И все мои девять хвостов

Больше всего Ши удивился, что голос сверху не был голосом ни одного из братьев Фан. Но виду не подал.

Глава 3

Привычку быть голодным нужно вырабатывать. Это непросто, даже если понятно зачем. Это трудно, если вкусно поесть – основная радость в твоей жизни и жизни окружающих. Бабушка радуется, когда внук кушает, и спешит готовить еще маленькому сокровищу. Дедушка поит сладкой водичкой, чтобы не похудел. Родителей видишь только за трапезой, с друзьями идешь в интернет и поесть. На улице везде тележки с едой и закусочные ряды. Два часа на обед, а могли бы и побольше выделить, и только в старых книгах герои ложатся спать с пустым животом. Или в кино, тоже старом.

А ты-то, ты рожден не в голодные годы, и не для того твои предки надрывались, чтобы ты голодал. Паровые булочки и рис – фу, хочу пять сортов мяса в лапше… И печень обжарить с маласянью…[22] Печень…

Свело скулы. Ши отвернулся к стене, чтобы не видеть, не чуять запаха уже преющей печени. Он знал, этот запах сводит его с ума, выворачивая шкурой наружу, а выворачиваться нельзя.

Старшие запретили. Сейчас Алекс не помнил точно почему.

«Легко заморочить голову одному человеку, но лучше, чтобы это был император», – всегда говорил отец. И ничего не пояснял.

Но как же хочется есть! Как хочется! Алекс чувствовал, что худеет, что живот сдувается и прирастает к позвоночнику, а ребра выпирают и вот-вот порвут кожу над животом. Он даже ущипнул себя за бок: есть ли еще за что ущипнуть. Было. Пока было. Но немного.

Обхватив себя руками, Ши то раскачивался из стороны в сторону, прикрыв глаза, как старик, то озирался: вдруг что-то изменилось. Терпеливо ждать изменений становилось все сложнее – очень хотелось есть, и зудело в животе и в голове. Он слышал, что за стенами кто-то есть, кто-то похожий на него и тоже страдающий. Но этот страдающий не просил помощи. Он просто страдал. И если прислушаться, страдающий был не один.

Чем больше хотелось есть, тем сильнее обострялись слух и чутье у Алекса.

В голодном полумраке своего сознания, в вонючем сумраке тюремного бетонного мешка он все отчетливее слышал стоны. Одни ближе, другие дальше. Целая улица стонов, улица, уходящая вдаль. Они стонали как дышали, не от боли, а от бессилия. Так тяжко больной не может вздохнуть полной грудью, так не слышит он, что из груди у него идет не воздух, а жалобный свист.

И незнакомое до сего момента чувство жалости пронзило вдруг Алекса сильнее, чем незнакомое чувство голода. Он мог съесть эту вонючую печенку, а вот помочь им, тем, кто стонет, мог ли? Или пусть они просто замолчат! Замолчат!

И тут пошел дождь.

Холодные капли заколотили по голове, по спине, быстро промочили одежду. Ни спрятаться, ни укрыться.

Вода без всяких препятствий лилась сверху сквозь решетку и скоро залила пол камеры. Дождь усиливался, а никто не приходил накрыть решетку чем-нибудь сверху, никто не приходил вытаскивать пленника.

От холода он дрожал крупной дрожью, от голода резануло ножом живот и, согнувшись пополам, Алекс завыл. Избалованный мальчик, «маленькое сокровище», не знавший отказа, он не был готов повторять подвиги непонятно для чего, и потому выл не стесняясь. Слезы и дождь смешались у него во рту.

А когда бурые разводы от сырой говяжьей печени окрасили воду на полу, когда от запахов, усиленных сыростью, некуда уже было деваться, промокший насквозь, замерзший и голодный красавчик Ши, везунчик и лентяй, лисий сын в белом, нашарил холеными руками грязный кусок запрещенной еды и впился в него зубами…

…Тюремщики вытащили молодого рыжего лиса утром. Чтобы не захлебнуться, тот стоял на задних лапах, опираясь передними на стену, и сам просунул голову в ловчую петлю.

Глава 4

Направо клетка с лисой, налево – тоже клетка с лисами. Напротив – клетки с лисами. Целый ряд.

Справа в клетке лиса ходит из угла в угол. Слева лиса сидит, вертит головой, принюхивается. Напротив – тощий заморыш, очень плохо выглядит, лежит и смотрит в одну точку, глаза помутнели, нос сухой, с белой каемкой соли вокруг ноздрей, пасть приоткрыта, и сам он дышит часто-часто. У всех мех свалявшийся, грязный, в ржавчине от прутьев решетки. Все звери воняют мочой. В каждой клетке миска с водой и обглоданные куриные кости. Фекалии и остатки еды падают сквозь решетчатый пол в канавку под клетками.

Клетка из крупной сетки рабицы закрыта на поворот проволоки. Просунь два пальца, раскрути петлю, толкни дверцу и беги. Но у лис нет пальцев!

Лисы – в длинном сарае, назовите его Восточным павильоном, если хотите. Бетонные стены, большие окна без рам, пустой дверной проем, скатная крыша из глиняной черепицы, конечно, с загнутыми краями и головой дракона на каждом углу. Если бы не окна без фрамуг, дышать в павильоне было бы нечем.

Один из зверей мелко-мелко подвывает, то сбивается на тявканье, то чихает, тыча носом в соседнюю клетку. Оттуда просовывается нос другого зверя. Осторожно принюхивается он к воздуху у беспокойного соседа. И словно убедившись в чем-то важном для себя, зверь высовывает розовый язык и лижет звонкого лиса в нос.

Так Ши получил свой первый в жизни лисий поцелуй.

И тут же он увидел: в клетке справа – молодой мужчина, в клетке слева – парень его возраста, в клетке напротив лежит, задыхаясь, тощий подросток, совсем еще мальчик, наверное, и в среднюю школу даже не пошел. И везде, везде, где можно было видеть, в павильоне в клетках – мужчины, юноши, дети. Они все худые, гибкие и красивые. Все смотрят на него и дышат с посвистом, с хрипом, с болью.

– Я не любитель отрывать рукава[23], – сказал Алексу сосед. – Просто не было другого способа заставить тебя увидеть и замолчать.

– Так мы тут все – лисы? – спросил Ши.

– И, может быть, даже все – твои родственники, – ответил сосед. – Все лисы – родственники друг другу. Только сейчас это не помогает.

Алекс ничего не понял, и, оробев, замолчал.

– Полукровка предпочитает водиться с собаками, а не с семьей, – подтвердил мужчина слева. – Он сам слабый-слабый, но обыграл в го каждого из нас, и теперь наши жемчужины вот-вот станут фишками на его игральной доске.

– Братец, не путай его, – попросил парень. – Этот младший, кажется, совсем не знал, что мы существуем. Откуда ты, из какой семьи?

Ши набрался смелости и назвал фамилию отца.

– Северянин! Ши из Хэйлунцзян. Тогда хоть тебе здесь холодно не будет, маленький братец, – со всех сторон загалдели соседи.

Алексу показалось, что говорят они снисходительно.

– Вот почему мы тебя не сразу поняли. Вот почему ты иначе пахнешь!

– Не галдите, как бабы, – прохрипел вдруг полуживой мальчишка. – Он странно пахнет, потому что не облит куриной мочой, как все вы.

– Точно, – подтвердил поцеловавший Алекса сосед. – Я тоже это почувствовал. Его вывернули другим способом. Тебя заставили съесть сырую печень? – спросил он насупленного Ши.

Тот кивнул.

Все вокруг возликовали. Со стороны, наверное, казалось, что лисы в клетках взбесились.

– Превращайся обратно и выпусти всех нас, братишка с севера! – неслось со всех сторон.

Алекс ушел в дальний угол клетки.

Он уперся головой в решетку. Он закрыл глаза. Он представил, как распутываются петли проволоки на его двери. И на двери соседа, лизнувшего его в нос. И на двери умирающего мальчишки.

Все вокруг замерли. Все вокруг превратились в единый вздох, в единый хриплый свист. Все желтые глаза усталых, грязных, измученных зверей, все прекрасные глаза самых красивых мужчин, каких можно видеть только в кино и рекламе, все устремились на несчастного Алекса Ши.

Северянин Ши еще никогда в жизни не боялся потерять лицо[24] перед таким большим количеством родственников и незнакомцев.

Глава 5

А как тут не потерять лицо, если уже начинаешь путаться в том, кто ты в данный момент?!

Саша Кислицкая согласилась на эту авантюру с подменой по глубоко личной причине, и дело не в желании свалить, доказать, пожить в Китае, зацепиться, устроиться или мир посмотреть. У себя в съемной квартире, держа в руках конверт, проклеенный внутри пупырчатой пленкой – «дедушкой» поп-ита, – она отдавала себе отчет в том, что в конверте – конец ее детской ране и травме. Но, возможно, и начало взрослой.

Пальцы тянулись лопать пупырки, а в животе все сжималось от волнения. Потому она отложила конверт и третий день не могла решиться его вскрыть, прочитать, посмотреть содержимое. От лопнутых пупырок пакет худел день ото дня, но оставался невскрытым.

– Ты, Кислицкая, оказывается, девица тонкой душевной организации, а Китай – он для тех, кто попроще, знаешь ли, – сказала как-то Васильева, когда они после шопинга на торговой улице упали на пластиковые стулья в какой-то чифаньке[25].

В каждом китайском городе есть такая улица, где главное занятие – торговля, а главный признак – пешеходная зона. Если такой улицы нет, то вы не в городе, а в деревне. А Харбин – город, хоть и не очень большой по меркам Поднебесной.

Тонкая душевная организация Саши проявлялась первое время регулярно и почти во всем. Например, когда ее шокировали псевдоевропейские здания и почти сталинский ампир, в котором внутри могло оказаться что угодно. Кажется, в таком замке быть банку или госучреждению, а там баня в пять этажей или все же банк, но лук на мраморных ступеньках сушится. А что, почему бы место не задействовать?! Дорого-богато снаружи, даобао[26] внутри. И постоянное смешение несмешиваемого: старые и новые дома, центральная площадь города и трусы́ на веревочке в углу этой площади. Туристические автобусы с тонированными стеклами и моторикши на одной дороге – и все друг другу гудят! Музей в здании типа «русский терем» и куча угля для котельной – вот тут же, в двух метрах у входа. Огромная тарелка еды – и всего за десять юаней. Технопарк и дети с голой попой. Нищий просит милостыню, но переводом по QR-коду на смартфон[27]. Смартфон у него ко лбу привязан бурым шнурком. Девчонки в невероятно коротких шортах и в капроновых носках под босоножками при этом. Худые парни и коренастые женщины.

А табачный дым! Ей поначалу казалось, что харбинцы сигареты не курят, а едят – так запах преследовал!

И негде проявить свое знание древней китайской культуры – хайтек везде! Ну, разве что смотреть псевдоисторические сериалы, на которые подсели полмира и почти все молодые китаянки. Кислицкую, однако, эти героические и магические битвы раздражали. Ей было не до проблем посторонних длинноволосых красавчиков в летящих одеждах. Самой бы не сбиться, кто она сейчас – Саша Кислицкая, зубрилка из России, или Алекс Ши, харбинский раздолбай. Ей однажды сказали, когда она была «Алексом», что он даже называть себя друзьям велел не по-китайски, а на европейский манер – Алекс Ши, сначала «белое» имя, потом родовая фамилия. Ну пижон же!

…Приехала она поездом, ранним утром, когда харбинское солнце еще не жарило, а только освещало. Поездом, потому что так дешевле. Остальные наверняка летели самолетом. Да и какое ей дело до остальных? Она не загрустит по ним, даже если не увидит их больше совсем. Так Кислицкая себя уверяла в тот момент.

Улицы и здания еще не раскалились, а в тени даже было прохладно. Когда толпа вывалилась – иначе не скажешь – из вагона, который привез Сашу в почти русский город, поднявшийся из небольшого китайского поселения на шпалах русской КВЖД[28] до уровня главного города северной провинции, как ей говорила «Википедия», девушка отчетливо ощутила, что никому здесь не нужна. Острое чувство одиночества пронзило ее вот прямо на перроне. Все недавние попутчики разбежались, и только она стояла с небольшим фиолетовым чемоданом, в мешковатых джинсах-бойфрендах и футболке «оверсайз» с иероглифом «песня» на всю спину. Щипаная челка лезла в глаза, и хотелось ее заколоть, но будет ли это по-мужски? И кем ей быть сейчас, когда никто не видит: собой или сыном деда Ши Тяна? И точно ли никто не видит? А почему тогда мурашки по спине?

Саша озиралась, тайно надеясь и боясь при этом, что кто-нибудь да встретит, но все вокруг смотрели сквозь нее, рассыпаясь горохом по тысячам своих дорог. Кислицкая вздохнула и достала смартфон: надо же было знать, как добраться до университета, – до конца означенного срока прибытия студентов оставался еще день.

Сюрприз! Здесь не работали гугл-карты! И яндекс-карты. И 2ГИС. Карты, закачанные заранее, видимо, тоже пока не проснулись – залагали. А на Сашу уже посматривал дорожный полицейский, прохаживающийся по перрону.

Собрав волю в кулак, Кислицкая, сверкая серьгой, двинулась просто вперед. Ей пришлось пройти через систему подземных и надземных переходов, через рамку металлоискателя, мимо полицейских, которые могли бы проверить билет, но не проверили. Она шла по узким проходам, образованным специальными металлическими ограждениями, как цирковой тигр, и наконец выбралась из здания вокзала на привокзальную площадь. Тут стояло очень много частных автомобилей и автобусов для туристов и делегаций. Ее на площади никто не встречал, разумеется. Но такси подвернулось прямо через сто шагов. «И не прошла я и половину ли[29]», – подумала Саша.

– Северный Лесной университет, – сказала она в открытое окно зелено-белого автомобиля[30].

Отделенный от пассажирских кресел прозрачной пластиковой стеной с круглыми мелкими дырками в районе лица, водитель даже не дернулся помогать ей с чемоданом и не стал расспрашивать вообще ни о чем. Саша сделала вывод, что девушки водитель в ней не разглядел. Это был первый такой случай. И все бы ничего, но странно как-то. Она ж даже не старалась! И голос не меняла.

Она даже мысленно еще в поезде приготовила ответы на вопросы, не уйгурка ли она и что она тут делает, а не спросили.

Ехали долго. Тогда-то Саша впервые и увидела эти контрасты Харбина. Заселенные кварталы и брошенные застройки, одноэтажные бетонные домики-кубики и недостроенный хайтек, дорожные развязки, похожие на улиток, и уличные фигуры из живых растений. Город захватил ее, а потом утомил – ехали больше часа. И когда уже она вытаскивала чемодан из багажника, водитель сказал:

– Я так и не понял, кто ты – парень или барышня.

– Я учусь в университете, – неожиданно для самой себя ответила Кислицкая. – Остальное неважно.

– Не поймешь вас, молодых, – засмеялся таксист.

И Саша увидела, что сам водитель уже немолод и словно вся его когда-то невеселая деревенская жизнь пропечаталась в его морщинках, как и многолетняя радость от того, что теперь он – горожанин. Она не захотела читать дальше. Своих загадок ей еще отгадывать и отгадывать, и, ссутулившись, стараясь идти вразвалку, насколько возможно, Кислицкая поволокла чемодан к самому большому корпусу, который увидела.

Но это был не деканат, как оказалось, а общежитие. Из огня да в полымя!

Глава 6

Негласное правило образования в Северном Китае: чем лучше университет обучает, тем хуже условия в общежитии для студентов. Студент должен все силы прилагать к обучению и вовремя вносить плату, а остальное в жизни студента университет не волнует. Ну, кроме платы за обучение.

Хороший университет с высоким баллом в государственном рейтинге не нуждается в том, чтобы заманивать к себе абитуриентов – они и так будут счастливы учиться в столь престижном заведении. Это новый неизвестный вуз повесит объявление на воротах и на сайте: «Мы заботимся о вашем ребенке. Посмотрите, где он будет жить!» Однодневка заманивает чем может. Какой там будет диплом у изнеженного теплыми комнатами и мягкими подушками сыночка?!

Минимальные приемлемые условия для проживания и питания у студента должны быть, но остальное в университете предназначено для обучения. У вас еще есть силы на вылазки в город? Значит, вы учитесь недостаточно прилежно! Станете аспирантами – условия проживания будут лучше, а сможете пробиться в преподаватели – будем рассматривать ваши пожелания. А пока – марш на занятия! Самые старательные, занимайте место за первыми партами!

Вот это было для русских студентов дико и неприемлемо. Дико и неприемлемо! Стоило лететь в загадочный Китай, чтоб не вылезать из-под глыб науки?! Привыкшие к студенческой вольнице девушки не разделяли рвения китайских однокурсниц вставать в шесть утра, чтобы занять место поближе к преподавателю, а парни больше были настроены заводить знакомства, а работы сдавать по хорошо уже отработанному на родине принципу «Халява, залетай!».

Парням было тяжелее, чем девушкам: халява в Китае не летает. Девушкам в Китае было тяжелее, чем в России: в китайском языке нет понятия рода, а значит, и скидку на слабый пол в учебе никто не сделает.

Ну ладно, раз вы лаоваи, то вам будет чуть полегче, но не слишком.

Но на самом деле это «чуть полегче» еще надо было умудриться почувствовать. И понять, что на самом деле в университете сделано все, чтобы студенту и не нужно было выходить за ограждения кампуса.

Лаборатории – здесь, столовая – здесь, спортплощадки – здесь, два часа поспать после обеда – здесь. Культурная программа? Организовывайте здесь. Посмотреть город? А зачем? Харбин большой, ехать далеко, много времени терять на дорогу. Есть же интернет. Тоска по русской кухне? Хм, купи продукты в ларьке, который тоже здесь, и приготовь.

Кислицкая много слышала о китайских общежитиях, но вряд ли ее испугал бы бытовой вопрос. Больше всего ее пугала путаница, в какой корпус ей идти – к товарищам студентам или к товарищам студенткам. Потому что ее фамилия была и там, и там: грантовую поддержку студентке Александре Кислицкой в виде оплаты за проживание оказывало Народное правительство; общежитие студенту Государственного Лесного университета Алексу Ши оплатили родители на год вперед. И пластиковых карточек для прохода в столовую было две, и пропусков на территорию – тоже два.

Она закрыла глаза и представила: жить в одной комнате с полноватым юношей Чжао, сидящим в наушниках за монитором 20 часов из 24: когда не спит, он учится или играет онлайн. Запахи специй и тела, разбросанные вещи, громкие крики во время удачного хода и расспросы, откуда студент Ши, кто его родители, сколько зарабатывают и знает ли он, куда пойдет работать после учебы. А потом еще совместный поход в КТV[31] и много курить.

Представила – не понравилось.

Представила, что она в комнате с крепконогой девицей Чжао, которая красится как богиня и парни терпят ее выходки на свиданиях, а каждый обычный день богиня ходит в пластиковых тапках и безразмерной футболке и мусор не каждый день выносит – ей он не жмет. И совместные «себяшки» типа «Я с иностранной подругой».

Представила – тоже не особо понравилось, но хоть не нужно прятать тампоны, когда придет время. И, выпрямив спину, Саша направила свои стопы стандартного 36-го размера в сторону девичьих покоев.

И тут ее настигли!

Удар по спине, удар по плечу, и Кислицкая вскрикнула, едва удержавшись на ногах.

– Ши, братишка! Ты только вернулся и уже сразу к девчонкам в общежитие! Где был, бродяга? Рассказывай! Какой ты тощий стал! Я чуть руку не отбил об тебя!

Саша обернулась: с дружескими оплеухами лез какой-то совершенно незнакомый полноватый китайчик, круглолицый и коротко стриженный. Консервативно одетый – жара, а он в рубашке и брюках! Это его старило. Хотя как может старить что-то, когда тебе около двадцати и ты из азиатов?!