И все мои девять хвостов

– Я надеялся чаще вас видеть, когда читал лекции группам иностранных студентов, – сказал ей Ли строгим голосом, когда они уже вышли из отдела, и Саша снова ловко стрельнула глазами вбок, помедлив с ответом мгновение.

«А это прикольно – стрелять глазами», – улыбнулась она своим мыслям.

– Некоторые темы я сдала экстерном, – ответила она. И, чтобы перевести тему, добавила: – Вы так хорошо говорите по-русски.

Ли сменил преподавательский тон на улыбку. Вот оно, попадание!

– Спасибо. Но сбить меня с темы вам не удастся, как и игнорировать мое общество.

Ему очень шла его загадочная восточная улыбка. За ней можно было прятать и интерес, и угрозу.

– Вы же не собираетесь меня накормить, а то это будет похоже на свидание, а у нас с вами деловые отношения, – попыталась вернуть себе преимущество Кислицкая.

– Вы же не можете не знать, что в Поднебесной все деловые встречи проходят за едой, – засмеялся он. – Но нет, я просто ваш куратор по практике. Хочу сказать, что завтра все русские студенты вашего потока выезжают на опытную ферму в Джагдачи[55]. Вы бы знали это уже днем, если бы чаще посещали мои лекции. А так вам придет уведомление в личный кабинет студента.

Саша открыла было рот, чтобы поблагодарить за заботу и опеку, а также за помощь в выборе платья, но почувствовала, что ее затягивает эта игра. И не зная точно правил, она решила не рисковать, остановиться, больше не стрелять глазами. Достаточно, бабочки внизу живота вот-вот грозили сесть на болевший еще от приступов позвоночник, облепить только-только присмиревшие красные сгустки боли. Она ясно это почувствовала.

Опустив глаза, Саша просто представила себя снова Ши, протянула руку и, даже чуть понизив голос, попрощалась. Ли, сохраняя свою непроницаемую улыбку, сжал ее ладонь. Не мог не сжать. И провел большим пальцем по ее коже, легко, как мотылек крылом задел.

Но кто это заметил, кроме них двоих? А может, и ей показалось?

Саша развернулась и уверенно, насколько могла, пошла к выходу. Стеклянные двери разъехались почти бесшумно, обдав ночным теплым пыльным воздухом города. Кислицкая не стала смотреть на отражение. Мало ли что там можно увидеть. А ей еще вещи собирать. В какие-то далекие Джагдачи или домой, но куда-то она точно завтра отправится.

Часть третья

Сыны и дочери

Глава 1

Бабушка Ен Ху давно уже отвыкла говорить витиевато, хотя в молодости специально этому училась и преуспела. Учителя были хорошие: поэты и прозаики из тех, кто сейчас считается классиком китайской литературы. Она так и не решила для себя, кто ей больше нравился – дерзкий мальчишка Ли Бо, тогда еще не «бессмертный поэт», или его товарищ Ду Фу[56], тихий и строгий с его цитрой, пока трезвый. Собственно, потому они оба и подружились, собственно, потому же и остались живы. А именно потому, что юная Ен Ху не могла выбрать, с кем делить вино жаркими южными ночами.

Чиновники тоже учили учтивой речи. А купцы – те так вообще были кладезем: со всеми надо уметь находить общий язык!

Но постепенно эта манера говорить стихами, когда идешь покупать туфли, как-то себя изжила – у людей в ХХ веке стало меньше времени слушать: то война, то голод, то «большой прыжок», то «перевоспитание молодежи», то жадность обуяла, то лень.

То есть, как сказал бы купец с Запада, «ниша очень уменьшилась, рынок красивой речи сжался». Или он говорил «пещера»? Мог и такое сказать, они же тогда были как раз в процессе чтения запретных «Цветов сливы в золотой вазе»[57], и она была на пятьдесят лет моложе. Для людей полвека – это важно, для ее рода – пылинка, повод для кокетства.

Она стряхнула приятные воспоминания, как сбивают щелчком цикаду озорные дети, и еще раз вчиталась в строчку иероглифов. Вот тут опыт чтения метафор ей бы пригодился, но… Она взглянула на сообщение на экране шкатулки. Там не было никаких метафор. Простой текст, прямой смысл, жесткий и точный. Как удар варварского короткого меча. Как выстрел из ружья.

«Все в сборе. Жду только тебя. Твой Полукровка».

И силы трех превращений понадобились бабушке Ен Ху, чтобы спокойно опустить крышку ноутбука, спрятанного в корпус большой лакированной шкатулки из красного дерева. Чувствительный экран все равно мигнул, как от скачка электричества.

Она подперла гладкий, как белый нефрит, лоб пальцами, что означало самую большую степень беспокойства. Лак цвета черного жемчуга на ногтях делал кожу еще бледнее.

– Гун Фу Ча[58], и чтоб по всем правилам, – сказала она вслух, хотя в комнате никого не было.

Тут же заиграл гучжэнь[59]. И, убрав руки от лица, бабушка Ен Ху наблюдала, как выдвинулся чайный столик из угла, как слетели с полок к нему гайвань[60] из тонкого фарфора и чахай[61] и в углу зашевелилась чахэ[62].

Чайные шкатулки с лучшими сортами чая, какие можно достать на севере за деньги, а на юге – за связи, сорвались к ней, на лету отбрасывая крышки, как осколки снарядов.

Ча Цзюй[63] – вся четверка тоже из белого фарфора (бамбук бабушка в гневе часто громила одним движением брови, а фарфор ей было жаль, пока он оставался белым), – хищно постукивая друг о друга (а щипчики еще и отдельную дробь выбивали в дополнение к струнному дребезжанию гучжэня), погналась за банками с сухим листом. На лету щипчики выхватили щепоть из первой банки, и та как ужаленная завертелась на месте, а остальные кинулись врассыпную – в буквальном смысле: чай из них то и дело просыпался прямо на пол.

Чахэ сама подставила свои створки и упала в сложенные лодочкой ладони Ен Ху.

Та вдохнула аромат сухих листьев, неприлично глубоко и громко для красивой женщины, и лицо ее не смягчилось нисколько, но чайные коробки, устыженные, уже выстроились в ряд, нахлобучили крышки и взлетели снова на верхнюю полку резного шкафа. Вертящаяся осой, осчастливленная вниманием, последняя коробочка удостоилась чести отправиться на место личным взмахом ресниц хозяйки.

Тем временем чайная игла уже агрессивно обстукивала чахай, проверяя, чтобы ни одной старой чаинки не оставалось на пути потока у будущего напитка. Эта агрессивность выдавала мысли Ен Ху – да, именно чайный набор четырех выдал бы ее настрой постороннему, если бы тот посторонний не лишился чувств прежде, когда увидел бы летающие по комнате чайные предметы и не получил бы одним из них в голову. И пусть это был бы не чайник с кипятком!

Невозмутимая хозяйка встала, отвлеклась от действа Гун Фу Ча, когда уже напиток из гайваня был налит в чахай и чайная пара, омытая кипятком, раскрылась, чтобы впустить первую порцию. Ухват стоял наготове, чтобы пододвинуть к белой руке пиалу с ароматным горячим напитком, как только колокольчик перевернется в наперсток.

– Хватит, – оборвала церемонию бабушка Ен Ху.

Вся фарфоровая компания рухнула как подкошенная. Только чайная пара устояла. Бабушка одним глотком выпила чай и крикнула:

– Ду Фань, вызови службу уборки!

А сама вновь открыла ноутбук и набрала: «Перекрестки пяти дорог в Северном Китае. Карта» – и погрузилась в изучение данных.

…Тишина в павильоне установилась такая полная, что толстый Линь, любитель поговорить, играющий в World of Warcraft Classic на стороне орков, заглянул в окно павильона. «Не сдохли же там все звери разом», – подумал он, когда понял, что ничто не шуршит, не цокает, не скулит, не тявкает, не возится за стенами. Никаких звуков, кроме рыка орков и звона мечей из его, Линя, смартфона.

Мужчина поднял голову, вытянул шею, прислушался. Тишина, давящая на уши. Он нехотя поднялся, чуя недоброе, и, привстав на цыпочки, заглянул в окно павильона. В сумраке здания ничего было не разглядеть, а тишина давила изнутри, забивая уши. Запах мочи резал глаза. Линь сощурился сильнее, ругая себя за любовь к ярким экранам, а солнце – за погожий день, и перегнулся через подоконник внутрь.

Внутри что-то звякнуло. Что-то железное упало на крытый железом же пол зверинца. И в тот же момент Линь получил в глаз и рухнул на пол павильона. А через мгновение тишины не стало: вопль человека, которого рвут сотни зверей, огласил ферму.

Сонное пространство вдруг ожило, и изо всех щелей, как растревоженные воины-муравьи, полезли люди в красных комбинезонах. Ярко-алые их одежды резанули по глазам Ши Алексу и всем, кто толпился за его спиной.

Каждый тут еще мгновение назад норовил пнуть или походя вонзить когти, у кого они до сих пор оставались, в колыхающуюся тушу – толстого Линя уже с трудом можно было опознать как человека. Но сейчас все они замерли, а потом так же внезапно кинулись врассыпную по павильону. Как горошины, брошенные с размаху в хрустальную вазу, лисолюди метались, бились, сшибали друг друга с ног.

Паника – самый страшный враг, отнимающий разум, а с ним и победу, – захватила стан хули-цзин. Кто-то забирался в дальние углы здания, кто-то лез под клетки, из которых только что выбрался с осторожностью и немым ликованием. Самые отчаянные прыгали в окна.

– Только не в клетку!

С перекошенным лицом сосед Ши бросился в проем окна, и Алекс отшатнулся: огненным факелом запылала кожа юноши, а глаза лопнули, как только он влетел в плоскость фрамуги. Ничего не было: ни стекла, ни решетки – лишь пыльная растрескавшаяся штукатурка, облупленная местами, – и за ней невидимая огненная гибель! Еще один факел, и еще один, и еще вспыхнули, осветив пространство павильона.

– Талисманы, там снаружи талисманы! – закричал кто-то. – Нам не выбраться![64]

И скрип, скрежет, нестройный, обрывающий уши резкий клекот, похожий на похоронный плач и крик стаи скорбных птиц, вырывались из сияющих смертельным светом прямоугольных проемов лисьего павильона. Братья оплакивали погибших сейчас и самих себя, готовящихся к гибели. Волосы на затылке поднялись дыбом у снова ставшего человеком Алекса Ши. У него двоилось в глазах: то измученные лисы замерли у клеток и в темных углах, то люди раскачиваются с плачем на их месте. Сознание Ши тоже едва держалось в привычных границах – он видел бурое отчаяние и рыжий страх, он не видел надежды, он не видел смелости. Рассеянная стая без вожака, древняя армия без генерала, они могли только погибать сейчас.

«Красные муравьи» снаружи разматывали шланги, выкатывали бочки, подключали провода. Работали слаженно и четко, зная, что делать: им кто-то ясно и четко отдавал команды. И стало ясно, кто выиграет эту схватку.

– Братец с севера, – тронул его кто-то за руку.

Это измученный мальчик, едва дышавший в облике лисы, сейчас говорил с ним. Он едва шевелил губами, но Ши слышал. Вой горя мешал больше, чем отсутствие сил у мальчика.

– Скорее возьми жемчужину Вэя и беги, ты еще сможешь.

– Что? Какую жемчужину?

– Да сердце ему вырви и спрячь, потом выпустишь его при полной луне – так сохранишь его душу для новых перерождений, – хрипел парнишка.

Он выглядел так плохо, что его жемчужину тоже вот-вот предстояло доставать из тонкого тела.

– Нет, я не смогу! – Алекс отшатнулся от одной только мысли, что ему предлагается сделать.

Тогда среди воя и карканья, среди бурых спин и рыжих холок Ши увидел, как хромоногая тощая лисица, со спутанным драным мехом, на шатающихся лапах подошла к обгоревшему трупику зверя и, вцепившись зубами в мертвую плоть, разорвала грудину сородича. Нежный золотистый свет на краткий миг увидел там, в черной плоти, юноша. А лис аккуратно и быстро выгрыз сердце собрата и прямо в пасти принес его Алексу.

– Сам выпускай! – завопил Ши, схватил полусдохшего лиса с чужим сердцем в пасти на руки, сунул за пазуху некогда белой футболки и с неимоверной для самого себя силой схватил за плечи толстого Линя.

– Тя-я-я-я-я-я-я-я-я! – заорал Алекс, как и все его сородичи, и, прикрываясь, как щитом, чужим телом, вывалился в окно, на лету, уже за проемом, обернувшись лисом. Второй раз за этот проклятый день! Но уже почти легко и почти без боли.

«Красные рабочие муравьи» растерялись и замерли. И этого хватило двум огненно-рыжим лисам, чтобы броситься наутек. Вслед им ударила струя вонючей жидкости, но не долетела, а распылить мочу – яд для хули-цзин, лишающий их способности превращаться, – рабочие догадались слишком поздно. Лисы уже скрылись в зарослях сорной травы и шиповника.

– Давно надо было выжечь эту зелень! – выругался кто-то из рабочих. – Потом найдем. За забор не выйдут.

И «красные муравьи» вернулись к работе. Они направили струи брандспойтов в открытые окна клекочущего и лающего горем лисьего павильона.

Никто из них не заглянул внутрь, и они не видели, как человеческий облик смывается желтыми зловонными струями и как обгорелые тела живых и полуживых покрываются шерстью, как земля травой. Обессиленных, вялых, покорных лис, не имеющих сил и, как оказалось, возможности выйти за пределы периметра, оставалось только вернуть в клетки…

Глава 2

Поездка «куда-нибудь» оказалась настолько масштабной, что произвела впечатление даже на Ларина. А уж его-то, коренного дальневосточника, трудно поразить масштабами.

На самолете над сунгарийскими болотами. Поездом почти сутки и еще около шести часов на машине – и это все, чтобы добраться из Харбина в Джагдачи. Ларин туда попал раньше всех и, когда подъехали девчонки, встретил их с раскрытыми объятиями, приветствуя просто: «Добро пожаловать в… опу мира!»

Кислицкая и Васильева вылезли из машины. Изящество движений теряется после шести часов езды, пусть это были шесть часов езды в автомобиле класса «китайский люкс». Девчонки ступили на твердую землю, разогнули спины, и тут же таежный воздух, смешанный с густым запахом новостройки в равных пропорциях, шибанул в еще кружащиеся после дороги головы.

Они стояли на выложенной гранитной плиткой смотровой площадке. Массивные ступени вели вниз в пяти направлениях. Каждая из ступеней словно говорила: «Сила и мощь». На каждой ступени справа трепетал узкий флаг, на каждой ступени слева стояла трехметровая плоская пластиковая фигура сиреневого существа в веночке из голубых ягод. Мутантики стояли разные: кто-то щурил один глаз, кто-то улыбался похожим на клюв ртом, кто-то таращился. Был даже один почти полностью выцветший, а у еще одного был самозакрывающийся глаз – шар на проволоке. Ветер должен бы дергать существо за огромные ресницы, приклеенные к глазу-шару, вызывая движение, но ветра не было.

Городок, куда их забросила студенческая судьба, казался декорациями к недорогому фильму, срочно возведенному на деньги внезапно появившегося спонсора. Расчерченные по линейке улицы с трехэтажными домами расположились на месте срезанной верхушки сопки. На отобранной у леса площади внезапно начинались и внезапно же обрывались, проваливаясь в зелень диких сосен, улицы. Полоски асфальта расчерчивали оскальпированный холм на квадраты и прямоугольники – такие дикие в окружении настоящего леса. Торговый центр в псевдобарочном стиле и с большим LED-экраном на фасаде – окно в культуру и цивилизацию. Конечно же, в наличии сетчатые вышки сотовой связи – куда без них? – торчат иглами в небо, словно хотят сделать укол или зацепиться за облака и улететь отсюда. Белая лепнина на крашенных по бетону стенах домов, домов цвета свежей выпечки на фоне глубокой, вечной зелени, только подчеркивала чужеродность строений.

Не все лестницы вели к домам. Некоторые просто упирались в площадку, а за ней – снова деревья. Вековые, могучие.

– Слушайте, тут настолько нелепо, что я должна это сфотографировать!

Васильева тут же защелкала «Айфоном». Саша же просто стояла, впитывая фантасмагорию глазами, не пытаясь ее осознавать. Солнце припекало, и это псевдобарокко внизу однажды должно было потускнеть и опасть, как опадают по осени листья, сколько бы ни пыжились, – так показалось ей. «Хотя есть же маньчжурский дуб, он листву не сбрасывает, – возразила она сама себе. И тут же оправдалась: – Дуб, он естественный, а тут все какое-то… ненастоящее».

– Братец Ши не с тобой? – спросил Антон у Кислицкой, прервав ее спор с самой собой.

И Саша, и Лиза удивленно на него глянули.

– А должен быть? – оробела Саша.

Лизавета вскинула бровь. Глупость и странность своего вопроса Ларин понял, но было поздно. Оставалось свести все к шутке и надеяться, что только ему мысли об Алексе кажутся навязчивыми, а остальным – пофиг.

– Тогда сами решайте, куда вы сейчас хотите: поесть или еще куда-то, – нашел что сказать Антон. И добавил: – Только тут из «еще куда-то» – два торговых центра размером с районный универмаг и наша гостиница. Это все, насколько я понял.

Он подхватил две девчоночьи сумки и начал спускаться по лестнице в направлении к зданию с куполом. Только тут Саша осознала, что их вещи давно выгружены и что машина с водителем, всю дорогу курившим и умудрявшимся за рулем еще и сериал какой-то смотреть, растворилась, как и не было. Уехала, наверное, пока они тут глазели на стриженную под город сопку. «Перекресток пяти дорог» оказался большой остановкой, автовокзалом, куда то и дело прибывали большие и маленькие автобусы, разноцветные такси. Черные персональные автомобили тут не задерживались.

Антон, видимо на правах старожила, шел впереди. Девчонки громыхали за ним своими разноцветными чемоданами на колесиках, громыхали и чертыхались. Их то и дело обгоняли китаянки с рюкзаками на животе или китаянки с двумя рюкзаками – спереди и сзади. А некоторые еще и детей за руки держали.

Джагдачинские дети отличались от харбинских так же, как деревенские отличаются от столичных: припыленная одежда, все лучшее сразу и лица попроще. Мамаши такие же: кроссовки и что-нибудь со стразами, отбеленное кремами круглое плоское личико и шея на три тона темнее – обязательные элементы униформы «местная дама». Но взгляд цепкий, совсем не отстраненный: там, где жителей меньше ста тысяч, все друг друга знают в лицо. Это вам не Харбин на одиннадцать миллионов! Тут всем до всех есть дело.

Кислицкая чувствовала, что вся облеплена взглядами, как репьями. Она видела, что их всех рассматривают, но никто не улыбался в ответ, если удавалось перехватить взгляд, никто не заводил разговор. Все прятали глаза. Пялились, Саша чувствовала это позвоночником, но прятались. И без того горячий воздух раскалился от любопытства и… угрозы? Время и пространство снова стали тягучими, как в старом дворике Харбина, снова все вокруг начало замедляться. «Но Китай же самая безопасная страна для иностранца, как говорят», – успокаивала Саша себя. Это нормально для китайца – пялиться на новеньких, это нормально для маленького города – удивляться белокожим лаоваям. Это не на нее все смотрят, а на ее спутников. Она разве что за уйгурку сойдет, и азиатской внешностью в Азии никого не удивишь.

Такие внутренние уговоры если не помогали, то хотя бы отвлекали, ослабляли тревогу. Саша подобралась и догнала Васильеву с Антоном, разорвав густеющий ритм движений. Окружающее пространство почти пришло в норму, как вдруг:

– Ма, смотри, еще хули-цзин! – указал на их группку мелкий и слишком тощий для китайского ребенка пацаненок лет пяти на вид.

Все, кто услышал, как по команде повернулись на его слова и посмотрели на студентов. Мать ребенка дернула его за руку и прошипела: «Нельзя так громко говорить!» И не было в ее словах ни тени шутки. И извиняющейся улыбки на лице тоже не было.

Позвоночник хрустнул от взгляда, брошенного матерью. Китаянка очень быстро взмахнула руками – прикрыла мальчику глаза правой, а левой по-особому скрючила пальцы.

Спина снова заныла, и качнулся горизонт, но чья-то рука подхватила Сашу и крепко сжала выше локтя. В плоть вонзились жесткие ногти – эта боль была реальнее фантомной, и Кислицкая вынырнула в реальность. Васильева держала ее под руку и слишком весело улыбалась. Бледная. Испуганная. Словно это на нее указал китайчонок, признав в белокурой бестии чертовку.

Феечка не глядела на Сашу. Она напряглась, как тетива лука, готовая в любой момент выстрелить непонятно в какую сторону – драпать или драться.

Никто не произносил ни слова. Все смотрели на троицу. Шум лесов и шин – только они наполняли сейчас эфир. И первый шаг вниз через это плотное молчание, сквозь черные взгляды, мимо нерадостных лиц дался девчонкам нелегко. Лиза увлекала Сашу вперед, вниз по ступеням. Воздух впереди был плотнее воды, ветер – горячее огня, а чемодан вдруг показался набитым кирпичами и грохотал колесиками с силою горного обвала.

Три шага – ступенька – грохот – обвал. Три шага – ступенька – грохот – обвал. И еще, и еще. И Ларин, и Васильева рядом, и им, похоже, тоже тяжело. Три шага – ступенька… Китаянки молчат и смотрят. Молчат и смотрят, навесив гири на ноги троице. На лбу испарина, руки мокрые, глаза вот-вот затянет красным туманом – и тогда что-то будет…

Но Лизавета тянет вперед, и Антон уже ждет их внизу, у площади. Три шага – ступенька – шум, три шага – ступенька – чемодан уже не грохочет камнепадом. Еще ступенька – чемодан прохудился? Нет, целый! Три шага – ступенька – легче. Легче.

На площади колесики с приятным шепотом покатились по ровному асфальту. Наваждение прошло.