которые запихивают тараканов в конфеты. Но Цирцею я пожалела. И она меня тоже. Однако белая олениха – это не Цирцея.

До неё дошло, что я не собираюсь сдаваться, что не намерена подчиняться её золотистому голосу. Она умоляла: «Не бросай меня», я поднялась по лестнице, но крышку люка не открыла, потому что услышала голоса мужчин, которые пели, зазывали меня. Они намерены причинить мне вред. В этом месте бушует злость.

Было очевидно, что она обезумела от голода и усталости, так я ей и сказала. Откуда она знала о монахах? Я велела ей оставаться там, ждать и не шуметь. Когда я подошла к двери, она присела на корточки и обняла мои ноги. Я почувствовала её резкий и сладковатый аромат – рай на краю пропасти, кристально чистая синева.

Она выкрикивала слова, которых я не понимала: Plis, ai beg iu, plis.

Я велела отпустить меня и сказала: если она хочет остаться в живых, пусть не говорит на запрещённых языках, а то ей вырвут язык. Она в ужасе взглянула мне в глаза и через несколько секунд, которые показались заключёнными в капсулу минутами и столетиями, заключёнными в годы, медленно встала и, вся в слезах, присела на ступеньку лестницы.

Я объяснила, что ей нужно спрятаться, ведь уже рассвело, и пообещала принести воды.

Когда на небе появились полоски оранжевых облаков, я ушла. Вдали, в саду, заметила одну из Ясновидиц. Я спряталась за деревом и передвигалась как можно медленнее, чтобы она меня не услышала. А когда она наклонила голову, чтобы уловить звуки рассвета земли, незаметной работы насекомых, скрытые послания, передаваемые друг другу деревьями через корни, мне удалось проскользнуть за дверь так, что она меня не заметила.

Как только я добралась до моей кельи, сразу же умылась и вымыла ноги водой из ручья безумия, которую служанки приносят каждый день. Она отличается от воды, которую пьём мы и сверчки. Пьём росистую влагу, которую Сестра-Настоятельница собирает своими перевернутыми пирамидками. Она не позволяет нам их видеть, они находятся под охраной. Говорят, что пирамидки эти стеклянные и что роса концентрируется на их стенках и таким образом накапливается, а оттуда стекает в ведро, которое стоит в углублении. Некоторые утверждают, что пирамидки сделаны из ткани и система в действительности гораздо сложнее. Другие говорят (шепчут), что всё это выдумки и что мы пьём воду только из ручья безумия. Вот почему, мол, некоторые среди нас безумны или умственно отсталые, как Мариэль, и среди избранных нет одарённых, они не какие-то особенные, а просто невменяемые. Я-то знаю, почему они так говорят.

Однажды, давным-давно, мы решили (без ведома Сестры-Настоятельницы) искупаться в ручье безумия. День выдался жаркий, солнце обжигало нам кожу, и наша группка отправилась охладиться. Я лишь окунула ноги и смочила волосы на голове, а вот некоторые рискнули погрузиться в воду. Поскольку ручей мелкий, они расположились так, чтобы вода текла по телу, принося прохладу. И тут Каталина совершила ошибку, открыв рот. Когда они вышли из ручья и мы стали обсыхать, она обхватила голову руками. Сначала не произносила ни слова, а только сжимала голову и хлопала ресницами. Купаться в ручье безумия нам запрещено, и мы должны были вернуться до того, как кто-нибудь нас обнаружит, поэтому я встала и встряхнула её, чтобы она пришла в себя. Наконец она заговорила: «Мои мысли кишат пауками. Я ощущаю кончики их лапок, они вроде горячих булавок, которые очень медленно вонзаются в мой мозг». Она не кричала, говоря это, а просто повторяла, пока не потеряла сознание. Теперь никто не утверждает, что нам дают пить воду из ручья безумия, – Сестра-Настоятельница лично взялась за искоренение таких слухов. А ещё она не позволяет нам увидеть сверчков, которых мы благодарно и смиренно поглощаем. Мы их не видим, но слышим издаваемый ими звук – незаглушаемый стрекот, пронзительный, резкий, пронизывающий нас насквозь.

Я посмотрела на стакан с водой на столе. Свет свечи был слабым, но мне показалось, что я вижу в воде необычное движение, словно что-то живущее внутри.

(Неужели эта вода из ручья безумия?

Не сошла ли я с ума?

Помешалась?

Стала слабоумной?)

Перед тем как лечь в постель и заснуть на несколько минут, я вспомнила о кварце в кармане моей туники. Вытащила его и увидела, что это чёрный непрозрачный камень. И с трудом сдержала возглас ярости.

Жестокая, коварная Лурдес подменила его, когда оставила Младшую Святую в Башне Безмолвия. До сих пор не пойму, как я сглупила, как проявила такую наивность. Ведь Лурдес не могла допустить, чтобы подобное сокровище застряло в руках трупа.

Мне захотелось убить её, я хочу её убить. Мне хочется связать её, избить, уничтожить, я хочу лизнуть её, раздеть, пытать, я хочу убить её, убить, убить.

Хочу…

* * *

Мама говорила, что у неё никогда не выдавался хороший год. И что последними, кто познал хоть какое-то благополучие, были её прабабушка и прадедушка. А ей выпало жить в условиях экологических катастроф, которые усугублялись день ото дня. «Но мы с тобой, – говорила она, – по крайней мере пока можем прокормить себя, спокойно жить в своём доме, где под крышей гнездятся ласточки». Мама верила, что ласточки прилетают только в счастливые дома. «Откуда они это знают, мама? Как отличают счастливый дом от несчастливого?» – «Дело в том, что счастливые люди излучают сияние, которое распространяется и пронизывает всё вокруг». – «Что означает “пронизывать”?» – «Свет сливается с тем, к чему он прикасается. И ласточки видят его».

Но должно быть, я идеализирую свои воспоминания.

Вероятно, это выдумки, в которые мне хочется верить. Моя мать позволила себе умереть на кухонном полу – от голода, печали, истощения. И я не виню её за то, что она бросила меня.

А в Обители Священного Братства ласточек нет. И мы не различаем времена года, за неделю можем прожить все четыре сезона сразу, один пронизывает другой, они саморазрушаются, зимний холод замораживает весенний день, жара растапливает осенний покой, и все они обрамлены пронзительной тишиной, распространяющейся всё быстрее и быстрее. Тишиной птиц, которые уже почти не поют.

Кто-то из Священного Братства пытался называть запретный календарный год, но Сестра-Настоятельница позаботилась пресечь этот слух поркой кнутом. В результате мы не ведаем, в каком году живём. Впрочем, я надеюсь, что если кто-то читает сейчас мои страницы, то происходит это в мире, где время измеряется искусственно, хотя известно, чтó представляет собой данная конструкция, даже если мы интуитивно понимаем: за такой структурой чисел нет ничего, кроме настоящего. Быть может, в будущем где-то снова наступит ПЕРВЫЙ ГОД или это будет ГОД КРАСНОГО ДРАКОНА и цифры перестанут использоваться, их заменят красивыми определениями, такими, например, как ГОД СВЕТЛЯЧКОВ и ГОД НЕВИДИМОГО ВОЛКА. А в каком году по восточному календарю мы сейчас живём? А как он называется на иврите? И почему мне так важно, исчезнут ли время и пространство, если мир уже рухнул? Возникнут ли снова границы и страны? Сегодня, здесь и сейчас, дни не имеют значения. И даже месяцы. Они исчезают, как песок между пальцами, не оставляя следов. За исключением времени, находящегося в моей ночной книге, в этом тайном календаре. День этот мог бы называться ДНЁМ ОЛЕНЯ.

После того, как я принесла ей воды и немного еды в Башню Безмолвия, где она спряталась, как я и потребовала, и после того, как служанка нашла её в саду в обморочном состоянии (это я посоветовала притвориться потерявшей сознание и не помнящей, как она здесь очутилась), вслед за тем, как служанка побежала оповестить всех и зазвонил колокол, после того, как другая служанка с безопасного расстояния окатила её водой, после того, как она притворилась очнувшейся и ничего не соображающей, после того, как мы велели ей держаться подальше от нас и отправили её в Монастырь Очищения, после тамошнего карантина, после того, как встревоженная служанка со слезами на глазах (из-за боязни чем-нибудь заразиться) напоила и накормила её (под присмотром Сестры-Настоятельницы, вооружённой кнутом), после того, как подтвердилось, что у неё нет никаких признаков заразы, после того, как Сестра-Настоятельница изрекла «Добро пожаловать», сегодня мы официально примем её в Священное Братство.

Сегодня, в ДЕНЬ ОЛЕНЯ, в её день, ей будет выделена келья и присвоено имя. Сегодня её облачат в чистую тунику, содрав испачканное платье и сняв ботинки-берцы. Сегодня, пока не стемнело, я пишу, уединившись в своей келье без окон, при слабом свете, который проникает через щель, обретённую с таким упорством и старанием, через щель, позволяющую мне легче дышать. Пишу я в ожидании колокольного звона, возвещающего начало церемонии.

Да, давно у нас не появлялось странниц – столь очевидных кандидаток в избранные или Просвётленные, поэтому сегодня Обитель Священного Братства похожа на растревоженный осиный рой. Стрекот сверчков смешивается с подземным бормотанием беспокойных, настороженных голосов.

* * *

Олениху теперь зовут Лусией.

* * *

И молвил Он нам: дабы стать Просветлёнными, вам надо прекратить быть злобными цветками, скорпионами, изобилующими ядом и скверной, острохвостыми тварями, распространяющими апатию и пороки, источающими зловоние на весь мир. Мы все уставились на Марию де лас Соледадес, которая опустила плечи и склонила голову. Она не произнесла ни слова, потеряв дар речи. Одна из ран, оставленных власяницей, воспалилась. Мария де лас Соледадес прикрывала рот рукой, но мы каждый день замечали, как деформируются её губы, как они распухают, как из них сочится белёсая жидкость. Это знак позора.

Сестра-Настоятельница застучала своими чёрными тяжёлыми ботинками по светлому деревянному полу. Стук едва слышный, но я его улавливала. Это стук, похожий на уколы. С её бедра свисал кожаный кнут, особый хлыст. Было облачно, и витражи утратили свою прозрачность. Белый олень выглядел тёмным, размытым. А Он пригрозил нам непрекращающимся огненным ливнем и горящими песками. Как всегда, Он был невидим, и, хотя Его голос накатывал чёрной волной, способной превратить в камень твою кровь, нечистую кровь, я слышала его вдали, как эхо, затерянное в пещере, потому что я не могла перестать чувствовать присутствие Лусии. Она рядом со мной, она доверяет мне. Нас объединяет тайна, нас объединяет преданность.

Я дотронулась пальцем до грубой ткани её туники и почувствовала бездну аромата Лусии, ощутила кожу, пропитанную голубоватым раем, в который мне хотелось погрузиться, окунуться, броситься навсегда. Мне трудно было сосредоточиться, потому что Лусия излучала и что-то ещё. Страстное желание? Нет, она не была отягощена многоголовой гидрой, которую представляет собой желание. А меня оно переполняло. Как и всех нас. Служанки желают перестать прислуживать, хотя и не смогут этого достичь, ибо на всю свою жизнь останутся теми, кто они есть. Мы, нечестивицы, желали перестать быть таковыми, поскольку могли бы заполучить статус избранных (искалеченных) или Просветлённых. Мы могли бы стать посланницами света, если бы достаточно жертвовали собой. Однако нас не заметили достаточно быстро и определённо. Нам было трудно приспособиться и разобраться в происходящем. Некоторые даже не владели языком Обители Священного Братства. Нет, у Лусии не было желания. У неё была уверенность, свойственная людям, просчитывающим свои действия заранее, планирующим стратегию или просто сознающим, что они – особенные.

Будто зная об этом, словно кто-то обозначил ей необходимые шаги и жесты, Лусия поразила Сестру-Настоятельницу на церемонии смены имени. Лусия выглядела покорной, прилежной, благодарной и восприимчивой к тому, что от неё требовалось. Словом, дисциплинированной. Она преклонила колени ещё до того, как ей велели, постоянно держала голову опущенной и приняла новое имя так, будто оно всегда ей принадлежало. Проявила абсолютную кротость. На протяжении всей церемонии Лурдес взирала на неё с вымученной улыбкой. Все мы поглядывали на неё с подозрением, испытывая неловкость. Тогда я уже знала, что Лусии хотят причинить вред и не позволят претендовать на выдвижение в избранные или Просветлённые. Но в тот же самый момент мне было известно, я знаю это и сейчас, когда пишу красными чернилами из ядовитых ягод, что буду защищать её, даже если она станет моей соперницей в случае, если я тоже захочу стать Просветлённой. Ведь мне хочется чувствовать себя в раю как можно чаще.

И никто у меня этот рай не отнимет.

* * *

Цирцея. Волшебница.

Я увидела блеск её жёлтых глаз, когда мне пришлось сбежать из города, чтобы взрослые не могли меня найти. С собой я прихватила только нож и страдала от голода и жажды.

Но пока что я не могу о ней писать, потому что Цирцея забрала часть моего света, того света, который так нужен мне, чтобы он снова заструился по моим венам.

Совершить очищение.

* * *

Вот уже несколько дней, как небо грязного, глинистого цвета. Чёрные облака на нём выглядят спокойными. Однако их неподвижность нервирует нас. С того дня, как мы приветствовали Лусию, нам кажется: вот-вот пойдёт дождь, приближается буря, но ничего не происходит. Просветлённые объявили, что пойдёт кислотный дождь. И Сестра-Настоятельница приказала служанкам позаботиться о животных (которых мы никогда не видели ни в саду, ни в загоне. Они вообще существуют?) и укрыть те немногие посевы, которые у нас есть. (Какая польза от укрытия? Отравленная вода всё равно проникает в почву и достигает корней растений.)

Кислотный дождь опасен. Он сжигает всё.

Об этом они и шепчутся: дождь может испепелить нас изнутри, наша кровь затвердеет, хотя с тех пор, как я здесь, дождь всегда был лишь водой, падающей с неба, водой, которую мы собираем и храним, как жидкое золото. Никто не может объяснить, как и почему возникнет кислотный дождь, если заводы уже не работают, а людей становится всё меньше и меньше. Но Сестра-Настоятельница упорствует, зная, почему может пойти кислотный дождь, ведь избранные и Просветлённые подтвердили ей это. Ходит молва, что после миграции, к которой её, как и многих других, подтолкнули торнадо, засухи и голод, сделавшие их страны непригодными для существования человека, она попала к обитателям древних племён, племён мудрых женщин, которые научили её выживать, не полагаясь на цивилизацию, ещё задолго до катастрофы. Потому что им были известны предзнаменования. А ещё рассказывают, что Сестра-Настоятельница участвовала в войнах за питьевую воду, в самых жестоких битвах, в которых уничтожили тысячелетние племена, что она до последнего защищала своих и что побывала пленницей, рабыней, а потом сбежала. У нас нет возможности проверить что-либо из этого, но мы верим всему, ибо Сестра-Настоятельница проявляет отдельные эпизоды своей жизни на каждом шагу, они присутствуют, они постоянно здесь, они безмерны, мы ощущаем их и поэтому боимся и восхищаемся ими.

Сестра-Настоятельница объявила, что мы, нечестивицы, должны принести жертву, дабы сохранить чистоту нашего пространства, чтобы не нарушилось зыбкое равновесие, а загрязнение не повлияло на Обитель Священного Братства и Бог предотвратил кислотный дождь. «Без веры нет заступничества», – повторила она, несколько раз звоня в колокольчик. Полные Ауры увидели знаки в небе. Ясновидицы услышали знамение в жужжании насекомых, в малейшем движении облаков, в росте растений. Младшие Святые возвестили их небесным пением, а Просветлённые, посланницы света, вынесли определение, что это – кислотный дождь.

Это – испытание, вскричала Сестра-Настоятельница. Ещё одно испытание, из которого мы выйдем победительницами. На этот раз мне было трудно в это поверить, поскольку колокольчик не переставал звонить, словно его движение порождало какое-то заклинание, способное отвести угрозу кислотного дождя.

Лурдес остановилась. Мы взглянули на неё, догадываясь, что она наверняка предложит наилучшую идею, самую подходящую жертву за всё время. Но когда она уже собиралась открыть рот, Лусия произнесла своим жёлтым голосом, своими волчьими словами: «Я готова пройти по горящим углям».

Колокольчик мигом умолк.

А Лусия улыбнулась.

Мы молча, недоверчиво уставились на неё. А она будто ничего не замечала или заметила, но ей было всё равно. И она не заметила плотно сжатых губ Лурдес, её дрожащих рук, нервно мнущих всегда безупречную тунику. А также оцепенения Сестры-Настоятельницы, которая стала походить на повреждённое каменное изваяние. Никто и никогда не приносил себя в жертву подобного масштаба. Когда Сестра-Настоятельница требует от нас невозможных жертв, мы назначаем какую-нибудь из прислужниц, которой предстоит понести какое-то наказание. А вот служанки недостойны принесения себя в жертву. Нам это кажется несправедливым, но мы же понимаем, что чрезмерная испорченность их крови не подходит для ритуала. Никто из нас не пошевелился, и тогда Лусия подошла к тому месту, где была Сестра-Настоятельница, и опустилась на колени. Она была красива, причём красота её непривычная, тревожащая. В тот момент я не поняла, почему подумала именно так. Просто мне стало не по себе, когда я смотрела на неё, как будто моё тело вдруг перестало мне принадлежать. И осознала это только позже. Она – творец целой вселенной, собственной внутренней вселенной, где единственной обитательницей была она сама.

Сестра-Настоятельница выглядела озадаченной, ищущей какой-нибудь ответ. Поколебавшись, она положила руку ей на голову, а руки у неё были такими нежными и сильными. Затем изрекла: «Сегодня вечером». Позвонила в колокольчик и велела служанкам приготовить всё необходимое для жертвоприношения.

Лусия выглядела безмятежной и очень спокойной, она не улыбалась и не казалась тщеславной, словно действительно верила, что её жертва что-то изменит.

Служанки прокладывали возле стены дорожку из тлеющих углей. Мы ждали в своих кельях, пока не зазвонили колокола. Густой воздух проникал сквозь щель в стене моей кельи. Мы надели вуали и пересекли сад. В Башне находился Он, или, по крайней мере, мы так думали. Чёрные облака по-прежнему не двигались, словно небо превратилось в огромное полотно, на котором изображён катаклизм. Стоял густой туман, было трудно дышать. Казалось, можно потрогать влагу в воздухе. Вуали прилипали к нашей коже, мантии душили нас, но я чувствовала, как внутренний холод пробирает меня до костей.

Мы услышали гром и вздрогнули, хотя порыва ветра не последовало.