И все мои девять хвостов

Оказывается, она на автомате уже ползанятия отсидела в одной группе с Чжао, Лариным и Васильевой, трогая мех зверей. Даже пол-листа опросника заполнила.

Антон на нее не смотрел. Васильева улыбалась ей как парню, Чжао подглядывал в записи. Преподаватель Ли. Да, тот самый Ли Чжан – то и дело поглядывал на нее. Кого он в ней сейчас видел: шалопая Алекса, как все, или?..

И тут Кислицкая неожиданно дотронулась до трупа. Васильева сунула ей кусок мертвечины, и Саша просто рухнула в туман.

А Васильева обомлела: от прикосновения к куску лисьего меха грохнулся в обморок! О, где вы, доблестные воины Шаолиня?!

Четкость сознания к Александре Кислицкой вернулась, когда кто-то визгливо стал ругаться по-китайски прямо над ухом.

В обложенном кафелем помещении (в таком легче прибираться), где на витрине стояли склянки и пузырьки с лекарствами, а за витриной в ящиках навалены почти медицинские товары типа водки со змеями, массажеров, похожих на миксеры, и носков от всего и сразу, друг на друга орали Чжао и высокий мужчина средних лет.

– Убирайтесь, убирайтесь из моей аптеки! – орал незнакомец. – Уноси отсюда свою тварь! И дорогу ко мне забудь навсегда! Я ничего уже не должен твоему хозяину! Убирайся вон!

– Скотина! Пес ты шелудивый, а не сын грома! Трудно тебе стало! Мой хозяин тебя на помойке нашел, от полиции спас, от бандитов спас, ты ему ноги должен целовать!

Никогда еще Кислицкая не видела такого Чжао!

– Прочь! Прочь из моей аптеки! Я не ветеринар и не даос! Я людей лечу! У меня нет звериных лекарств! – не уступал аптекарь. – Иди вон к старухе Ен Ху, тебе не в мою аптеку.

– Что ты несешь?! – наседал Чжао. – У тебя всегда что-то было с головой, но сейчас ты совсем чокнулся!

– Иди прочь от меня, заколдованный! – орал какую-то чушь мужчина.

И вдруг выхватил из-под прилавка свиток с тремя узлами счастья и запустил им в Кислицкую. Попал. Свиток вспыхнул и оплавился, жидкой ртутью стек на ковер с одежды ошарашенной девушки. Та выскочила за дверь и побежала как ошпаренная, сама от себя не ожидая такой прыти. Чжао – за ней, метнув гневный взгляд на аптекаря.

– Братец Ши! – кричал он.

Но Саша свернула в какой-то переулок, потом в какой-то еще, потом в открытую дверь и замерла. Чжао не нашел ее.

Чжао отстучал сообщение: «Хозяин, проверка пройдена. Хули-цзин».

Точно такое же сообщение отправил и аптекарь минуту назад. Затем он перешел через дорогу и зашел в сувенирную лавку, где пахло благовониями и красивая пожилая женщина в ципао грызла серебряный мундштук, листая бухгалтерскую книгу.

Колокольчики зазвенели над входом. Женщина подняла глаза на вошедшего. Улыбнулась приветственно.

Аптекарь почтительно поклонился.

– Бабушка Ен Ху, пусть свет звезд и улыбки предков со звезд озаряют ваш земной путь все тысячелетия.

– Ты только что называл меня старухой, – проговорила та. – Я не сержусь. Как сердиться на того, кого переживет даже дерево в лесу?!

Она не упустила случая подчеркнуть разницу между ней и человечишкой.

– Простите, бабушка Ен Ху, – снова поклонился аптекарь.

На этот раз еще ниже поклонился и стоял, пока та не спросила:

– Ты пришел, чтобы рассматривать ковер в моей лавке?

Не поднимая головы, аптекарь сказал:

– Я встретил вашу родственницу, бабушка Ен Ху, у нее растут хвосты, и сыны грома идут за ней. Я достоин прощения за дерзкие слова?

Бабушка кивнула. Аптекарь, словно у него глаза были на макушке, тут же распрямился.

– Чтобы не ошибиться, я проверил ее свитком трех узлов. Он испорчен теперь. Могу я получить компенсацию?

Глава 12

На фото Му Лин выглядела настоящей китайской куколкой – неудивительно, что Ларин был готов на нее запасть: сама тоненькая, кожа молочная, волосы в каре с челочкой, остренький подбородок, маленькие губки, круглые глазки. Хотя глаза его не слишком интересовали – он знал о фильтрах и программах для фотографий, которыми с удовольствием пользуются китаянки.

Написала, что ей девятнадцать, но в праздник середины осени уже и двадцать исполнится. Что она из Нанкина. В Харбин приехала, чтобы посмотреть на Восточную Москву и выпить местного голубичного вина.

«Намек понял», – решил Антон.

Он тут же прислал ей свою фотографию на фоне Лесного университета. Чтобы название было видно. «Вичат» пиликнул незамедлительно. Му Лин предложила встретиться у поющих фонтанов на набережной Сунгари. «Туда легко добраться», – был ее аргумент.

Антон уже было согласился, но потом вспомнил, что там самые дорогие рестораны, а далеко ходить современные китаянки не приучены. Это в России можно гулять с девушкой по набережной, в Китае с девушкой можно дойти только до ближайшего ресторана. Он посмотрел на фото Му Лин еще раз, повнимательнее.

«Я приглашаю тебя в книжный магазин „Харбин“ на Пешеходной улице. Там прекрасный выбор книг и кофе», – написал он.

Ответ прилетел с небольшой задержкой. Му Лин согласилась и назвала его старшим братцем[48].

Тут Ларин присмотрелся к фотографии еще внимательнее. На «старшего братца» он однозначно не тянул, да и Ши говорил что-то про тонкости обращений. Когда кто-то кого-то как-то называет, то это что-то значит… Но тогда Ларин сильно не прислушивался, а сейчас в голове звоночек предупредительно так звякнул. То ли что-то подозрительное было в словах девушки, то ли что-то подозрительное было в ситуации, когда даже в момент назначения свидания в голове у Ларина маячил Ши.

«В семь вечера, – отстучал он. – Приходи в ципао[49]. Ты будешь в ципао очень красивая».

Она не пришла. Антон подождал несколько минут, мысленно проверяя сам себя – не ошибся ли с пекинским временем[50]. Потом выбросил в урну завядшую розу и написал: «Где ты, Му Лин?» Ему пришло извещение, что пользователь его заблокировал.

Вообще-то девушки нечасто отшивали Ларина. Но тут задето было не сердце, не чувства – вступать в брак с девицей, фото которой он видел всего один раз, он не собирался, интрижка ему была нужна лишь для разнообразия, как, наверное, и ей, но настроение испортилось. Надо будет узнать у Ши и Чжао, чего этим китаянкам надо.

Он зашел в отдел классической литературы. Стеллажи до самого потолка, метров пять в высоту. До верха добраться можно только по приставной лестнице, но никто туда не стремился. Несколько человек сидели прямо на полу, читая столбцы иероглифов в кирпичиках книг. Да и сами книги в этом отделе были словно блоки из песчаника – одинаковые, ни иллюстраций внутри, ни разницы в формате изданий снаружи.

Зашел в отдел современной литературы. Тут было повеселее. По обложкам было видно, что литература продолжает отражать жизнь, как вода отражает луну, – своеобразно. Никто же не будет спорить, что в пруду, подернутом ряской, и в горной реке одна и та же луна отразится по-разному. И все же это будет луна. Так и здесь, пусть в необычной для иностранца форме, пусть в непривычных пропорциях, но были и исторические драмы, и любовные романы, и биографии политиков, и молодежные новеллы, и рецепты супа, и советы мудрецов. Даже всю сагу о Гарри Поттере Ларин обнаружил на полках магазина. Конечно, русские классики тоже были – тихо стояли на отдельной полке. К слову, полка французов была еще меньше. А с научной фантастикой вообще полный швах: Лю Цысинь[51] закончился, другого не посоветовали. Продавщица, слегка зардевшись перед высоким молодым иностранцем, даже не поняла сначала, о чем тот спрашивает. И предложила «Истории о странном» Пу Сунлина. Вообще-то Антон уже читал и того и другого, но решил взять классика китайского фэнтези, если он с картинками, – не колбасу же привозить как сувенир. Так и сказал девушке у кассы. Та предупредила:

– Там много старых иероглифов.

– Могу я попросить детский вариант историй про лис-оборотней? – на изысканном мандаринском произнес Ларин. – Для моей младшей сестренки.

И девушка сделала ему большую скидку на «Лисьи чары»[52].

Зачем Ларин купил книгу, он сам не понял. Спонтанные покупки помогают снять стресс. А кто говорит, что так делают только девчонки, тот лицемерит.

Когда он вышел из магазина, уже темнело. Семь в Харбине – это восемь через Амур. А в восемь по местному времени солнце клонится к закату. Из окна книжного Антон видел, как в шесть часов пустую до этого Пешеходную улицу, местный Арбат, вдруг захлестнуло людской волной, словно Сунгари вышла из берегов, и упругим потоком потекла бурая вода ее от Парка Сталина к Софийскому собору. Дисциплинированные офисные служащие дружно вышли с работы и почти в ногу отправились из центра города по домам. Полчаса улица бурлила, а потом поток стал ослабевать, и к семи часам у него не стало направления. Теперь жители Харбина двигались каждый куда хотел: настал золотой час китайского общепита и народных развлечений.

Зажглись фонари и неоновая подсветка витрин. Не неоновая тоже была. На вторых этажах экс-эмигрантских – и оттого больше похожих на европейские – домов с балконами заиграла музыка, у каждого дома своя. Балконы превратились в маленькие сцены: тут трио девушек в костюмах фей играет на эрху[53], рядом девица в псевдоарабском костюме танцует что-то вроде танца живота. Дальше поют что-то современное. А вот тут – показ моделей свадебных платьев. Шумно, ярко, аляповато. Все, чтобы завлечь на минуту хоть кого-то из гуляющей толпы. Тут же раздают рекламные буклеты и визитки. А кто-то уже потихоньку фотографируется на фоне Антона. Антону не жалко, он привык: вряд ли снимок повлияет на государственный социальный рейтинг, а остальное – неважно.

Все гуляющие что-то едят или пьют: фрукты, арбузы, сосиски на палочке, засахаренные яблочки на шпажках, кукурузу, хот-доги, пиво, соки. Проходят парочки. Одинаково одетые парень и девушка идут, едва касаясь друг друга мизинцами, оба в полосатых футболках и джинсовых шортах. Деловито шагают мать и дочь в одинаковых платьях, бесформенных от обилия кружев: матери – за сорок, дочери – вполовину меньше. На женщине наряд из каскада и водопада рюшей выглядит более нелепо, чем на девушке, – молодость трудно испортить. Но мама довольна. Или вот еще мужчина несет дамскую сумочку. Ну да, у него на черных джинсах золотая вышивка, а на запястье браслет из шариков янтаря, каждый шарик – с перепелиное яйцо. Но сумочка-то явно дамская – маленькая и куцая, лейбл там больше, чем внутреннее пространство. Но стоит посмотреть чуть внимательнее, и становится понятно – сумочка не его. Где-то тут рядом ее хозяйка – предмет заботы и причина растрат.

Все разговаривают громко, и нет тут правил общежития или общегуляния – гляди в оба, иди в любую сторону. Никто на тебя не смотрит, никто тебя не заметит, хоть ты упади и умри. Вот уж где одиночество в толпе. А может, это свобода и независимость, самодостаточность и какие там еще есть умные слова? Личный суверенитет?

Ларин хмыкнул, зажал покрепче левым локтем книгу со сказками и пошел к поющим фонтанам на площади. И через квартал вдруг обнаружил, что на правом локте у него висит Васильева, а прямо перед ним стоит красный от гнева юноша, по виду ровесник Ларина, и о чем-то кричит как потерпевший, да еще и норовит в волосы Васильевой вцепиться, как баба.

Антон с трудом различал смысл слов визжащего, но плечом Лизу прикрыл, машинально так, и уже готов был сказать вечное: «Че надо?» Эту фразу понимают и без перевода, по интонации, но тут Лиза отцепилась от его локтя и повисла на его шее, прижавшись к губам своими губами. И китаец вдруг бросил в нее пакетом с чем-то и заплакал. Заплакал и убежал!

Только после этого Васильева разжала руки.

– Приятный вечер, Васильева! – засмеялся Антон.

Та улыбнулась, восстанавливая дыхание.

– Не говори, что тебе не понравилось!

– Не скажу. – Антон тоже улыбнулся. Поцелуй был как земляничная поляна – неожиданный и сладкий. – Расскажешь сама, во что вляпалась, или ждать, когда нагрянет китайская мафия?

– Ждать, конечно. Но ты вовремя оказался рядом, спас принцессу в беде. Тебе полагается поцелуй принцессы. Но ты его уже получил. И вообще, мы с тобой друг у друга в глубокой френдзоне, да ведь? – Она кокетничала, стараясь казаться проще.

Ларин понял и подхватил игру.

– Я могу не отвечать на токсичные вопросы, да ведь? – в тон ей сказал Антон.

И они пошли к фонтанам вместе. Глядя на струи воды, взвивающиеся и падающие, распахивающиеся крыльями птицы и играющие изгибами, словно карпы в потоке, Антон отчетливо чувствовал, что ему пахнет земляникой и хочется, чтобы Лиза еще раз бросилась к нему, повторила свой «френдзоновский» поцелуй. Она то и дело искоса смотрела на него, и не было в ее взглядах, в ее повороте головы, в ее движениях плечами ничего, что можно было бы принять за сигнал «стоп!». И когда сладкоголосая китайская певица, записанная где-то за тридевять земель, здесь, в местном стеклянном небоскребе, усиленная акустикой и приправленная башнями подсеченных фонтанов, зашла на третий куплет песни о красоте речных берегов, Ларин взял Лизу за руку и повел сквозь толпу к неосвещенным ступенькам набережной желтой Сунгари.

Это было похоже на хмель. Наверное, все случившееся за последние несколько дней повлияло на его способности критически мыслить, да и надо ли критически мыслить, когда тебе всего двадцать? Надо ли планировать будущее так отчетливо, чтобы становилось скучно, и оправдывать ожидания всех, кроме себя? Да и что, собственно, такого могло произойти сейчас, на темных ступенях набережной, чего не происходило в его, да и, он уверен, в ее жизни раньше?

Но Васильева вдруг встала как вкопанная, высвободила руку и ловким движением подхватила выпавшую у него книгу. Он совсем забыл про «подарок сестренке», а сам так и держал его, прижав локтем.

– Давно ты оборотнями интересуешься? – спросила посерьезневшая Лиза.

И хмель прошел. Вот так одномоментно, как включают свет в комнате. А потом Васильеву было не остановить!

Все, что Лиза говорила, складывалось в стройную систему: и вот эта странная парочка – Анимешка Кислицкая и Алекс Ши, и поведение их, и то, что их не видно вместе одновременно, и то, что они стали вдруг такими привлекательными для других, и то, что постоянно куда-то пропадают, и этот обморок от лисьей шерсти… И даже то, что все время притягивают на себя их внимание, а про других нам неинтересно, мы все время думаем про этих двух как одержимые, и на любовном фронте – неудачи. Васильева при этом вздохнула. Если еще и болеть начнем, и плохо спать, то точно пора искать экзорциста. Вот только непонятно, кто из этих двоих оборотень, а кто – настоящий.

– Лажа, фигня, бред, – первое, что сказал Ларин. – Все, что ты говоришь, можно объяснить совершенно обычными причинами или придумать другую теорию. Например, что они просто пара – как вариант, и вообще, на меня должна бы тоже действовать магия твоих хули-цзин, а мне Анимешка совсем не нравится. А братца Ши я давно знаю. Какое уж тут наваждение и притяжение?! – сказал и осекся.

В голове вдруг стали складываться другие кусочки пазла, о которых он не был готов говорить сейчас даже себе.

Васильева попросила проводить ее до метро. На всякий случай.

Глава 13

Саша перевела дыхание и кончиками пальцев провела по стене, чтобы проверить, в реальности она или это бред наплывами.

Камни шершавые, бугристые, царапаются. Не бред.

Но люди по улице шли так медленно, словно плыли, словно все, что перед глазами, – это подводный балет в парке аттракционов. И автомобили двигались не быстрее бабушки на самокате. И голуби махали крыльями так, словно были бумажными змеями, а не птицами. Можно было уже пересчитать перья на крыльях и хвосте взлетающего голубя, а тот даже толком не поднялся над землей.

И еще Саша увидела мышь. Та, глупая, вышла из кучи мусора, медленно перебирая лапами и поводя бусинкой носа.

Современные девушки мышей не боятся! Да и кто сейчас вообще боится мышей?! И Саша, сама не понимая зачем, наклонилась и взяла зверька за медленно метущий землю серый хвостик. Мышь запищала, как сирена: «Пи-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и!» – и изогнулась вправо, потом влево, и все это так долго! Зубы зачесались смотреть!

«Я поймала мышь голыми руками? Я поймала мышь голыми руками! Фу! Зачем мне мышь-то?!» – опомнилась Кислицкая и отбросила зверушку от себя подальше. Та летела и пищала, как в замедленном кино. Саша не могла оторвать глаз от этого неспешного полета в замедленном мире, и только когда тельце мыши шлепнулось на мостовую с хрустом (наверное, что-то сломала себе), она опомнилась, и мир опомнился, зашагав в привычном ритме.

Кислицкая съехала по стене на приступочку и огляделась.

Внутренний дворик, из старого фонда, который еще не снесли, но снесут обязательно. Серые стены, обрывки цветных наклеек на немытых окнах и дверях. Пластиковые полосы от мух в дверных проемах. Цветочные горшки с растениями у дверей. Пахнет всем подряд. Небо вверху меняло свой цвет на ночной, полуспрятанное за флагами развешенного белья.

Вечерело, и надо было куда-то идти, прятаться. Она уверена была, что надо идти и прятаться – только куда, и как, и от кого? Китай – безопасная страна для находящихся в ней легально иностранцев, но ее-то никто не считает иностранцем или иностранкой. Она для всех в нынешнем своем виде – Ши Алекс, студент Лесного университета, сын и наследник Ши Тяна, бизнесмена, делающего дела с Россией и в России.

И тут ее осенило: ну да, это в теперешнем виде, надо от этого вида избавиться и стать уже собой! В конце концов, от отчисления она этого лоботряса спасла, баллы подтянула, дальше пусть он сам!

Саша даже захихикала довольно, потерла лицо и заправила волосы за уши. Палец задел серьгу. «Конечно, этот бриллиантик – часть имиджа студента Ши. Пора избавляться от подсаженной сущности!» – И Кислицкая вытащила сережку из уха.

Нет, конечно, она ее не выбросит, решила Саша, но носить не будет пока. А дальше пора пустить в ход технологии – смартфон нам в помощь.

Китайский мессенджер похож на китайский иероглиф. Как иероглиф состоит из графем, где каждая черточка что-то да значит сама по себе, а объединившись вместе, они дают совсем другое значение, чем каждый знак в отдельности, так и «Вейсинь». Вроде бы просто болталка, но состоит из такого количества сервисов, и каждый – приложение с одной функцией, а вместе – великий и могучий спутник и товарищ. И еду заказать, и такси вызвать, и друзьям позвонить, и людей новых найти, и пояснить, где ты сейчас и что/кто тут рядом. Новости и расчет за покупки по QR-коду? А разве можно без этого?! Вот еще бы не иероглифами было писано. Но братья программисты-дизайнеры работают и над этим – заполняют картинками, чтобы и так смогли понять все, кто только кинет взгляд на экран. Визуальная навигация и новые смайлики каждую неделю! Беда только, что они тоже – китайские. Ну как беда – скорее огорчение, заморочка местная. Саша некоторое время потратила, чтобы привыкнуть сначала к разнице восприятия смайликов, например. Все эти LOL, ROFL, «огонь» и бьющиеся о стену головой колобки совсем не воспринимались китайскими друзьями. Смех надо было изображать смайликом с волнистой полоской вместо рта, а знак вопроса сам по себе как-то даже вызывал больше вопросов, никто не толковал его как «не понял». Но, во-первых, есть голосовые сообщения на крайний случай, а во-вторых, ко всему привыкаешь – например, совсем без смайликов обходиться. К тому же, чтобы определить свою геолокацию по смартфону, смайлики и не нужны совсем. Нужен сервис «Что рядом».

Вот по нему Кислицкая и вышла на Цинхуаси. Вышла не сразу. Смартфон тужился и не желал показывать карту, хотя маркеры выдавали полную зарядку и хороший сигнал. Но вместо паутины улиц экран высвечивал старинные иероглифы, крупные и ярко-красные, из привычных графем, но непонятные. Саша таких не знала и не успевала догадаться, что конкретно значат эти штрихи. Узнавала лишь некоторые сочетания. Что-то про лису, про следы, стрелка компаса появилась тоже – но при чем тут все это?

В конце концов Саша просто вышла из-под арки – кажется, это были Лунные ворота, но она не всматривалась. «Пи-иш», – послышалось сзади. Телефон замигал, потом погас, но тут же резко включился, не успев даже напугать, и привычная карта города вывалилась на экран. «Что рядом» все-таки сработало. И пройдя еще немного, Кислицкая оказалась у большого торгового центра. Уже подойдя вплотную к сияющим огнями витринам, она поняла вдруг, что в этом районе не должно быть старого фонда. Куда она забежала, в какие закоулки свернула, что нашла стареющий дворик среди бетонных многоэтажек? «И ведь их огней совсем не было видно там, внутри двора», – вспомнила Саша. Небо темнело в том дворике спокойно и с достоинством, и никакого светового шума над крышами, только ласкавший одежду на веревках ветер.

Удивительное свойство китайской толпы – все двигаются сразу во всех направлениях и никто ни с кем не сталкивается! И сейчас, замерев перед ярким фасадом, Кислицкая словно оставалась одна, словно стояла по грудь в потоке, и, чтобы выйти на берег, оставалось только решиться и пойти, а поток и дальше понесет и понесется без особого сопротивления.

И Саша сделала шаг. К огням. К новому. К отделу модных женских платьев.

Нет, конечно, она и раньше бывала в моллах, и раньше покупала одежду, и раньше не считалась замарашкой. С модой на «оверсайз» и унисекс достаточно быть юной и стройной, чтобы выглядеть в тренде, достаточно иметь голову на плечах и интернет в кармане, чтобы подобрать себе что-то из базовых вещей. Но не за шмотками шла сейчас Кислицкая, не за свеженьким и новеньким. Она шла, чтобы расстаться с чужим и найти свое. Ну, хотя бы пару не универсальных вещей, а что-то, в чем она будет не прятаться, выдавая себя за кого-то еще. И чтобы уж точно перестать быть пижоном Алексом Ши.

О, тут все оказалось так сложно, что она чуть не бросила эту затею уже у третьего вешала. Потому что ей одинаково не нравились ни модные длинные футболки, под которыми исчезали любые шорты, будь они трижды в тренде, ни спортивные костюмы с блестящими надписями (да и пусть по ним сходит с ума каждый первый), ни «сиротские» платья в цветочек, даже если они – мечта намученных единой школьной формой девочек[54], ни тем более деловые костюмы бизнес-леди.

– Вот это, я думаю, – сказал за спиной знакомый голос по-русски, когда Саша была уже на грани, выбирая слова, чтобы объяснить продавщице, что ей не нужно платье-футболка, даже золотого цвета. – Примерьте вот это, белое.

Как тут не вздрогнуть и не обернуться? И не начать прятать голые коленки…

Преподаватель Ли, Ли Чжан держал наперевес, как выпускную ленту, что-то бело-синее.

– Хотя я должен сказать вам очень строго, что прятать такие ноги просто преступление, – добавил он улыбаясь. – Добрый вечер, Саша.

Кислицкая должна была бы залиться краской стыда, или напустить безразличный вид, или суетливо поблагодарить, или нырнуть в примерочную и прятаться там в углу, пока не начнут закрывать отделы и суровая хозяйка не выведет ее, возмущаясь. Но так бы сделала другая Кислицкая, та, которую не замечали и которая привыкла прятаться, потому что… не знала себя. И вот, чтобы узнать, что же в ней самой, она сначала вздрогнула, потом оглянулась, потом закрыла глаза, а потом легким движением убрала анимешную челку за ухо и улыбнулась, искоса глянув на преподавателя в зеркало, прежде чем повернуться и поздороваться. Она была уверена: Ли Чжан сейчас посмотрит на нее не как на товарища.

И струящееся платье из бело-синего шелка действительно было очень красивым. На человеке красивее, чем на вешалке. Но она это платье не взяла. Взяла другое, чисто белое, попроще, наверняка реплику какого-то дизайнерского. Простого, но из изысканно-жатой марлевки, неуловимо хранящего народный стиль, оставаясь городским, как сохраняется аромат жасмина в глиняном чайнике, если в нем заваривали прежде хороший чай.