Совок - 11

Даже не посмотрев в сторону Мартынова, генерал Данков своим напоминанием о репутации Первого, цинично, но почти виртуозно лягнул гэбэшника по яйцам. И, чего уж там, он нимало не застыдился этого своего изящного жеста в сторону гениталий чекиста. Ибо в таких высоких отношениях между такими соседями, как они с Мартыновым, запрещенных приёмов просто-напросто не существует. По определению. И уж, если нашлось какое-то крамольное лыко, то его непременно следует вплести в строку смежника.

- Зачем вам это знать? Что вам даст эта информация, если они всё равно уже мертвы? – не отставал от милицейского руководителя областной партиец.

- Много чего даст. Мне почему-то кажется, что эти Григорьев и Зубков служили по линии Пятого главка Лубянки, – перевёл Данков свои цепкие, будто репейники, глаза на злобно косящегося на него Мартынова, – Я ведь угадал, полковник? – с едва заметной усмешкой подмигнул он чекисту.

Сие приватное действо от внимательно наблюдавшего за силовиками товарища Игнатова не укрылось. Он промолчал, но открыто демонстрируя свой интерес, упёрся тяжелым взглядом в гэбэшного полкана. Тот сделал вид, что не понимает желания партийца услышать ответ на поставленный вопрос и отвёл глаза в сторону.

- Ты чего, полковник, глазами по углам стреляешь, как просватанная девка? – начал раздражаться Первый секретарь, – Это твои самовольщики всё равно уже выбыли из штата по причине смерти, так что сделай милость, ответь Владимиру Алексеевичу!

- Не могу! – попытался было соскочить чекист, – Не имею права! Это секретная информация!

Последние слова Мартынов промямлил еле слышно, съеживаясь под свинцовым взглядом хозяина кабинета. Взгляд этот был тяжелым и требовательным.

- Говори! – закаменев лицом, потребовал Игнатов, – Под мою ответственность!

Несколько секунд боец невидимого фронта колебался. Потом, не выдержав удавьего взора выдающегося областного коммуниста, он кивнул.

- Да, капитан Зубков и старший лейтенант Григорьев проходили службу в Пятом отделе нашего Управления, – таки сдулся и сдался госбезопасный полковник.

- И что тебе это знание теперь даёт, генерал? – перевел свой взгляд с Мартынова на Данкова товарищ Игнатов, – Расскажи нам, в чем ты стремишься уличить своих коллег?

Начальник УВД недовольно поморщился. С образом скандальозного сутяжника мириться он не хотел. Но огрызаться, тем не менее, не стал. Вернее, не посмел. Так как хорошо понимал, что и без того давно уже ступил на тонкий лёд и в любой момент может пройти точку невозврата в отношениях с партией большевиков.

- Я так думаю, Евгений Фёдорович, что капитан со старшим лейтенантом курировали отъезд этих евреев. Это можно легко проверить! – Данков вопросительно посмотрел на чекиста, но не дождавшись ни ответа, ни какой-либо иной реакции, перенаправил глаза на Игнатова.

- И, что? – пожал плечами тот, – Даже, если и курировали то, что с того?

- Если они осуществляли оперативное сопровождение выездного дела граждан Левенштейн и Лишневского, то обязаны были подвести к ним своих агентов и доверенных лиц. Или завербовать кого-то из их окружения. Не менее двух-трех осведомителей под каждого. Ведь так? – милиционер обернулся на полковника Мартынова.

Дождавшись от того неохотного, но утверждающего кивка, Данков тоже удовлетворённо кивнул и продолжил свои раздумья вслух.

- Полагаю, что через своих людей, освещающих Лишневского и Левенштейн, Зубков и Григорьев узнали о ценностях и денежных средствах, которые те собрались вывезти в Израиль. Все отъезжающие всегда пытаются вывезти нажитые ценности. Вот и решили Григорьев и Зубков ими завладеть. По этой причине они и выехали вслед за Левенштейн и Лишневским без спроса. Никого из своего руководства не предупредив о своей самовольной отлучке с места службы. Могу предположить, что они планировали обернуться за ночь и с утра уже быть на службе.

Завершив своё единоречие, генерал обвёл взглядом присутствующих, ожидая от них возражений. Однако, возражений не последовало. Товарищ Игнатов сидел хмурый и сосредоточенный на каких-то своих мыслях. Мартынов бросал короткие и полные ненависти взгляды на милицейского обличителя. А оживший областной прокурор, по своему обыкновению, смотрел на Первого. Ожидая, когда тот сделает себе мнение об услышанном и торжественно явит его присутствующим. Как единственно верное и соответствующее линии партии.

Не дождавшись критических замечаний и каких-либо комментариев к своей версии, начальник УВД приподнялся над стулом, протянул руку и забрал с мельхиорового подноса бутылку «Боржоми», и стакан. Стакан был обычный поездной, без шестнадцати мухинских граней. Но и без подстаканника. На столе у Первого стояла точно такая же бутылка, но стакан был хрустальный.

Поймав на себе полные благоговейного ужаса взгляды Фролова и Мартынова, генерал Данков внезапно осознал, насколько это восхитительно быть лейтенантом Корнеевым. Он с удовольствием глотал щиплющую нёбо минеральную воду и внутренне ухмылялся. Ухмылялся он, осознавая, что еще вчера не решился бы без предложения Первого секретаря обкома взять с его стола эту бутылку. А, если бы тот и предложил, то он, Данков, скорее всего, вежливо бы отказался. И вовсе не потому, что не хочет пить или не любит «Боржоми».

- Что скажете, полковник? – непривычным скрипучим голосом Игнатов обратился к руководящему товарищу из УКГБ, – Я жду ваших объяснений! Но только уж извольте без воды и пустой болтовни! Очень надеюсь, что у вас есть весомые аргументы, чтобы мотивированно опровергнуть предположения Владимира Алексеевича! Повторяю, я очень на это надеюсь!

Еще совсем недавно присевший с разрешения Игнатова на свой стул чекист, снова вскочил на ноги.

Минуты три он неубедительно доказывал чудовищную вздорность милицейского пасквиля. Ссылаясь на жесткий кадровый отбор новобранцев в феликсово племя. А так же уверяя партийного лидера в наличии самых превосходных характеристик на капитана Зубкова и старлея Григорьева в их личных делах. Зайдя на второй круг восхваления покойников, полковник Мартынов начал выдыхаться.

- Я вас понял, садитесь! – прервал хвалебные эпитафии двум летальным самовольщикам Первый секретарь, – Я же вас просил только по существу и только мотивированно! Должен вам сказать, полковник, что вы меня не убедили!

Своё неудовольствие товарищ Игнатов высказал чекисту, а посмотрел при этих словах почему-то на милиционера Данкова. Без злобы посмотрел, но и без особой доброжелательности. Из чего можно было бы сделать вывод, что ответственности за свою тревогу и ожидание неприятностей от жизни, он с руководства УВД не снимает.

- В любом случае, товарищ Первый секретарь, доказать преступный умысел Зубкова и Григорьева не представляется возможным! Уверяю вас, никто и никогда не сможет доказать, что они собирались изъять у этих евреев ценности! – от отчаянности своего положения, гэбэшный полкан решился на последнюю ставку и выбросил на обкомовский стол свой единственный и, надо признать, дурно пахнущий козырь.

Игнатов брезгливо поморщился и по-прежнему неприветливо развернулся к милицейскому генералу.

- Что скажете, Владимир Алексеевич? – холодно полюбопытствовал он, устало откинувшись на спинку кресла. – Настолько ли бездоказательны ваши предположения относительно подчинённых товарища Мартынова, как он нас заверяет? Сидите! – прервал Игнатов попытку Данкова встать для ответа.

- Прошу меня извинить, Евгений Фёдорович, но я вынужден огорчить полковника! - не отводя глаз от белокаменного бюста Владимира Ильича Бланка, флегматично принялся выражать свою точку зрения сыскарь в лампасах.

- Я практически всю жизнь в розыске проработал и, если бы мне поручили, то причастность Зубкова и Григорьева к покушению на разбой, и на убийство четырёх человек, доказать смог бы. Разумеется, если они имели на это умысел, – поторопился добавить милицейский генерал, заметив, как недобро возбудились после его слов все трое присутствующих, – Но что-то мне подсказывает, что капитан и старший лейтенант именно это и замышляли!

- Ложь! Это чудовищная клевета! – истошно взвизгнул исполняющий обязанности главного областного чекиста, – Бесчестно оскорблять память погибших офицеров такими омерзительными и беспочвенными обвинениями! Неудивительно, что вы, товарищ генерал решили облить грязью моих сотрудников! Я не удивлюсь, если выяснится, что Зубкова и Григорьева убил ваш подчинённый! Этот ваш неуправляемый Корнеев! Не боитесь, генерал, что москвичи его размотают?

На всё недолгое время, пока Мартынов выкрикивал милицейскому генералу свои претензии, он выглядел вполне себе искренне возмущенным. Но, как минимум, двое из троих, находившихся в этом кабинете, понимали цену этой искренности. Это был всего лишь всплеск отчаянной смелости. Порождённый волной животного страха. Стихийной и неконтролируемой волной непреодолимого ужаса, которая накрыла вконец расстроенного и потерявшего самообладание, человека. Нет, не созрел еще полковник Мартынов для самостоятельного руководства областным подразделением КГБ. И для вышитых зигзагами погон он тоже еще был не готов.

- Для изобличения покойников много не надо, – не обращая уже никакого внимания на поникшего после эмоциональной вспышки чекиста, взялся за пояснения Данков, – Всего-то и надо, что проверить наличие алиби этих капитана и старшего лейтенанта на некоторые даты. И совместить их прошлые отсутствия на службе. Отгулы, выходные и прочие дни, когда их никто не видел на работе.

- С чем совместить? – нетерпеливо воскликнул начавший проявлять профессионализм государственный советник юстиции третьего класса.

- С теми датами, когда пропадали евреи, отъезжающие из нашего города на постоянное место жительства в Израиль, – невозмутимо ответил милицейский генерал. – Я за всё время, пока на этой должности, помню три таких эпизода. Семья Фарберов и Шапиро еще, кажется. Третьей фамилии не помню. Кто-то из них выехал в аэропорт и там не появился. Одиночка. А две семьи были убиты в поезде. И тоже где-то посредине дороги, хотя тут я могу ошибаться.

Поймав странный взгляд товарища Игнатова, который был обращен мимо него, генерал обернулся налево. И увидел, как полковник судорожно рвёт на шее ворот своей форменной зелёной рубашки.

Глава 8

К предоставленной Данилиным машине из дверей райотдела я вышел двадцать минут третьего. В соответствии со строгим указанием начальника следственного отделения. Водитель Жора со мной поздоровался и повернул ключ в замке зажигания. Спрашивать меня о том, куда нам ехать, он не стал и я сделал вывод, что Данилин его уже проинструктировал относительно этой поездки.

К областному комитету партии мы подкатили минут через двадцать.

- Ждать не велено! – известил меня водитель Алексея Константиновича, перед тем, как я покинул автомобиль. – Назад сам добирайся!

Кто бы сомневался! Отмахнувшись от ненавязчивого сервиса, я неспешно направился через стоянку к монументальным обкомовским дверям, выполненным из благородной древесины. В это относительно мирное время страна пока еще била посуду и окна не у себя дома, а в далёких странах третьего мира. Поэтому вип-чиновники обходились без шлагбаумов и охраны. На всю область было всего две гражданских организации, на вахте которых несли службу постовые из милиции. Облисполком и обком были в том числе.

Показав старшине на входе служебное удостоверение, я двинулся к лестнице. Постовой даже не стал заносить мои данные в журнал посетителей. Но любезно по моей просьбе пояснил, что все три секретаря областного комитета располагаются на третьем этаже. Времени у меня пока что было с запасом и я решил обойтись без лифта.

Потянув бронзовую дверную ручку на себя, я с уверенностью Авроры вторгся в просторную матыцынскую приёмную. И назвавшись, доложился, что прибыл на аудиенцию к Валентину Павловичу. Не забыв добавить, что явился я сюда не по своей самостийной воле, а по настоятельному приглашению их столоначальника.

- Товарища Матыцына нет в кабинете, он вышел! – глядя на меня поверх очков, сообщила одна из двух секретарш, находившихся в приёмной каждая за своим столом.

Похоже, что придворные весталки не собирались со мной откровенничать, на предмет того, куда удалился их шеф и как долго он будет отсутствовать.

Ждать партийного чиновника до упора мне не хотелось. Но и с Матыцыным пообщаться мне было необходимо. Надо было понять его. А изношенные партийной жизнью тётки молчали.

Пришло невесёлое понимание, что инициативу снова следует брать в свои мозолистые руки. Еще я понял, что опять придется импровизировать и пускаться в авантюру. Времени на придумывание удобоваримой комбинации у меня не было и я попёр по бездорожью.

- Вообще-то дядя Валя мне на два часа назначил! – доверительным тоном уточнил я. И сделав наивно-озабоченное лицо, поочерёдно оглядел обеих девушек не первой свежести своими добрыми и, не побоюсь этого слова, честными милицейскими глазами.

- Мне его имеет смысл ждать или его сегодня уже насовсем не будет? – сделал я еще один заход.

Поскольку секретарши на мой посыл не отозвались, я продолжил, всячески склоняя подержанных обкомовских перестарок к откровенности. И снова угрюмое молчание мне было ответом.

- Я вам к чему всё это говорю, у него ко мне какой-то родственный вопрос образовался! Он об этом мне сам сказал по телефону. Поэтому и спрашиваю, долго мне его ждать придётся?

Да, заход был так себе, наверное, поэтому секретарши сразу и просто на слово верить мне не захотели. Но и не верить им мне тоже было страшно. А вдруг? Видимо, учуяв в моих словах опасную для себя двусмысленность, они многозначительно переглянулись. А потом, не сговариваясь, еще раз синхронно придавили меня тяжелыми вохровскими взглядами. Доселе безошибочная теория Чезаре Ломброзо на этот раз помочь им не смогла. Милицейская форма и наивное лицо простодушного юноши-лейтенанта к тому не располагали. Сторожевые тётки в растерянности зависли.

Обе дамы постбальзаковского возраста и так не выглядели приветливыми красотками. А после моего провокационного вопроса они совсем уже превратились в некрасивых и обескураженных горгон не шибко сытого поволжья.

- Молодой человек, раз вам назначено, то тогда будьте добры, присаживайтесь и ожидайте! Валентин Павлович на совещании у руководства! – металлическим голосом отчеканила та, которая постарше. И у которой по левую руку в её доверительном управлении находился пульт селектора.

Вторая тоже неодобрительно сверкнула в мою сторону необутыми в диоптрии глазами и вернулась к своему занятию. Она продолжила сортировать по разноцветным кожаным папкам документы.

Пропущенный сегодняшний завтрак уже мало-помалу заставлял вспоминать о себе с лёгкой юношеской грустью. И я уже всерьёз пожалел, что не заглянул в обкомовский буфет, прежде чем заявиться в это негостеприимное место. Минуты две я терпеливо наблюдал, как две кобры, одна из которых к тому же была очковой, копошились во входящей и исходящей макулатуре. На меня они не обращали никакого внимания, будто меня здесь вообще не было. Захотелось громко топнуть ногой или хотя бы чихнуть в их сторону ковидными бациллами. Но воспитание и врождённая интеллигентность не позволили мне пойти на столь пошлое обострение между комсомолом и партией. Что ж, самое время, чтобы воспользоваться много раз опробованной методой. Всё равно мне нужно как-то раскачать главного обитателя этой норы. Начну с помощниц.

- Девушки, а не будет ли слишком большой бестактностью, если я попрошу угостить меня чаем? – постаравшись придать своему голосу тональность бархатного баритона, обратился я к матыцынским приспешницам. – Дядя Валя у себя дома меня обычно еще бутербродами к чаю угощает. С колбасой там копченой или с сыром. Так-то я неприхотливый, я всё ем! – я поочерёдно принялся заглядывать в глаза секретаршам. Глазами своими, но, в отличие от их, голодными.

Обе тётеньки замерли одновременно. Впечатление было такое, словно до сей минуты они долго и добросовестно репетировали команду «Стоп! Замерли!». Несколько секунд они так же, но безмолвно смотрели на меня. Разглядывали, как, пусть и советского милиционера, но так, будто видели меня в чешуе и с плавниками. Ихтиандра в погонах и в фуражке, внезапно всплывшего посреди их приёмной из космоса Марианской впадины.

А потом еще какое-то время они смотрели друг на друга. Матыцынские пособницы выглядели обескураженными. И, как мне показалось, неподдельно возмущенными моим нахальным гастрономическим запросом. Как будто я не чаю у них попросил, а сеанса не только интимной, но еще и извращенной близости. С обеими сразу. Или прямо на их глазах расстегнул ширинку своих казённых портов. А потом, достав из прорехи милицейский свисток, побрызгал из него в кадку с пышным и высоким фикусом. Который так величественно и развесисто стоял неподалёку от стола старшей дамы.

По их, на мой взгляд, неадекватной реакции не трудно было догадаться, что не ждали они от меня просьб, не предусмотренных Уставом КПСС. И, что моё, по-детски непосредственное поведение, нормальным в этих стенах не выглядело. Впрочем, на то и был мой примитивный расчет.

Старшая служебно-сторожевая женщина еще раз пристально посмотрела мне в глаза. Длилось это достаточно долго. Успокоило меня только то, что смотрела она на меня, не покачиваясь из стороны в сторону. Этот взгляд старослужащей очковой кобры я легко выдержал. Собственно это и немудрено. И не с такими рептилиями мне в своих обеих жизнях приходилось играть в подобные гляделки.

Ничего не высмотрев в моих безмятежных глазах, разочарованная тётка повернулась в сторону второй мымры.

- Зинаида Матвеевна, налейте товарищу чаю! – вежливо, но твёрдо распорядилась она.

- С бутербродами! – с настырным упрямством не позавтракавшего человека, добавил я.

- С бутербродами, – не прекословя, ровным голосом повторив мой каприз, сдалась начальница приёмной.

Дама с невооруженными глазами послушно встала и направилась в мою сторону. Я, заподозрил было неладное и даже непроизвольно напрягся, приготовившись к худшему. Но злого умысла по отношению ко мне безочковая тётка не проявила. Через три шага наискось, она толкнула прежде незамеченную мной дверь в стеновой деревянной панели. Этими роскошными панелями, не скупясь и до высоты, сверх моего роста было обито всё помещение матыцинской приёмной. Я пригляделся. Это был даже не бук. Это был самый настоящий морёный дуб. Что ж, на интерьерах своих партийных офисов обкомовцы никогда не экономили.

Я готов был подождать обещанного довольствия и переживал только об одном. Чтобы главгей областной КПСС дядя Валя не вернулся с совещания раньше времени. Но тревоги не оправдались, оказалось, что обкомовский чайник закипает намного быстрее моего милицейского. И, судя по тому, что Зинаида Матвеевна воротилась из гастрономической комнаты меньше, чем через пять минут, дело своё она знала на ять. То есть, бутерброды в тамошнем холодильнике ждали своей участи уже будучи наструганными.

Неочковая мадам сгрузила всё принесённое с подноса на журнальный стол, а я придвинулся к нему, не дожидаясь от неё понуканий. Присев и уже насыпая в стакан сахар, я с опозданием укорил себя за свою досадную плебейскую простодырость. Надо было изначально упомянуть, что дядя Валя угощает меня бутербродами не только с колбасой и сыром, но и с икрой. Причем, обоих радикальных красно-черных оттенков, не глядя в сторону кабачковой.

Я уже доедал третий бутер, когда дверь из коридора распахнулась явно не от усилия посетителя. В приёмную зашел здешний барин. Даже не зная товарища Второго секретаря Матыцына Валентина Павловича в лицо, я сразу же понял, что это он. От этого человека веяло значительностью и пониманием собственного величия. Сомнений в том, что это и есть хозяин присутствующих рядом со мной тёток, и дубовых панелей на стенах, у меня не было. Их не возникло ни на секунду. Мужик был полноват и невысок. Но выглядел солидно. Одет он был с такой неброской, но вызывающе дорогостоящей скромностью, что любое подозрение по поводу его высшего чиновного статуса умирало, еще не родившись. Я даже не стал прикидывать в уме стоимость его костюма, и обуви, чтобы не расстроиться от приступа белой зависти.

Товарищ Матыцин уже продвинулся на несколько шагов по красной ковровой дорожке к тамбуру своего кабинета, когда заметил меня. Бодро жующего его харч и запивающего этот харч его же чаем. Судя по удивлённому взгляду партийного функционера, сам бы он предложить мне колбасы не догадался. Строгий мужчина пару секунд с раздраженным недоумением разглядывал меня. В то время, как я, отвечая ему благодарным взглядом, не прекращал жевать. Колбасу в обкоме подавали вкусную.

Но недогадливых дураков среди Вторых секретарей обкомов не бывает даже на Чукотке. Их в обкомах просто не держат. К тому же я был облачен в милицейский мундир, а мой визит в этот офис был оговорён заранее.

- Корнеев? – угощающая сторона встала напротив меня. – Я правильно понимаю, ты же Корнеев? – шагнул ко мне вопрошающий товарищ. – Ты сюда не есть пришел, отвечай! Ты Корнеев?!

Совсем не по-чиновничьи засунув руки в карманы брюк, скорее, утвердительно, чем вопросительно, поинтересовался Валентин Павлович.

- Корнеев! – вынужден был я согласиться с прозорливым предположением товарища Матыцына и с сожалением вернул на тарелку недоточенный на треть бутерброд. – Вызывали?

Тётки тем временем напряглись гораздо сильнее, чем когда я дурковал, разводя их на питьё и еду. Походу, они сразу поняли моё коварство и свою промашку. Теперь они выглядели одновременно виноватыми и испуганными. А, кроме того, еще и взбешенными. Не знаю, как это у них получалось совмещать. Однако, последняя злая эмоция, как я точно понял по их змеиным взглядам в мою сторону, относилось к сотрудникам Октябрьского РОВД.

- Пошли! – скомандовал мне высокий партийный начальник, – А, то, что не доел, они тебе потом с собой в газету завернут, ты не переживай! – бросил он на своих церберш взгляд, от которого те скукожились.

Сомнений у меня не осталось, за нецелевой расход колбасы и сыра спрос с них будет предельно жестким. Не в Корнеева тот корм предназначался. Я почему-то был уверен, что и сыр, и колбасу товарищ Матыцын с гораздо большим удовольствием скормил бы не мне, а бродячим собакам.

Я встал и молчаливо развел руки в стороны, извиняясь тем самым за свою невинную проделку. И за жадность их начальника, который вместо колбасы с удовольствием сыпанул бы мне стрихнина на горбушку. Затем, стряхнув с кителя крошки, пошел за идеологическим кормчим области, который уже скрылся в своём кабинете.

После дегустации продовольственных запасов товарища Матыцына, полученных мной мошенническим путём, кокетничать я не стал. Изображать холопью преданность теперь было бессмысленно. Поэтому и тормозить, войдя в кабинет, я посчитал лишним. Но и нарываться раньше времени поостерёгся. Я прошел поближе к начальственному рабочему месту и, не испрося позволения, отодвинул стул от совещательного стола. И присел на него. Потом подумал недолго и достал из внутреннего кармана кителя блокнот с авторучкой. Давая понять второму человеку в области, что теперь готов не только внимать его мудрым речам, но и конспектировать их. С особым тщанием примерного члена ВЛКСМ.

- Ты тут давай, не юродствуй! – не поверивший мне, но успевший занять своё кресло, Валентин Павлович из-под густых, почти брежневских бровей, изучающее рассматривал меня. – Ты кто такой есть, Корнеев? Откуда ты на мою голову взялся и почему так наглеешь? Рассказывай начистоту, из чьих будешь?

Слово «холопов» он великодушно пропустил в своей последней фразе. Поэтому оснований дополнительно обижаться я не нашел и промолчал, ожидая продолжения.

- Чего молчишь, я тебе вопрос задал! – видный партиец потянулся к переговорке и что-то там нажал. – Чаю принеси! – без излишней вежливости к очкастой челядинке распорядился Большой человек.

- Ты наелся? – ехидно маскируя насмешку неискренней заботой и не отпуская кнопку, задал он мне вопрос. – Да ты не стесняйся, Корнеев, если еще хочешь пожрать, ты говори, накормлю!

Разумеется, двумя с половиной бутерами растущий милицейский организм насытиться не мог. Просто не успел. Он бы и десятком не удовлетворился. Но помня остервенелые глаза нешутейно озлившихся секретуток, я решил перестраховаться и рисковать не стал. Поэтому покачал головой, отказываясь от продолжения халявного банкета. Тем более, что слово «пожрать», презрительно брошенное мне пар-пидарасом, меня покоробило.

- Раиса Ивановна, мне один чай! – завершил заказ товарищ Матыцин и отпустил кнопку селектора.

Пока ему не принесли стакан чая со всем ему сопутствующим, он сверлил меня взглядом и нервно барабанил пальцами по столу.

А я, с удовлетворением осознавая, что первый этап разведки боем остался за мной, водил любопытным взглядом по кабинету. Что ж, добротно, дорого, богато. По советским меркам, разумеется.

На хозяина кабинета я переместил глаза, только когда он по-купечески, как с блюдца, с хлюпающим звуком втянул в себя кипяток. На меня он по-прежнему смотрел с профессиональным ленинским прищуром. Но не так ласково, как смотрит со своих портретов Ильич.

- Ты, что же, думаешь, что у меня много лишнего времени? – поставил на блюдце стакан Матыцын, – Рассказывай, на кого работаешь и как тебе удалось на меня эту липовую уголовщину слепить? Кто тебе это поручил, говори, паршивец! Ты же понимаешь, что я это всё равно узнаю?!

Товарищ не хуже меня понимал, что партия из дебюта перешла в эндшпиль и, соответственно, заигрывать с нахальным лейтенантом он не видел никакого смысла.

- Мы оба с тобой знаем, что к спиртовым афёрам жуликов с ликёро-водочного завода я не имею никакого отношения! Ведь знаешь же?!

Перестав себя контролировать, Матыцын схватил со стола стакан, но сделал это слишком резко. И так же суетливо поставил его обратно. Достав из кармана носовой платок, он, поморщившись, вытер обожженную руку. Дожидаться, когда он окончательно вспылит и плеснёт в меня кипятком, я не стал. Почти всё, что меня интересовало, я выяснил. Теперь пора было вступать в конструктивный диалог. Пришло время злому педерасту делать добрые прививки.

- Зря вы, Валентин Павлович, на меня обидными словами ругаетесь! Вот, ей богу, то есть, честное комсомольское, зря!

Глава 9

- Это ты, что ли комсомолец?! Наглец ты, а не комсомолец! Давай-ка ты, Корнеев, не забывайся и веди себя соответственно, не доводи меня до греха! – сверкнул не по возрасту ярко синими глазами коммунистический лидер, – Поведай лучше, ты откуда взялся такой смелый? И скажи мне, кто стоит за тобой? Ты же не сам по себе всё это паскудство против меня затеял?

Глядя, как мой собеседник уже более осторожно отпивает из стакана свой чай, я прикидывал, как побыстрее его сподвигнуть на приступ неконтролируемой откровенности. Чтобы затем уже после всего от него услышанного и не затягивая, покинуть этот кабинет. Желательно, без существенных потерь для себя.

Из претензий и расспросов данного руководящего товарища мне хотелось получить максимум полезной информации. И вместе с этим, извернуться, и попытаться убедить партийца кое в чём. А, если откровеннее, то в правильной версии проистекающих вокруг него событий. Для меня правильной. И было бы уже совсем хорошо, чтобы до выгодной мне «правды» он дошел самостоятельно. Как бы своим умом. Чтобы «просчитав» меня, он для себя всё понял. Понял, что, если даже кто-то и использовал меня, дурачка скудоумного против него, великомудрого Матыцына, то только втёмную. Непременно втёмную. Как торпеду. Кровь не только из носа, но и все выделения из прочих физиологических отверстий, а для этого мне надо всерьёз расстараться. И обставить это так, чтобы мудрый товарищ Матыцын выбросил из головы все ненужные мне сомнения. И надёжно уверился в моей юношеской инфантильности. Чтобы он поверил, что наглец Корнеев хоть нагл и зубаст не по годам, но в силу своих юных лет пока еще не является самостоятельно мыслящим игроком.

- Не понимаю я вас, Валентин Павлович! – осторожно решил я для начала немного пококетничать и покочевряжиться. – Если бы у меня были какие-то серьёзные связи, разве бы я в районе сейчас прозябал? Вы поймите, я не злой гений и не интриган! Я, как и вы, точно такая же жертва! Мне это уголовное дело по хищениям на ЛВЗ, как я понимаю, для моей же погибели подсунули! Хотя и не понимаю, кому я успел дорогу перейти! Вы, товарищ Матыцын, просто-напросто спросите у знающих людей и вам ответят, что никак оно мне не должно было попасть! Ни по сроку моей службы, ни по моей малой квалификации начинающего следователя! Со всей ответственностью заверяю вас в этом! – недоумённо скривив губы, прикинулся я обиженным недорослем. – Такого уровня дела обычно в УВД расследуют. И даже не в городском, а в областном! Так что вы бы лучше выяснили, кто это так распорядился, чтобы мне тот гнилой материал отписали! – для придания достоверности своим словам я возмущенно подёргал лицом, выказывая своё расстройство и детскую сердитость.

Мне и на самом деле было интересно, кто, и какими мотивами руководствовался, спихивая уголовное дело по «ликёрке» на меня. А еще я понимал, что времени на все озвученные мной проверки у Второго секретаря попросту нет. И, скорее всего, уже не будет. Он тоже прекрасно осознавал отсутствие у него времени. Но знать о моём понимании этого печального обстоятельства не мог. Как бы оно там ни было, а по всем имеющимся признакам я для него всего лишь пацан и не более того. Да, шустрый и да, наглый, но таки пацан. Который никак не может быть ему равным ни по уму, ни по опыту аппаратных интриг. Просто в силу своего возраста не может.

- А, что?! И выясню! – с подозрением разглядывая меня, сурово пообещал товарищ Матыцын, – Ты даже не сомневайся, Корнеев, я тебя обязательно выведу на чистую воду! Я обязательно всё выясню!