И все мои девять хвостов

Васильева получила: «Лиза, я перезвоню».

– Может, в дверь постучать или полицию вызвать? – предложила Васильева.

Антон же с неожиданной злостью зыркнул на нее.

– Хочешь – звони!

Он развернулся на пятках, сунул руки в карманы и пошел к лифту. Антон решил, что этот Ши все равно не скажет правду. Не в привычке китайцев говорить прямо. А ему, Антону Ларину, классному парню, парнишке на соточку, предстоит еще сутки мучиться вопросом, почему это его китайский приятель, харбинский гуляка и веселый пофигист Алекс Ши стал сниться ему, и во сне они вдвоем любуются полной луной. Второй год знакомы – и вдруг две недели, как это началось!

Лиза же решила просто быть настойчивой и разузнать, не завела ли себе тихоня Кислицкая китайского принца. Это многое бы объяснило. И приезд Анимешки на учебу, и вот эту вот съемную квартиру, и регулярное отсутствие на лекциях. И на Ши нужно взглянуть повнимательнее.

А Саша лежала на кровати, сжавшись в комок. Ее пальцы побелели, на предплечьях вечером от этих объятий проступят синяки. Она пыталась взять себя в руки. По всей квартире сейчас летали предметы, которые легче ноутбука. Сквозь красный туман Кислицкая видела их, смутно, нечетко. Расплывчатыми были и стены квартиры, и мебель. Шум, шум в голове раздирал, прорывался через глаза, уши, через кожу, ломился сквозь черепную коробку. Сквозь этот красный шум и туман она слышала, что пришли эти двое, сквозь раздирающий голову туман она подумала, как бы им ответить, она не помнила, чтобы набирала сообщения, лишь отмахивалась от окружавших ее темных пятен. И вопросы тоже были темными пятнами. И все эти пятна с шумом падали вниз. Она слышала, падали.

Вниз, вниз, пусть все уходит вниз! И этот шум, и боль! Тогда она сможет понять, решить, путь все уходит вниз! Как красную ткань, она стала собирать в голове свой туман, свой шум вместе с тенями и пятнами, собирать и закручивать в толстый жгут, как выжимают тряпку при мытье пола.

Не сразу, но краснота поддалась. Саша закрутила ее еще раз, стараясь не отвлекаться. Краснота, вытягивая с собой шум, складывалась в толстый жгут. С него стекали бурые пятна и тени. Вниз, на пол.

В это время все летающие предметы закручивались над кроватью в смерч из пузырьков, посуды, одежды, шнуров, еды, бумаг, пыли, кружась, шурша и сталкиваясь между собой. То и дело что-то падало, с шумом или почти беззвучно. В центре ока смерча лежала девушка, глядевшая и не видевшая ничего вокруг себя.

Еще поворот, еще выворот красноты – и резко дернуть ее вниз! Да!

Саша снова увидела стены квартиры. Белые, четкие. Вокруг был бардак и ужас. Вставать и ступать приходилось по осколкам в буквальном смысле слова. Во рту чувствовался привкус крови, а язык почему-то болел, как прикушенный. В дверь никто не тарабанил, телефоны не звонили. Эти двое, наверное, ушли уже.

Кислицкая встала и пошла по разрушенной квартире искать щетку и совок. Вместе с мусором вечером к контейнерам вынесла она в пакете и желтый пупырчатый конверт, содержимое которого прочитала за пятнадцать минут до прихода однокурсников. Это был ответ на запрос о возможных родственниках. Да, они, похоже, нашлись.

Девушка еле переставляла ноги, пока шла: после сегодняшнего приступа очень болел копчик. Красный жгут боли не прошел. Он волочился за Сашей сзади, как хвост.

Глава 10

Ларин сначала убил себя на тренажерах, затем засел за учебные материалы по тонкостям организации лесохозяйства в регионе Внутренней Монголии[42], так что мышцы ныли, а глаза слипались. И заполировал вечер ящиком харбинского пива. Упился бы вусмерть в одиночку, а пил он именно в одиночку, да пиво местное слабое, 3–4 градуса. Все равно что топить печаль в квасе. Искать крепкий алкоголь студенту можно, не школьник уже, и даже найти получится. Но Антон решил для себя, что не стоит головная боль с утра затрат в крепкой китайской валюте – больно дорого обойдется этот придурок Ши. Нужно просто загонять себя до состояния «уснул без задних ног», чтобы ничего не снилось ночью, и игнорировать Алекса днем.

Первая часть удалась. Антон вообще не помнил, что ему снилось, хотя что-то снилось. Что-то было маетное, но не вспомнить – и ладно. Голова почти не болела, а в зеркало он решил не смотреться. Пошел ко второй паре, уже придя в себя с помощью душа и чая с колбасой. Вот колбаса в Харбине нормальная, не сладенькая соевая дрянь, а хорошая, полукопченая. Бренд, историческое наследие и доказательство русского влияния. Домой привезти не стыдно. Можно было бы еще и яичницу сделать, чтоб совсем такой русский холостяцкий завтрак получился, но в наличии оказалось только соевое масло – не наш вариант. И сладковатый хлеб уже совсем бы все испортил. Потому чай с хлебом и колбасой – завтрак для сурового русского парня в Китае!

Погода куксилась, раздумывая, стать солнечной или расплакаться дождем, но настоящим парням непогода (чтобы там ни значило слово) – не помеха!

И еще «Вейсинь» настроить: проверить, кто тут из симпатичных девчонок рядом. Ларин решил испытать на себе мобильную игрушку «Встряска». Она давно появилась в приложении. Надо потрясти аппарат и посмотреть в выпавшем списке, кто встряхнул смартфон в этот же момент. Приключение же. Конкуренции со стороны китайских парней Антон ни разу тут не чувствовал – белое европейское лицо и высокий рост делали его желанным трофеем и без толстого кошелька. А жениться он не собирался.

В общем, Ларин был настроен все оставшиеся несколько дней до распределения и отъезда на практику проявлять себя как настоящий белый бородатый воинственный дикарь из северных стран.

Ну ладно, не дикарь, чтобы диплому не навредить. Но без всяких там этих вот данмэев[43] и слэшей[44] в голове.

С тем Ларин и зашел в лабораторию при музее меха Лесного университета.

Суть сегодняшнего занятия была проста, как паровая пышка: на ощупь с завязанными глазами определить, мех какого животного лежит перед тобой, дикий это зверь или с фермы, сколько ему было лет. Практические навыки от таких упражнений позволяли впоследствии бороться с подлогом и браконьерством. Обученного специалиста уже не убедить, что в кузове сырье со зверофермы, если на самом деле там падаль на утилизацию, даже если предъявить документы с десятью печатями.

Студенты разбивались на группы и работали с серией образцов – пронумерованными кусками меха, – отмечая в контрольных листах, похожих на бланки ЕГЭ, ответы на вопросы. В итоге лаборанту потом достаточно было сличить проставленные отметки по шифру. Конечно, сначала образцы осматривали и ощупывали в открытую, запоминая особенности меха и описания.

Сегодня проверяли по пять пар образцов: медведь, волк, рысь, росомаха, лиса. Где-то в группе было несколько одинаковых кусков меха, где-то – разные.

Ларину, когда шел на занятия, было даже интересно, сможет ли он справиться. Подпортил настроение только суровый лаборант, зачем-то распределивший его в этот раз в группу с Васильевой, Чжао и Ши. Ларин всем кивнул, Лизе подмигнул, ответив на ее улыбку, на Алекса глянул вскользь. Но Ши выглядел так плохо – измученным, бледным, туповато отрешенным, – что Антону его стало жалко. Но он ничего не сказал, не поинтересовался, как Ши себя чувствует, и вообще. Игнор так игнор. Про себя еще отметил, что Васильева украдкой с интересом поглядывает на болящего. И тоже помалкивает. Чжао за всех суетился и болтал без умолку: самочувствием Ши интересовался, с Лизой заигрывал, не голодные ли все в группе, спрашивал, как сам вчера отужинал сычуаньскими блюдами, рассказывал. Хотя его никто и не спрашивал особо.

– «Голова болит от твоих стихов»[45], – процитировал Ларин какой-то сериал, он помнил, что там это была дружеская попытка прервать словесный поток.

Чжао засмеялся и стал цитировать что-то из Ли Бо[46], но тут лаборант пророкотал:

– Преподаватель идет. – И замер в почтительном поклоне.

– Приветствую, ученики. Сегодня я заменяю учителя Вэня. Приступим к занятиям, – сказал вошедший Ли Чжан.

Он обвел взглядом стоящих студентов, кажется, никого не выделяя. Китаянки при этом потупили глаза, Лиза Васильева, как обычно, улыбнулась, склонив голову чуть набок, а Алекс Ши тоже опустил голову, как девица. Нет, игнорировать этого тощего приятеля у Антона не получалось, и это подбешивало.

Ларин сосредоточился на объяснениях учителя Ли. Тот разрешил всем сесть и велел взять образцы с мехом медведя.

– Самый простой из представленных образцов, – говорил он. – Мех толстый, плотный, густой, крепкий, практически невозможно добраться до кожи. Попробуйте.

Все стали по очереди мять кусок шкуры из своего набора. Ларин оценил и толщину, и плотность. Он словно почувствовал, какой силы был зверь, носивший меховую броню. Броня, скрывающая звериную мощь, – вот что приходило в голову при ощупывании медвежьей шерсти. Хозяин тайги, рыцарь, силач, спящий воин, богатырь может носить такие лесные доспехи. Отдавать образец не хотелось. Особенно в изнеженные руки Ши и Чжао.

– И самое главное – ферм по выращиванию медведей у нас нет. Зверь может быть только дикий, – подытожил Ли Чжан.

У русских студентов это заявление вызвало улыбку. Китайские же записывали с серьезным видом и кивали. Ши Алекс скривил губы, слово уловил иронию. Или правда уловил? Что-то не так с этим парнем. «Но мне пофиг!» – одернул себя Ларин.

– Следующий образец – мех лисы, – продолжал преподаватель.

Это было не так интересно. У Антона в детстве была лисья шапка-ушанка, которую бабушка прислала в подарок к первому классу. Шапка теплая, но такая непрочная, за сезон вытерлась сзади над воротником, подшерсток сбился в какой-то бурый ком, а длинный рыжий ворс лез в глаза. И мелкий Ларин в ней выглядел как полярник с открыток времен бабушкиной молодости. На следующий год он с удовольствием сменил подарочек на синтетику с синтепоном, как у всех в его классе. Родители не возражали, бабушка так и не узнала про «с удовольствием». В общем, нежности к этому виду меха Антон не испытывал. Помял слегка и отдал Васильевой.

Зато та прямо чуть не затерла кусок рыжей шкурки в руках – так бы и утащила с собой, если бы смогла. Не хотела выпускать из рук. К слову, мех был красивый, яркий. Наверное, лис был в самом расцвете сил. А стал экспонатом музея, лабораторным образцом, разрезанным на куски для ощупывания.

– Все уже, Лизавета, отдавай дальше, – шепнул Ларин, перехватив взгляд Ли.

Девушка с деланой грустью, с эдакой мультяшной моськой сожаления, передала лисью шкурку дальше. Дальше сидел Алекс, и Антон отвернулся.

Грохот падающего тела невозможно не услышать. Это Ши свалился со стула. Паренек лишился чувств, как только его задел лисий мех.

В критических ситуациях большинство почему-то не знает, что делать. Растерянность и паника – вот друзья большинства. Потому и нужны герои и мудрецы. Может, и пафосно звучит, но в данном случае только Ли Чжан и Ларин не оцепенели.

– Студент Ларин, студент Чжао, помогите студенту Ши, – удивительно спокойным голосом велел учитель. – Выведите его из лаборатории, сбрызните водой.

– Да, учитель, – с готовностью отозвался Чжао, Ларин молча кивнул.

К счастью, тащить Алекса не пришлось. Он уже открыл глаза и пытался сесть.

– Простите, простите, – бормотал молодой человек. – Простите, мне нехорошо.

Вздох облегчения пронесся по аудитории: причины на то были у всех свои.

– Я велел вам помочь товарищу, – поднял бровь преподаватель.

«Придется возиться с этим больным. Игнор переносится на более поздний срок», – понял Антон. И побоялся признаться себе, что чувствует, чувствует, как в груди что-то тает, когда Ши Алекс находится в поле его зрения больше чем две секунды.

Про китайскую медицину ходят легенды. В том числе и среди китайцев. Легенды эти и про эффективность лечения, и про стоимость. Сказы есть и про суперсовременные медицинские центры, где вас сканируют невидимые вам роботы, и про всеисцеляющее травяное распаривание ног в пластиковом тазике по 100 юаней за процедуру. Истина, как обычно, где поймаешь.

Потому Ларин старался в Поднебесной не болеть, ибо знакомых врачей и привычных россиянину поликлиник тут не было, а преодолеть в себе недоверие к уровню стерильности в университетской больнице он никак не мог. Даобао, вечный спутник китайского бизнеса, мерещился ему и тут. Почему чай, а не аспирин, зачем банки[47], если растяжение, и как может от всего помогать горячая вода вообще?!

Он понимал мозгами, что ведет себя так же, как первокурсники-китайцы, которых по должностным обязанностям замдекана опекала его мать в приграничном Благовещенске. Для них настолько все было внове, иначе, непонятно зачем, их настолько давила разница в системах, что они при каждом чихе и кашле норовили сбежать за реку, в родной Хэйхэ. Добавьте к этому другое отношение к окружающему – «То, что меня не касается, – меня не касается, а значит, не существует», – что приводит к узкому кругозору и очень практичному взгляду на жизнь. Хотя ладно, тут Антон загнул, конечно. Его разговоры с Алексом Ши в прошлом году, когда он в первый раз приехал на стажировку, показали, что он тоже не «Википедия». Вот это вот русское «дома и стены помогают» для иностранных студентов оборачивалось реальным лекарством от всего. Хорошо, в Благовещенске от родных стен отделяли только два таможенных пункта и восемьсот метров водной глади Амура.

В общем, восхищения и желания на себе попробовать волшебную китайскую медицину у Ларина не было. Друзья говорили, что это дорого, лично он не проверял. И потому обрадовался, когда Чжао, свайпнув пару раз на своем мобильнике, сказал:

– Сейчас в больнице закрыто. Друг Ши, давай пойдем в аптеку и спросим. Тут недалеко.

Алекс выглядел плохо, следовало признать. Бледный, слишком бледный, с мешками под глазами.

– Не надо, я посижу дома, включу кондиционер, и все пройдет, – вяло сопротивлялся он заботе однокурсника.

Антон был бы рад отвязаться, но, услышав про кондиционер из уст китайца, насторожился. Не горячей водички попить, не массаж ног и отвар чего-то там, не иголки и не баня, а кондиционер – с ума он сошел, что ли?

– Кондиционер? Ты точно болен, – озвучил общие мысли Чжао.

Антон посмотрел на Ши и молча закинул его руку себе на плечо. Тот сначала отпрянул, попытался даже отбиваться тонкой рукой, сжался, потом смирился и зашагал, переваливаясь по-утиному. Видно, все-таки боль внутри мучила беднягу. И одним кондиционером тут не отделаешься.

Ларин поразился, какой Алекс все-таки тонкий и легкий, и ростом совсем не такой уж внушительный, как казалось другим. Задохлик. От одежды Ши пахло как-то непривычно. Точнее, непонятно как-то. Ни мужского одеколона, ни дезодоранта, ни крема для бритья. Когда Антон поймал себя на мысли, что украдкой разглядывает кожу на щеках сокурсника, ровную и гладкую, к слову, без следов щетины, он чуть было не сбросил руку Ши с плеча. Опять тупые мысли!

Что бы там ни таяло в груди у Антона, а воспитанность взяла верх над сомнениями. Но, доковыляв до выхода с территории университета, он с облегчением сгрузил Алекса в вызванное Чжао такси. В «Вейсине» есть и такая функция.

Выкинуть, выкинуть дурь из головы и пойти с Васильевой на Подземный рынок. Или нет, завести роман с китаянкой. Такую цель поставил себе Ларин на сегодня.

А назавтра с тревогой отметил, что Алекс Ши на занятия не пришел. И Кислицкой-Анимешки тоже не было. И Васильева, черт ее подери, куда-то делась. Чжао же Антон принципиально решил ни о чем не расспрашивать. Пусть они там все живут, как хотят, с кем хотят и сколько хотят. Ему-то что?!

У него сегодня вечером свидание с Му Лин, которая потрясла телефон одновременно с ним и оказалась в двух кварталах от университета.

Глава 11

Кислицкая упала в обморок совершенно неожиданно для себя. Ее выматывала боль в спине и внизу живота, но с ней может жить каждая женщина. Обезболивающие или покой и шоколад – каждый выбирает для себя, как перетерпеть эти несколько дней раз в месяц. Толстый красный жгут боли, пульсирующий у копчика, как прищемленный хвост, появившийся после вчерашнего приступа, ходить не мешал, но силы отнимал. Все как в особые дни. Однако то не была настолько уж большая проблема, чтобы терять сознание на глазах у всех.

Красный вихрь, разгромивший ее квартиру вчера, оставил на память боль в спине и блики в глазах.

Саша быстро привыкла к боли. С бликами оказалось сложнее.

Она выносила мусор после уборки. Сбросила черный мешок в бак во дворе и пошла к подъезду. Дверь навстречу ей открылась, и вышла соседка, державшая на руках рыжего пучеглазого младенца в меховом комбинезончике с капюшоном. В знойный харбинский июнь такая одежда показалась Саше странной, но она не лезла со своими советами – китайской маме и так есть кому советовать. Кислицкая лишь вежливо поздоровалась. Соседка кивнула в ответ.

Младенец повернул личико к Саше, глянул на нее и высунул язык. Не показал, а именно высунул, да так и оставил, часто-часто задрожав языком, как делают на жаре собаки.

Соседка спустила ребенка на землю, и тот бодро засеменил на четвереньках, помахивая пушистым хвостом. К шее малыша был пристегнут яркий розовый ошейник с колокольчиком. Хозяйка зашагала рядом, ведя существо на поводке.

У Кислицкой подкосились ноги: ребенок, поводок, хвост… У соседки не было детей! Эта соседка была одинокая незамужняя дама с рыжим пекинесом!

Саша бросила взгляд на уходящую женщину. Женщина степенно шла к выходу со двора, ковыряясь в телефоне, рядом на розовом поводке семенил, высунув язык от жары, рыжий пекинес. Кислицкая было выдохнула, подумав: ей просто показалось, мало ли что от стресса, от жары привидится, или шампунем в голову прилетело, – как пекинес вдруг остановился, натянув поводок, и посмотрел на нее. Прямо в глаза посмотрел, а потом подмигнул, как заправский ловелас, и тявкнул: «Н-н-нет!» Кажется, по-русски.

Хозяйка дернула поводок, сама рявкнула: «Рядом!» – и тот пошел как ни в чем не бывало, тряся пушистыми ляжками.

А Саша осталась неподвижной. Впадать в ступор – это защитная реакция от слишком сильных потрясений. Замереть на краю знакомой, но покосившейся реальности, отпрянув от только что показавшейся новой. Было – не было? Ты в порядке или нет?

Но китайский дворик многоэтажки не лучшее место для медитаций. Волевым усилием остатки ступора были сброшены прямо на пыльную лестницу в подъезде. Кислицкая точно знала, чего она хочет в данный момент: зайти в квартиру и приложить к глазам лед.

От холода заломило надбровья, струйки потекли по щекам, по подбородку, по шее, промочив ворот футболки, отвлекая своей реальностью от дурных призрачных мыслей. Саша открыла глаза и тут же зажмурилась снова. Цвета вокруг разложились каждый еще на десяток оттенков и полутонов, мир замедлился, да так, что полет мухи вдруг стал не стремительным, а медленным, словно кто-то тащил насекомое на веревочке вперед, как надутый гелием шарик. Кислицкая протянула руку и легко схватила муху за крыло. И выпустила – от удивления и боли.

Холод помог глазам, но спину скрутило так, словно позвоночник от боли завернулся в штопор – мир снова стал обычным. Мгновенный приступ – и потом дышать стало легче: привычный вид, привычная скорость, обычное все вокруг. Как тут не вырваться вздоху радости?!

Саша убрала лед в холодильник с намерением в лучших китайских традициях попить горячей водички и по-русски лечь спать – утро вечера мудренее. И краем глаза заметила, что копченые куриные лапы там необычно большие и аппетитные как никогда. «А утром я хотела эту вонючку выбросить», – вяло, но все же удивилась она. Но сделала усилие над собой и пошла спать.

Спина болела так, что спать пришлось на животе, как раненому зверю, положив голову на вытянутые руки. Жара изводила.

Саше снилась мама – мама была большая, пушистая, смотрела сверху и холодным носом щекотала ее носик в темноте. Успокаивала. И еще кто-то кусал ее за уши и там, где болит. Назойливо и чувствительно. Словно играл, но так надоел и не давал Саше спать, что приходилось шевелиться, отгонять этого «кого-то». А потом она оказалась в клетке. И сотня глаз из темноты смотрела на нее, и слышно было, как существа шептали на все лады: «Открой, открой, открой!»

Стены клетки засветились, тени за ее пределами заметались в разные стороны, слова слились в сип и визг, шипение, вой. И клетка укусила, обожгла током.

Саша проснулась на полу.

Рассвело уже. Пора было вставать и идти на занятия. В лабораторию при музее меха.

Поскуливая от уменьшившейся, но ясно ощущаемой боли, Кислицкая выполнила утренний ритуал, кляня себя за то, что вообще ввязалась в авантюру с переодеваниями, и за то, что такая обязательная, и за то, что такая бедная.

Но серьга в ухо вставлена, джинсы застегнуты, рубашка надета, волосы взлохмачены «Я – айдол К-pop», – сказала бы себе Саша, чтобы взбодриться, если б ей не было так фигово. Сон совсем не освежил, а блики в глазах то появлялись, то исчезали. То она видела сотню оттенков и «слоу-мо» вокруг, то все входило в привычные рамки, и только невидимый другим хвост боли напоминал о реальности нереального.

К цветам, запахам и скорости прибавилась еще и новая напасть – Саша видела, что по улицам города ходят не только люди. Точнее, не все, кто тут ходит и выглядит как человек, – обычные люди.

Она не видела монстров и чудовищ, не видела инопланетян под прикрытием, но вот порой в толпе прохожих нет-нет, да и мелькнет зверь в модной одежде. Или человек с красным, синим, зеленым цветом кожи пройдет мимо. Но все это – непостоянно. Где-то на краю зрения. Как помеха, а не как точный образ. Захочешь рассмотреть – и тут же видишь, что все нормально, нет никакого повода, нет лысого черепа, звериной шерсти, синих рук. Только вот стоит повернуть голову, отворачиваясь, как снова на краю глаз эти волшебные линзы и снова морок рядом.

Эта иллюзия – а иллюзия ли, еще вопрос! – проявлялась не все время. И не каждый прохожий представал в новом образе. Более того, чем выше было солнце, чем жарче становилось, тем меньше и реже возникали «блики». И хотя боль не проходила, к полудню никаких видений у Кислицкой уже не осталось. «Я просто ударилась головой вчера. Это легкое сотрясение. Отдохну, и пройдет», – решила она, успокоившись, и включилась в процесс.