Переписка. Письма митрополита Анастасия И.С. Шмелеву

Ну, завтра Лазарева суббота. Погружаюсь во Страстную с ее величайшими мистериями. О, если бы досуг был для свободного созерцания! А то ведь и сам страдаю от запущенных дел, и кругом суета сует!

Но дай Господи все-таки и вам, и мне поговеть и освежиться духом.

Здоровья Вам и Ольге Александровне. Ваш А. Карташев

20. IV. 35.

Дорогой Антон Владимирович,

Чудесное Ваше «Слово», – про-пели, можно сказать!

Дой‐дё-от, – во всех смыслах. Низко кланяется Вам Редакционная комиссия «Дня инвалида»272.

И меня зело обрадовала статья-ода Ивана Александровича. Про-пел! Бунин высказал мне, наедине: «Поздравляю Вас, да, прекрасно Ильин… с нервом, глубоко черпанул, – с ду‐шой!» А кое-кому будет не по носу табачок, – всем блудящим, прохвостничающим, типа Федотова-да-нетотова (у-у – не выношу сию гаду – ящериную, в глаза не глядящую!), Белибердяева, Низкославцева, и всей нечисти, смердящей на русское имя, на русскую честь и славу. Содержанцы мировой «блудницы», – живая правда-с. Знаю, убедился-с. Это не «пошленький лево-интеллигентский террор» – как Вы отметили: внесу маленькую поправку: «подленький, злобненький, услужающий». Да сметет эту гниль-пыль Божия Гнева вихрь!

Желаю Вам полнейшего «погружения в Страстно́е с его величественными, глубочайшими мистериями». А мне еще необходимо написать IV-й очерк «Путей небесных» для пасхального №273, не поздней вторника, ибо одновременно печатаю и в «Сегодня». Вот. Но сейчас, пока иду к «вербам», уже 6 часов 20 минут. Собираемся поговеть (на курьерских, увы!) в Аньере. НЕ могу у о. Сергия Булгакова: что-то в нем костяное, темное, жжж…есткое, прости Господи. Но хоть один раз, а в Подворье слетаю, со среды должен бы быть свободен и – «погружаться» буду пробовать.

Сколько было работы! Хорошо – за terme внесено.

О Ваших словах о его статье «Православная Русь» («Лето Господне») напишу Ивану Александровичу274. Его адрес: Herrn Professor Dr. I. Ilyin, Sodener Str. 36-III, Berlin-Wilmersdorf.

Да, получил просьбу от одного молодого немецкого ученого275, при Königsberg Universität* – о справках биографических и др.: пишет диссертацию на докторскую степень, тема – «Иван Шмелев… и его творчество». Ну, материалов я ему да-ам, есть, много, особенно на немецком языке, – и статей, и лекций. Несравнимо с… французским. Сия (последняя) «лопата» легка, коротка, звонка, неёмка, – недостает. И все чаще спрашиваю себя: «в чем же… знаменитый гремучий (гремящий)… ге-ний?!» Само-гений? Привет Вам и куме сердечнейший от нас. Свидимся на Пасхе? Ваш Иван Богомольев.

[На полях:] Спасибо Вам и Павле Полиевктовне за посещение «вечера». О-чень ценю именно Ваше, с Павлой Полиевктовной, присутствие: чистые были. Впрочем, вовсе нечистых было, думаю, мало, разве только «бельма», и – секлетные.

1. VIII. 35.

Chez M-me Arnaud, La Pernière, C-ne dʹAllemont, Isère

Милые! И мы тоже у M-me. Рай. Льды, солнце, тишина… и муравья слыхать. Глушь. У ручья. Как робинзоны (не «с», нет!). Громадная квартира, около фермы. Езжу за провизией на вело. До ближайшего поселка – 2 километра. Мед, молоко (70 сантимов литр). Яйца красной курицы – 3-50 дюжина. Жизнь на 40% дешевле. Сосны, скалы, форели, земляника, черника, малина. Вдали – Деникин и Крячко-друг, который нам и нашел. Выручила «Няня» – в скором времени «швейцарка-немка». Аванс. Пьем молоко и воздух. Лучшего не придумать. Ив с отцом в Сулаке. Целуем оба – в оба. Ваш Ив. Шмелев.

[На полях:] Антон Владимирович, напишите о современности, и я напишу, и будут потрясены!!

[Между строк:] Антон Владимирович, напишите чудесное письмо! Спасибо за поздравление. Когда именины?

3. IX. 1935.

3, r. Manin, Paris-XIX

Дорогой Иван Сергеевич!

Давно-давно – еще в Бандоле276 – я получил Ваше письмо! Но тогда ответить был не в силах. От солнца и морского купанья впал в гипнотическую расслабленность и лень и сознательно отдался им, чтобы использовать для здоровья краткий срок моего лета. Был «в пещи огненной» с 19 июля по 10 августа. 11-го утром мы были уже в сером Париже. И тут еще долго ленился под предлогом Nach-Kuhrʹa*.

Пришел от Пушкинского комитета277 запрос – ответить на проект издания неполного, куцего Пушкина. Только теперь вник в него, и вот посылаю Вам копию моего мнения. Я возражаю против такого «недоуменного» типа издания278. Либо все (привычное), либо ничего. Может быть, в этой выборке из Пушкина и есть что-то ученое, хитроумное. Но публике никогда не постичь его. Результат будет только скандальный. Надо эти умности-глупости оставить. Гораздо умнее – просто не издавать Пушкина, а издать что-нибудь о Пушкине. Ну, словом, вот мое мнение.

А делаю это я потому, что меня М.М. Федоров насильно втянул в члены Пушкинского комитета279. Я убедил его не совать меня в первоначальный состав, чтобы не отпугнуть «святых» – Милюкова, Авксентьева и пр. Но потом, при расширении, он без спроса втолкнул меня. Чтобы подчеркнуть мою номинальность, я ни разу не являлся на собрания и так и хотел остаться мертвой душой до конца. Но страх ответственности за нелепый проект вынуждает подать голос, чтобы добиться пересмотра гофмановского проекта. Посылаю копию и Бунину. Думаю, что Вы – писатели – можете легко вызвать пересмотр плана.

Думаем, что вы еще на лоне природы. Укрепляйтесь, бодрейте, пишите.

Мы уже впрягаемся в зиму. Сегодня возвратится к нам пансионер-англичанин. Павла Полиевктовна будет зарабатывать гроши на нем. Забот и суеты много. Это будет до конца октября, когда он женится и будет жить своей квартирой. Павла Полиевктовна подлечила свою кожу (ожоги) солнцем. Помогло. Немного получше. Вообще пока бодры. Что-то будет осенью и зимой. Почва вулканическая. Гражданская война опасна нам в первую голову. А русские струпья по-прежнему смердят. Под видом благочестия и для обмана толпы куется низкая-пренизкая интрижка, окутанная святыми словами «собор». Пущено в ход и самолюбие «славянского папы» – патриарха Варнавы280. Ни атома христианского. Все от политической злобы, от ничтожных самолюбьишек, от элементарной шкурности. А простой народ обморочен: «творится великое дело церковного единения»… Вот за эти христианские подлоги многогрешная Русь и сидит под жидьем. Новая церковная смута приближается.

От Павлы Полиевктовны и меня низкий поклон вам обоим с Ольгой Александровной. Целую А. Карташев

9. IX. 1935.

La Pernière, C-ne dʹAllemont (Isère)

Дорогой Антон Владимирович,

Простите – и Вы, дорогая кумушка, простите, ради Бога!

– так и не вспомнили дни Ангела Вашего. Всем сердцем – всегда! – желаем и желали Вам здоровья и благоденствия. А вот, забита голова суетой дней трудных. Рад был получить письмо Ваше: всегда Ваши письма облегчение, будто с близким, задушевным, со своим – побеседовал. Прочитал… – ма‐ло, ма‐ло… – «дайте мне атмосферы!» Все письма Ваши сохраняю: они – даже «не по случаю» – всегда полны, – чем-то близким полны мне, – славной русской умной «эпистолярной» простотой и значительностью. Сколько раз думал: проклятие наше, без России! Да, как бы Вы там развернулись, размахнулись!.. Как бы в душах копну́ли-всколыхнули… добрались бы до «зернышка»… – и какие бы весомые потянулись ростки!.. А здесь, «на камени»…

Все, что заявляете об «оскопленном» Пушкине, – истина, подписуюсь всеми конечностями и плюю в измышленного препараторами от литературщины – Гофманами и Худосеичами. Это – провокация какая-то. Я был против издания: я был за издание книги – о Пушкине… Собраний сочинений – сколько угодно. Надо тащить к нему! А тут – даже и над Пушкиным издевка! Для себя пусть хоть от всего Пушкина оставят один носовой платок и утирают им себе что угодно, – для стада одичалого надо показать дорогу к Пушкину и сказать, разжевать и в хайло ткнуть одно: что есть, зачем есть Пушкин, и почему мы чтим его – и должны чтить. Вот и все. И если сие вразумительно, Пушкина найдут, сыщут. А тут – опыт дурацки-типографский. Этим не отметишь Пушкина, а только опозоришь Зарубежье: были бы капиталы, а издать-то всякий «Шарапов» может. А тут еще – Пушкин из зарубежного паноптикума. Ко всем чертям-с! Я напишу им – в дополнение к Вашему посеканию. Жаль, нет здесь со мной собрания сочинений Пушкина.

В мире стряпуны мира, – «вегетарианцы» – кажется, готовят кровавый ростбиф своим стадам. Любопытно, кто кого? Сейчас проба и гг. диктаторам, и гг. демократам (!), а демагоги постараются погреть руки. В итоге наживутся (всячески) «не‐арийцы» и проч. спекулянты. Может быть, приближается развязка «узла» – разрубка.

Я не понимаю, почему готовящийся «Собор» – низкая интрижка? почему – подлоги? почему – «новая смута»? Далек от сего. Не верю в истину митр. Евлогия. Что это (?!): «здоровье не позволяет ехать»..? Так говорит – па-стырь?! «Пастырь добрый ду-шу свою полагает за овцы…» Что за дипломатия! Там пастыри – в цепях, а здесь еще могут и на воды ездить. Вообще – я предпочту «грубого и дикого» пастыря, но доброго. И ни в каком случае не «византийца» с примесью расшаркивания в сторону гг. «демократов». А Евлогий все на канате танцует, с грацией бегемота. Жалаем быть авропейцами. И уж слишком – меду и елея. Мне приятней Антоний (помоложе бы). Хотя тоже… из лукавых царедворцев.

Живется ту-го. Сербы другой месяц не дают поддержки (чек не пришел!), и нет оповещений, что поддержки не будет. Тогда – ко-нец, ибо все и везде в обрез. Меня еще «щастлывые швыцары» выручили – издают «Няню», и я на 3 месяца (был) обеспечен. Ну, да нужда не страшна, с молочка можно и на квасок перейти. Здоровье – мое – ничего, ем шире. Ольга Александровна малость отдохнула, но – задыхается при ходьбе. Вертаемся через 2 недели – 3. Целуем. Ваш Ив. Шмелев.

22. III. 36.

Boulogne/Seine

Дорогой Антон Владимирович,

По Вашу светлую душу: 1) для ежегодного № «Русского инвалида», к 15 апреля, сколько могёте, хоть 50 строк, – огненное слово Ваше, для сонных душ, – или что Бог пошлет, все у Вас будет на Ѣ. Положение трудное и – «трубное». Не мо-жем не поддержать. Поручил мне Союз просить. Прошу. Весь задерган «воззваниями», сверх головы работы, ча-са нет дыхнуть, а надо. Ибо – как любили возглашать сицилисты: «бьет 12-й час»281. Сейчас у нас без 10 минут 12. Ваше «слово» да будет – как бы говенье. Господь заплатит. Можете и выиграть. Считаю полезной цыфирь 37. Но не найду. Нашел – увы – 73. Посылать по адресу генерала Кальницкого – на 3, rue Adolphe Chérioux, Issy-les-Moulineaux, Seine, Union и т.д. Про-жги-те! Все дают (дадут-ли?!). Вижу – во всем – самое важное за эти 15 лет. Бу‐ди, бу-ди!.. Обнимаю Вас и целую руку кумушке. Дни мчатся, за работой ничего не вижу. Кланяемся вкупе. Ваш Ив. Шмелев-безотдышный.

1. IV. 36.

[Париж]

Дорогой Антон Владимирович,

Жестко было узнать, что Вы не можете даже 50 строк дать инвалидам. От этого страдает сбор с газеты. Отнимаете у них лишнюю возможность собрать больше. Говорите о делах и проч. Ко-му говорите?! Я ведь, сам пишущий – и знаю, что при доброй воле можно сделать! А Вы, всегда загорающийся, вдохновенно пишущий и говорящий, можете – сказать! – Для Павлы Полиевктовны, видя за ней – сотни внимающих, – по любому вопросу. Все присылают!! Все нашли ¼ часа. Не постыдитесь! У Вас десятки «христов». Вытяните за кончик – и набежит. Представьте себе, что приехал Высокопреосвященнейший, и Вас вызвали на амвон, срочно! Разве не скажете?! Не поверю. Жду, с верой. Привет и благословение Вам! Низкий поклон Павле Полиевктовне. Ваш Ив. Шмелев, член Редакционной комиссии «Русского инвалида».

24. VI. 1936 г. Среда.

Дорогой Иван Сергеевич!

Сострадаю Вам весь этот страшный день. Обыкновенно молчу. Что может смертный сказать смертному? Рука Господня – и над всеми та же. Терпи, и притом ты один: никто не помощник. Потому в эти минуты стыдно пред пораженным Господом, что ты еще пока пощажен, а он – другой – в этой жгучей муке, и один без твоей помощи переносит ее, а ты – ничем не правее, ничем не оправданнее, а вот пока физически «счастлив»; пока, хотя знаешь, что твой «мене, текел, парес» уже начертан к твоему сроку.

Помучился молчанием, и чувствую, что «не могу молчать». Так ужасны эти часы для Вас в своем жилище… Господи помоги! Господи утешь, пошли забвение хоть сна…

В Ольге Александровне схоронили что-то свое родное, русское, материнское, сестринское282. Обрывается наша жизнь, темнеет вечер нашего поколения. Все кругом были постаревшие, обреченные…

Уезжайте скорее в Ригу, облегчить себе этой переменой муку этих нестерпимых первых дней.

Знайте, что мы молимся с Вами и за Вас, чтобы стало полегче. И Бог как-то посылает уповающим на Него.

Обнимаем Вас. Ваши А. и П. Карташевы

3. VII. 36.

Boulogne/Seine

Добрые друзья мои Павла Полиевктовна, Антон Владимирович,

Письмо Ваше, сердечное, мудрое, родное, – такое искреннее! – тронуло душу лаской, хоть теперь все бессильно согреть, утешить. Спасибо Вам, милые наши, – и от Олечки, и от меня. Олечка все со мной, – и бу-дет. Ни-куда я сейчас не могу уехать, не хочу. Я, было, послал хозяину отказ от квартиры (3- го дня), а сегодня проснулся – и понял, что я не могу уехать, переменить хоть в чем-нибудь жизнь мою: все будет так, как было при ней, – все вещи, все – связанное с нею. Буду доживать. Как-то – не знаю, как, – буду заканчивать. Ив со мной, пока, до отъезда к отцу. Он о-чень хорош, он – достойный, ее любимец, теперь – и мой. Он трогателен, нежен. Таким его сделала Олечка, любовью сделала. Он все делает для меня. Мы были на могилке после погребения – в пятницу, в воскресенье и во вторник (в 9-й день). Я всем распорядился. Но пожечь там, как мне предлагали, не мог, – наше жилище, наши комнаты, вещи, туфельки ее, все трудовое ее, все, что с ней связано, до клубка ниток, – меня зовет, связывает, как святое. Сама она – святая. И как хорошо: на 9-й день читался апостол к Римлянам XIV глава стихи 9–18, но к ним надо добавить, для разумения, и 7–8 стихи. Тут ответ на извечный вопрос, – ныне мой вопрос. И хорошо отметил это о. Лев Липеровский283, служивший панихиду. Он – его слова – не знал Олечку, но… служа, чувствовал радостную легкость, как бы свет в душе. Подобное, как и обратное, знают священнослужители… У ее могилки – мне легко, и будто закрывается боль. Меня многие-многие навещают. Это облегчает. Я теперь, увы, не плачу. Не вдумываюсь: несу ее в сердце. Со мной она, при мне, во мне. Я слышу. Но, странно, не вижу ее во сне. Это, должно быть, пока.

Вот подите: «левые» оказались трогательны. М. Вишняк плакал, да… а что, кто я для него и – она, Оля моя?! И так всё. А вот… но не хочу писать. Если меня любят – за нее любят. Я недостоин ее. Это я знаю. Теплятся лампадки. Ее – наша – комната, – тиха, прикрыта. Мы с Ивом приходим туда на ночь. Он в 1-ю же ночь сказал: позволь мне, дядя Ваня, спать на ее постели. Мы сняли покровы, и он спит на ее матрасике. А ее – в изголовье у меня, все. Навестите. Завтра 4-го я поеду туда, заупокойная обедня. Напишите, чтобы я был дома. Ваш Ив. Шмелев. Обнимаю, милые.

[На полях:] Знаю, что это Чекунов усыпил ее сердце пантопоном. Он оставил ее на 2 чч. и явился, когда – конец. Она не выносила наркотик, а я не знал – забыл! – что это морфин. Сердце удавит.284

А Серов только поговаривал, и ни разу не предупредил меня, что болезнь серьезна. Она терпела, а меня пожирала моя работа. Знай я все – я увез бы ее в санаторий, я все отдал бы за нее. Воля Божия? А – нам-то? Безволие?!

Как мне хотелось бы поговорить с Вами!

21. VII. (8. VII. – Казанская) 1936.

Lavandou (Var), 21, Av. Hyppolite Adam.

Дорогой Иван Сергеевич!

Не вините за долгое молчание. Не от беспамятства, а от кавардака внешней жизни. Ваше потрясение совпало с моим, а потом и Павлы Полиевктовны, отъездом из Парижа. А сроки диктовались необходимостью. Я уехал утром 1 июля, а через неделю за мной и Павла Полиевктовна. Ездил я для курсика лекций в Rives (Isère)285 в Христианское трудовое движение. Заработок и оплаченный билет открывали возможность осуществить вакационную поездку, которая иначе почти не удавалась. Так я и скомбинировал, и в Париж уже не возвращался, хотя меня ждали там на епархиальный съезд, а «Последние новости» поместили даже в число участников похорон о. И. Смирнова. Трудно здесь, при наших грошах и при нашем бегстве от русских муравейников, устраиваться. Живем своим хозяйством, со спиртовкой. Юг ослепляет, оглушает и отнимает всякую возможность работать. Очень трудно взяться за перо. К 10 августа, даст Бог, будем дома.

О Вас вспоминаем и вздыхаем часто-часто. Это саднящее соболезнование. Когда не отдал ему дани (всецелым страданием, слезами) – оно долго длится и все вновь обжигает. Вы – нормально перестрадали и «утолились» скорбью. Народ говорит: к 20-му дню полегчает, а после 40-го и совсем легко станет: душа устроится. Это так и выходит и по вере церковной, и по психологическому опыту. Ив, конечно, дитя Ольги Александровны, и с ним Вам бремя легче. Но как Вам теперь жить в бытовом смысле? Одному держать порядок в квартире – это задача непосильная. Ведь это создавалось трудовой ношей Ольги Александровны. Без нее это немыслимо. Ума не приложишь, и без живой беседы лицом к лицу ничего не осмыслишь…

А Вы и не должны видеть Ольгу Александровну во сне. Во сне воскресают забытые, подавленные другими дневными интересами предметы. Все же, чем душа полна, обычно не снится. Но снится тон состояния души и на его фоне совсем иные, далекие от злобы дня образы.

В эту пятницу день Ангела Ольги Александровны. Будете творить память. И мы сердцем с Вами. Увы, пространство разделяет. Только тяжкий опыт любви и смерти дает непосредственное, осязательное знание, что «Бог смерти не сотворил», что «Он не есть Бог мертвых, но Бог живых, ибо у Него все – живы». Реальность инобытия только в таком живом страдании ясна, как Божий день. И праведность, и святость так же ясны в любви и смерти. Будни жизни застилают нам духовное зрение.

Целуем Вас, обнимаем и жаждем лицезреть. Ваши – А. и П. Карташевы

9/22 сентября 1936.

Pulkveža Brieža iela, 4, dzīvoklis 2, bei K. Klimovs(мне, до 3 октября), Riga, Latvija (Lethovie)

Милые друзья, Павла Полиевктовна и Антон Владимирович,

Не писал Вам – был и подавлен, и замотан, и мотался, и болел, – и теперь – всегда, непрестанно, – в тоске и пустоте, несмотря на вереницы людей, которым до меня дело. Горе мое, тоска, подавленность не могут облегчиться, невзирая на «40-е дни», как Вы писали. Тысяча 40-х дней может пройти – не будет – и не должно быть мне утешения, ослабы. Несу, и должен нести: вся моя жизнь полна была – о, теперь вижу – ЕЮ, и только ею, моей вечной Олей. Она – единственная, неповторяемая. Ныне не жизнь и не житие, а выживание, как чудо естества. Свидимся – много есть, что рассказать. Видел родные края, прикоснулся к народу моему, и сколько же поднялось и с болью, и с грустью, и с больной радостью – светом-отсветом! Был в Печерах, в Изборске, в Малах, – в старых стенах крепостей и монастырей, видел Псков в луче солнца из туч, у грани стоял и – видел…!!!286 И в бане, и в трактирах, и в деревнях, и под рябинами, и на ярмарках, и на извозчиках трясся, и сигов ел, и грибы собирал, и русскую щучку поймал, и с мужиками говорил, и пьяного батю видел, и руки мы трясли друг другу. И старые заборы видал, и дворики, и травку мял, и у староверов прохлаждался, и чего-чего не повидал. Здесь у меня – все – читатели, – не ожидал! И какие читатели! – до отдачи себя – читатели. Какие девушки (откуда?! и – почему такие уцелели?!), и молодежь трогательна, вся. 30-го читаю в Зале Черноголовых – за-ал!!287 26 – в гимназии*. Много приемов, приветствий. Не ожидал такой популярности, любви. Старообрядцы-беспоповцы называют – своим, родным. Старенький попик собора – трогательно! – справлялся, когда выйдут… «Пу-ти небесные»? «Богомолье» и «Лето Господне» – свои книги. Спрос всюду, в библиотеках – не достать. Латыши удивительно внимательны. На авто проехал до 1000 километров. По железной дороге – бесплатный проезд и в Латвии, и в Эстонии. Зовут в Литву – нет сил. Отказался от Дерпта, Ревеля, Либавы. Читал в Печерах. Был в Режице (Резекне) на выставке, был в русском поместье288. Весь – выпит, вымотан. И всегда – в горе моем. И что я буду делать теперь в Париже? Одно знаю: если бы были вместе с Олечкой – перебрались бы сюда – до конца. Но теперь – не отойду от святого места, моей могилки. 3-го, думаю – в Берлин, может быть, буду там читать289, и к 12–15 – Париж. Но что-то будет?! Известите сюда, до 3-го (письма приходят на 3-й день), чего ждать. По газетам и отрывкам писем – тучи сгущаются. Я мог бы и переждать, но не хочу, не в силах, – тоска по могилке. Все равно.

Вы – четки, дорогой Антон Владимирович. Какие Ваши выводы? Хотя это трудные вопросы. Что с «Возрождением»? Что с трудящимися нашими мучениками? Хуже, да? И жизнь дорожает, да?

Сейчас за мной заедут, чтобы вести на собрание (старообрядческое) ревнителей русской старины. Буду слушать старое пение, смотреть древности. Ни дня, ни часа, чтобы не звонили, не звали. Чудесна Двина (Да́угава ныне). Красива, мила, близка мне – Рига. Я у друзей-читателей – в холе, в любви. До чего трогательно! Как бы я был безгранично счастлив, если бы Олечка была со мной, живая. Она – знаю – со мной. Она всегда в мыслях. И как вдруг схватит тоска, дух захватывает, – нечем дышать, жить. Скорей бы конец! Туда, к ней, – или – в небытие! Было – и перестало быть.

Милые, напишите. Антон Владимирович, Павла Полиевктовна, Вы меня не забыли? Вы забыли… Мы так и не встретились с… 24 июня! Может быть, вспомните?.. Ивик меня не забывает. Целую. Ив. Шмелев.

12/25 сентб. 1936.

Париж, 8 ч. вечера

Дорогой Иван Сергеевич!

Рады были получить от Вас весточку. Только сию минуту. Все время помнили о «похищении из среды живых» Ольги Александровны. Как рана ноет воспоминание и – сочувствие Вашей боли. Вернулись мы в Париж после 10 августа, и я срочно принялся писать к 20 августа доклад на богословский конгресс (запоздал) – и незаметно промелькнули дней 10, а когда Павла Полиевктовна поехала к Вам на разведку, узнала только от консьержей, что Вы уехали в Ригу. И больше ни от кого, ничего. Мы ведь сидим дома – нынче не разгуляешься. Все скромно, но упорно дорожает, а наши получки все сжимаются… Во французском правительстве большая паника. Большевицкая демагогия приносит свои плоды. И золотой франк, и бюджет, и валюта – все летит к черту, которому поклонились. Сегодня уже официально заговорили о девальвации. Значит, цены вскочат якобы «номинально», но для нас – это будет горькая реальность. И как фон – напряженное беспокойство, мука ожидания все худшего… Вот если испанцы победят (дай им Бог!) «марксистов», то тут подожмут хвосты. Англия уже готова к этому290, а Франция все еще слепа291. Кстати, как будто и Сталин издыхает292. С концом его лопнет эта цепь, перемены заскачут галопом. Чего доброго, и без войны потрясется советская держава. В наших интуициях о сердце и душе России очень поддерживают Солоневичи293. Их газета читается всеми жадно. Яснее верится, что кошмар наносный, искусственный, что русские опять будут русскими, хотя сейчас холопство, лживость, пассивность и обезличение – увы! – реальны и, так сказать, «искренны».

«Возрождение» пока героически тянется сотрудниками. Говорят, Гукасов не отказывается от обещаний, что, «может быть», он еще и возобновит газету294. Но трезвые люди не верят. Вообще это «безгазетие» и «беспечатие» есть новая ступенька ослабения эмиграции. А тут наши балаганщики и репетиловы (из «Возрождения» и РЦО295) затеяли «общенациональное» чествование (5 октября) генерала Миллера по случаю 50-летия его службы в офицерских чинах!.. В ту минуту, когда бездарная канцелярская мертвечина в Русском воинском союзе докатилась до того, что Миллер «исключил из РОВС΄а Туркула и Фока»296, а с ними ушли все члены их кружка (Лукаш и др.). Около Миллера осталась только его канцелярия. И в эту минуту – чествование! Какое унижение серьёзности и трагичности белого движения! Вот Вам мерка политического разума русского Парижа! На радость и самооправдание и милюковским евреям, и федотовым с бердяевыми, и младо-россам, и возвращенцам. Так глупить позволительно югославским губернаторам, дальневосточным фашистам, берлинским бермонтовцам297, американским мужикам, но – казалось бы – не Парижу. Вот до чего докатились.

Все-таки наша судьба жить здесь. Хотя Вы и среди Руси (и я очень рад за Вас), но, боюсь, что при длительной жизни может вскрыться и 3-е издание этой Руси, и ее покалеченность ее «меньшинственностью». А Франция – все равно чужая, и отсюда мы живем видением Руси №1. Мое ощущение: Франция все время ходит по краю гражданской войны298, но от нее ее спасает укрепление престижа Италии, Германии, Японии и – даст Бог – Испании299. Этот новый «Священный союз», этот «мировой жандарм» самым своим существованием уже предостерегает и спасает глупую Францию от левой гибели.

Уже левые министры – превратились в Керенских, и Л. Жуо300, и Даладье301, и Дельбос302 – все принялись за главноуговаривание своих ими же взбунтованных рабов – рабочих.

Торрез303 пропал где-то в Москве304. Растерялись.

Осенью блюмово правительство полетит, но гражданской войны не будет305. Шкура у французов изнеженная, избаловались. Испанский урок тоже своеобразно пугает французскую массу.

Желаю Вам еще и еще набраться впечатлений и не переутомиться.

А жить – страшно, но Бог дает силы!

Павла Полиевктовна опять усиливается в своей черной хозяйственной работе, чтобы как-то «по-людски» прожить новую безденежную зиму.

Храни Вас Бог от печали чрезмерной.

Целуем Вас. До свидания. А. и П. Карташевы