Переписка. Письма митрополита Анастасия И.С. Шмелеву

P.S. Утро 13/26, суббота. Канун Воздвижения. Вчера вечером, пиша о девальвации франка306, не думал, что она в эти самые часы решалась в совете министров. Сегодня опубликовано. Биржа закрыта; на понедельник созваны палаты…

24. II. 37.

Boulogne/Seine

Очень я пожалел, дорогие Павла Полиевктовна и Антон Владимирович, что не захватили Вы меня дома. Редко я выхожу на́ люди, а тут было трудно не пойти на доклад А.И. Деникина307: он мне прислал приглашение, а дня за два до собрания на rue Daru был у меня (мне надо было посоветоваться с ним относительно поездки в Прагу, куда меня зовут национальные группы сказать о Пушкине в свете национальных устремлений 308). Вернулся я в 7 ½ часа. А утром в понедельник консьержка принесла мне Ваш гостинчик. Сердечно благодарю. Увы, не довелось и гостинчика вкусить: мне заливное заказано под угрозой быстрого возврата болезни. Отдал – для Ивика. Вчера, случайно, забежала Юлия Александровна – сказать, что Ив в среду ко мне не придет. С ним случилось тяжелое и – неясное по последствиям. Его в клубе, где он завтракает (это дешевые обеды французской интеллигенции), когда он играл в пинг-понг и полез в щель в полу достать мячик, укусила (или оцарапала?) крыса. Крысу убили, Ив выдавил из царапины или прокуса (очень незначительная точка!) кровь, но Юлия Александровна и сама, и по совету какой-то докторши (и правильно!) сегодня должна была пойти с Ивом в Пастеровский институт. Может быть, нужны прививки против столбняка или – бешенства (ведь хоть и маленькая доля опасности, а все же необходимо обезопаситься).

Я и вчера чувствовал себя плохо, слабость и легкая ломота в ногах – и пропал всякий аппетит, – а сегодня проснулся больным. T0 – 37,6 утром и вечером, в 5 часов – но слабость, хотя нет насморка, пока. Не знаю – что. Один, наведывалась консьержка, – удел горький русского самоизгнанника, писателя. Перемогусь, Бог даст, – надо мне дела привести в порядок, все не успел, – или уж скорей бы за ней, моей светлой. Моя тоска все ширится, и все для меня – темней. Надо, очевидно, и это перенести. То ли переносил наш мальчик?! Один, в подвале чеки, больной… Господи, вера падает, все во мне рушится. Никогда так остро-больно не ставил неразрешимые вопросы! Ставлю – а вера зыбка́, страшно.

Доброго Вам здоровья, милые, будьте благополучны, а главное – цените каждое мгновение неубитой невозвратимой разлукой жизни. Все можно вытерпеть, а когда в сердце нож, да все пусто в тебе и вокруг, – вот это – сверх сил. Ваш Ив. Шмелев.

[Приписка:] В Прагу поехать – отказался309: душа не может, неможет.

22. IV. 1937.

Дорогой Иван Сергеевич!

Написал несколько строчек инвалидам. Но не могу найти их адреса. Не посетуйте, что шлю Вам. Может быть, при случае вместе со своим чем им перешлете.

Кончаем лекции. Входим в Страстную. Всякий раз, даже в тупеющей старости, молодею и углубляюсь душой под властью сладчайшей поэзии церкви.

Дай Бог здоровья. Ваш А. Карташев

P.S. Только что вышла книжка Бердяева: «Дух и реальность»310. В выводах ее может Вам и не понравится. Но, может быть, философские предпосылки ее о реальности духа и покажутся Вам полезными. У нас в библиотеке получена. Попрошу Бориса Ивановича311 для Вас задержать ее у себя на последнюю неделю.

Мне все эти «философии» давным-давно не нужны.

«Умри, Денис, – лучше не напишешь»312… чем система догматов церкви, именно как умнейший из всех ответов на запросы ума, сердца и жизни.

23. IV. 37.

Дорогой Антон Владимирович,

Как всегда у Вас, Ваши строки «Не забудем» – сто́ят ударнейшей из статей. Живая, бьющая правда, – это остается тревожащей защепой в сердце. Благодарю от имени «Русского инвалида». А сам я весь испит, должен был написать три рассказа (для жития) – и это мне горшее изо всего, надо писать – дописывать «Пути». Надо мно-го читать, а тут дерганья, поездка, и речи еще не составил. Весь в трудах, рвусь к книгам. Завтра в St. Geneviève, где буду и всенощную вербную – не знаю. Трогательно: добром поминают на Валааме313. Бог даст, помянут, как выйдет «Старый Валаам»314. Сим исправится задор юности – «На скалах Валаама»315. Убедился на 2-х чтениях – доходит до сердца. Привет куме и Вам. Ваш Ив. Шмелев.

[На полях:] Бердяева не принимаю, он не самодостаточен, а питается отраженным светом. Но, конечно, охотно воспользуюсь новым «сборничком». Пожалуйста, скажите Б. Ив.*

Если бы я жил близко от Подворья! Потщусь побывать на Страстной неделе.

25. 9. 37.

Villa «La Maraviglia», Chemin de Gorbio, Menton(Alpes Maritimes).

Дорогие, милые «гречаники», Антон Владимирович и Павла Полиевктовна, Добрался 12-го до Ментоны с Ивиком. Отослал его в La

Favière*, ибо здесь ему одиноко. 24-го он – в Париж. Живет с Серовыми. Жду визу в Италию. Поокреп. Дважды читал одним «церквам», ибо здесь «раскол». Хотела слушать меня великая княгиня Ксения Александровна316, была очень мила. Читательница! Леса́ читателей, замотали. Бегу в Levanto пока, к Амфитеатрову317, как получу визу. Что за удары на нас! И все – как ад, в мире. Был в Монте-Карло, плюнул. Не поставил и 5 фр. Но завтра поеду с друзьями, проиграю 50 фр. Куда ни шло. Пока не работаю. Лечусь. Сижу у моря. Погода была дрянь. Солнце вернулось. Обнимаю. Будьте здоровы. Ваш Ив. Шмелев.

6. Х. 1937.

Odos Smolensky–28, Néon Phaliron (près d’Athènes), Grèce

Дорогой Иван Сергеевич!

Получили Вашу открытку от 25.IX, из Ментоны. Вы, наверное, теперь уже в Levanto. Должны туда переслать наше письмо. Мы проехали мимо Levanto утром из Генуи, в поезде, промелькнули в блеске солнца. Вспоминали о Вас. А потом был душный день, а вечером – Рим. Вся Италия промелькнула давно и быстро. И мы сидим в греческих буднях. Тут жара, солнце и можно еще долго купаться в море. Но, конечно, устройство плохенькое и грязь. Живем без большого комфорта и сжимаемся, ибо за 1 фр. дают уже всего 3.50 (вместо 5), а цены на все (как в дешевых валютах) сотенные. Я почитываю греческие книжки, а Павла Полиевктовна копается, шьет. Довольно захолустно, безлюдно, и в этом отдых. Но… похищение Миллера!! Сатанинское кощунство Плевицкой! Иудинство Скоблина!318 Русский человек! Ты мерзостью превзошел фантазию Достоевского! Вот и спасай Россию с таким народом! Обижались на Амфитеатрова за его восклицание: «Почему мы – такая дрянь?»319 А выходит именно так. На таких гадах можно долго «строить социализм»!..

В каких Вы странствиях? Давайте о себе весточки.

Дай Бог всего хорошего. А. Карташев

[На обороте от П.П. Карташевой]

Дорогой кум Иван Сергеевич,

Привет Вам сердечный с берегов Адриатики! Купаемся, вода теплее Средиземного. Живем в имении русского грека, женатого на финке, тоже русской. Смешно звучит: русский грек, русская финка!! Люди приветливые, и жить с ними легко. Местечко, где мы живем, Новый Фáлерон, вроде Bourg-laReine320, кокетливо отстроенный, на берегу моря. Но если бы Вы видели этот грязный берег! И мы должны ехать на трамвае за 3 драхмы в Старый Фалерон, в купальню, т.е. за 5 драхм снимаем кабинку, где раздеваемся и купаемся в открытом море, но за мысом, отгораживающим грязь и аэропорт. Антон Владимирович каждый день ездит по библиотечным делам в Афины 15 минут по здешнему metro (3 драхмы). Работают здесь просто мало. Библиотека открыта от 9 до 1 часа и от 5 до 8 часов вечера. И после обеда все спит – лавки закрыты до 3-4 часов, а вечером опять галдеж, все кофейни полны. Обедаем мы в русском ресторанчике. Содержат этот ресторанчик русские офицеры, а их жены прислуживают. Утренний кофе и чай я устраиваю в комнате. С языком трудновато, хотя много греков, знающих русский язык, не редкость и французский. Трудно с жуликоватым народом. Наследие рабства, Бог даст выправятся, выйдя на свою дорогу. Теперешнее их правительство всячески старается направить мысль и энергию на производительный труд. Пока еще мало гуляли, и в музеях не были. Во-первых, жара, а во-вторых, ждем полицейского штемпеля после месячного пребывания здесь, который дает право бесплатного посещения музеев и памятников Древней Греции. Видели старые византийские церкви, как бы вросшие в землю, построенные до крещения Руси! Не знаю, как было раньше, а теперешнее чисто греческое богослужение – не нравится. Пока всего доброго. Храни Христос. Ваша Павла Карташева

17. Х. 37.

Увы, все еще… – Ментона, Вилла «Ля Маравилья(пишется «маравиглиа»), Шмэн де Горбио.

Милые афиняне, Павла Полиевктовна, Антон Владимирович,

Дошло Ваше письмо. Вижу – сравниваю – старое наше

Туапсе, где на пляже турки рабочие «обирались», т. е. казнили вш… и грязь была-а… не пляж, а депо дезордюр. Ох, эта пи‐санная исто-рия! Какое великолепие-величие… в дали веков, а пощупал бы «героя» какого – глядь… «герой нашего времени». А мы их знаем. Трубили трубы про «героя» Скоблина, а он вон – «скользкий», только и сказали сослуживцы. Да, скользну-ла эмиграция, теперь остается разве только Микола-Батюшка – верный, а завтра услышим, что и митрополит какой-то «у них» на службе. Ну, да что пережевывать, когда уже – проглочено.

Я все еще на юге. 5 недель меня «проверяют», надо полагать, паче чаяния визы еще нет. И я на днях послал в Милан ультиматум: если через неделю не получу – отъеду восвояси. Ибо живу тяжко, комнатушка – добрые люди так меня устроили! – крохотная, душно, обои гороховые, пол каменный, кровать – музыкальный ящик, а хозяева – три старушки закостеневшие еще до революции, всем вместе лет 222, и силятся питать, да надо и самим пропитаться. Понимаете? А из – листократии, и, кажется, хорошего воспитания, но… боюсь у них заболеть: близко не подойдут, так и умру без помощи. Вчера, было, заболел, да слава Богу, нынче температура нормальная. С Ивиком приехали, пожили с неделю, я его к Серовым послал, в Ля-фавьер, – страшно малого было держать в такой музейной обстановке: есть микроб старости. Теперь Ив уже в Париже, работает в лицее. – Дал вечер чтения в Ницце, за 400 фр., – было полно, – в пользу учащихся. От второго вечера – отказался. Ночевал у архиепископа Владимира321, – святая коровка Божия, светлая душа, – брат Тихоницкого322, рижского. Владыке чтение так пришлось по сердцу, что, воротясь домой, – «не могу спать и не хочу!» – так возбудился. Выпил я у него, как гость, вместе с протоиереем о. Григорием Ломакой полрюмочки порто. А на утро сбежал, ибо мог быть разорван по-читателями, зазывавшими и проч. Там же встретила меня семейка Серова, и мы съездили с ним в Капище-м-Карлище, где я сорвал банк – на 65 фр. А всего выиграл за 4 раза 200, но из них уже отдал 40, больше не поеду. Сказал, – накатило – Сергею Михайловичу – ставьте на 8 ан-плэн! Он, чудак, сунул только 5 фр… а я, дурак, по рассеянности, поставил на колонку, где 8, – и ему выдали 180 фр., а мне на десятку мою прибавили 20. Но… отвратительно в сем бучиле: рвань! Но кое-что видел… да за-чем мне все это? Теперь уж не к душе, не то в душе. Теперь бы «Пути» закончить да «Лето Господне».

Нет, не прав, конечно, Амфитеатров – «какая же мы дрянь!» Кто это – «мы»? Народ русский есть русский народ, и, конечно, он, как всякий «народ» – великая возможность, им, русским народом не раз доказанная и – ка-ак! А вот «водители»-то… да, с гнилью-пылью и грязью-кровью… слишком уж часто. Но пусть не забывают достойных! А они были и – бу-дут! И есть. Так можно сказать про всякий народ… когда он в таком бучиле, как наш, как мы. Герои… – а геройство у нас мелко понимается. Скоблин «смерти не боялся»? Да потому что он не думал о смерти, не дорос до сего, и до – самого человеческого. Ставил в игре: моя жись – копейка или – Егорий, и к нему «закуски». Эти «закуски» все для него – и от него – закрывали. И чего удивляться, когда нам эти «потемки» давно показаны – и миру! – Достоевским, как нигде и никем. И мелко‐ренников323 напрасно так поигрывает Достоевским… – см. «Возрождение». Не «мы дрянь», а почва, на которой – посей зерном – вырастет «поганка». От «беса» не оборонишься на болоте. А мы все – на болоте гнилом. И чего дивиться и клясть себя: 1904 года тому был некто, – тот же Скоблин, которого звали Иуда. Но сие не помешало быть Петру, Павлу, Стефану и – миллионам святых. Бывают души провальные, подвальные… Но, понятно, страшно, когда ни неба над головой, ни земли под ногой, как у нас… – непокрыть полная. Скоблин – это «Ять», недоучка всяческая, во всем, шатущий-шаткий. Он уже получил свое «древо» и «чрево». Герои мнози, истинные – легли… Терситы324 буйно процветают, ибо почва такая. Да вспомните «Ставиского»325, ну? Галерейка-то какова? И это безо всякого «землетрясения». А если бы случилось оное… – ох, мы бы тогда, может быть, и головки подняли и не теряли бы веры в свое. Все сие – во вразумление: придет срок, и Россию придется окроплять «святой водой» и – воспитывать. Но, конечно, не стирать «лика», не подавлять его новым молохом – «государством». У нас путь верный, сами знаете – Христово Слово. И потому – даже отчаянно восклицать, даже про себя только – нельзя.

Когда надумываете покинуть античность и облютечиться вновь? Мне Стива писал: не торопитесь… кто знает, что может быть! Но мне так очертел юг, – и чего это Тютчев так разорялся – «О, это море… эта Ницца!..»326 – и так неверна Италия, что – все равно: хуже не быть. Все равно – на положении индезирабеля, везде. Да и не работаю… а надо. Часы с цепочкой «расплавил». И не знает друг-читатель – а ско-лько его, этого, друга! – что друг-писатель стал давно «самоедом». И страшатся «тоталитарные», как бы этой самоед их не обглодал: в Але-мании327 мне запретили больше ста марок выручить, да и то велели все в «Кадеве»328 оставить, а из Италии и с десятком лир не выпустят. Вот, величие мировых гигантов! Ну, какой же меркой измерить его?! Нет еще такой мерки…

Ну, будьте здоровы. Сердце, как будто, чуть поокрепло, но силы сдали, сдали… И, кажется, это последнее мое странствие… пора на упокой.

Не забудьте, милая кума, наберите для Ивика марок грецких, тамошних, – для него это праздник. А Вы, Антон Владимирович, сходите в Дельфы и спросите «оракеля», как нам быти. Может быть, еще остались остатки-сладки? И скажет он глубокодимно: «андроны едут»! Смекай. Да, куда ни глянь, – все эти «андроны» андронят – и доандронятся. Я думаю, что на днях запылают алтари марсовы… до-ве-дут, ибо – нет выхода европке. Никому нет дела до «культуры», все реторика, а всем дело до… соседнего горла: сдавить. Таков итог европейской культуры, подмененной уже давно маклерами и тайными делателями смуты-божества – большевиками и масонами. Под сим знаком мир живет.

Ну, Бог да сохранит Вас, милые. А античность… насмотрелся на живую по черноморскому побережью: и всегда хотелось дать гривенник на мыло яичное.

Описки не в счет. Ваш Ив. Шмелев.

[Приписка:] Напишете – адресуйте пока сюда, мне дошлют.

28. Х. 1937.

Νέον Φάληρον, Ὀδὸς Σμολένσκη–28

Дорогой Иван Сергеевич!

Понимаю Ваше томление и возмущение из-за визы! Какие-то Кондратьевы329 летают за один день из Медона в Лозанну и обратно, чтобы совершать убийства во славу фронта дьявольского, а нам всюду рогатки, нас идиотски изучают в лупу. Повсюду это оскорбление честных людей. Невозможно иметь «правду» на земле. Люди глупы и слабы, чтобы наблюсти везде ее. Так, встречается правда кое-где, из пятого в десятое. А сплошь не ищите, не ждите. Если бы мы понимали это в свое время, мы не отдали бы своего доверия нереальным обольщениям революционной «правды». Надо было быть мудрее, т.е. терпеливее…

Вот я, здесь сидя, тоже должен терпеть и запоздания с почтой, и недохождения писем ко мне и от меня… Отказываюсь от предлагаемой мне и нужной поездки в Женеву, чтобы не истратить всего своего рабочего времени на хлопоты по визам. Люди, гордящиеся званием патриотов, но давно изменившие жалкому нансеновскому паспорту, пожалуй, будут возмущаться, что я так необоротист и неподвижен. Пусть по-фарисействуют. «Я же, – как писал Павел, – язвы Господа моего на теле моем ношу»330.

Мучусь здесь, не получая во́время моего жалкого жалованьишка из Института. Хоть беги назад, но все равно нé на что. Погружаться в переживание старины можно, только имея хлеб насущный. А без него все недоступно, хотя и близко, тут по́д носом. И наш «падший» франк подводит, и особенно это отсутствие какого-нибудь запаса на чужбине, когда надо занимать у чужих людей. Дельф не увижу, Спарты и Мистры также. Дальше Элевзиса не ускачешь: до него проезд 12 драхм = 3½ франка. Доступно по получении жалованья. Уже пишу тревожные письма парижским друзьям, чтобы подсобили мне.

Сочувствую и понимаю, как, выехав из насиженного места, и Вам пришлось «расплавить» часы.

В тесноте и скудости нашей жизни есть одно искупление: деревенская тишина и домоседливая оторванность от суеты так называемой общественной. Хотя по поводу 20-й октябрьской годовщины я и обязан тут в колонии сказать избитую речь, но это исключительный случай.

Делишки мои элементарные: новый греческий язык: читать и редко слушать. Ну а до говорения, кроме лавочного, конечно, далеким-далеко.

Пугает меня только оборот моего бюджета. А нормально я должен был бы продержаться здесь до 7–8 января, чтобы числа 18 января быть дома, и 20-го начинать лямку лекций. Даст Бог, как-нибудь и устроится. А трезвые положительные граждане, хотя бы и мизерных государств, сказали бы нам, что мы безумны, без гроша шатающиеся по белому свету.

Главное – не хворать. Дай Бог Вам устроиться так ли, сяк ли на лучшее.

Целуем Вас. Ваш А. Карташев

29. Х. 37

Милый кум Иван Сергеевич,

Не понимаем, почему сидите на юге без визы? Ведь обычно только с постоянной визой затруднения! А ведь Вам нужно туристическую, на короткий срок 5-6 недель, что обыкновенно поощряется скидкой на железнодорожный билет, разменом на туристические лиры и т.п. Что-то тут не так… Не знаю. Все же лучше сидеть дома, чем застрять по непредвиденной причине… Всегда не очень уютно. В Париже холодно, дождливо, но в квартире топят тепло… По газетам знаем, что жизнь дорожает, но все-таки пока не совдепские условия социалистического рая. Бог даст, как-нибудь проживем скромненько, но дружно. Бог не без милости!

И здесь нам не так уже легко, хотя пища дешевле, чем в Париже, и комнатка у нас хорошая и недорогая. Но я жалею, что не хватает финансов на афинское помещение. Все же это пригород, Антону Владимировичу приходится ездить, тратить деньги и время, и силы. А по условиям здешних обычаев работают в два приема: утром до 1 часа и с 5 часов. Второй-то раз и не всегда хочется … особенно в жару, да и драхмы приходится очень считать. Жалованье из Парижа получаем с большим запозданием на 9–10 день: цензура здесь, а в Париже не поторопятся, даже и наоборот… А в интересах церковных и Богословского института следовало бы позаботиться о связи с православными. А то всё бегают за иностранцами-масонами, и только по материальным соображениям, прикрываясь Христовым именем. Спекулянты на страданиях русской церкви! На их языке «современное Православие» или «Православие в современности»… главное, как-то приемлют большевиков, большевизм, не будучи чисто большевиками…

Вы правы, есть и у нас Петры и Павлы. Но Господь посылает великое испытание – слепоту на духовные очи… Не видим Иуд, не выдвигаем Петра… А много еще Иуд нужно распознать и отвратиться. Резко провести грани добра и зла.

Здесь тоже, по-видимому, со всячинкой, но большевиков считают несчастным наследием предыдущего и держат их в черном теле. Русская колония небольшая, и мы ее не знаем, кроме отдельных лиц. Просили Антона Владимировича о докладе, а предварительно тезисы в цензуру, и разрешат ли?!

В Париж не попадем, вероятно, раньше конца января. Отпуск кончается 20 января. Ни за что нельзя ручаться, но пока планы такие.

Иван Александрович Ильин прислал письмо. Пишет о Ваших заботах и затруднениях. В чем дело конкретно, не знаем, кроме визы. Надеемся, что все уже облегчилось и выяснилось и Вы уже или в Париже, или под итальянским солнышком.

А у нас после 10 дней дождей, «потопа» и холода наступило августовское тепло, синее небо, солнышко. Хоть снова начинай купаться.

Антон Владимирович Вам пишет сам.

Крепко Вас обнимаю. Храни Христос. Ваша Павла Карташева

P.S. О марках для Ивика позабочусь.

26 (13). XI. 1937

Νέον Φάληρον

Дорогой Иван Сергеич

Простите, что пишу на́спех о денежной прозе. Мстислав пишет, что Вы напишете мне об этих загадочных деньгах, по-видимому присланных на мое имя для Вас. Не умею я возиться с этими головоломными чеками! Хочу только просить Вас об одном. Если Вы реализуете их (в случае признания их своими) через мое институтское жалованье, то, пожалуйста, поскорее устройте так, чтобы я к январю не лишился этой суммы, ибо иначе мне не́ на что будет выехать отсюда. Мне надо в январе иметь максимум наличности, чтобы купить билеты. Словом, такое вычитание из моих оборотных сумм 900 fr. для меня дальше января непосильно. Сношения письменные с Парижем по поводу денег требуют здесь не менее 12–13 дней! Я уже пропадал здесь один раз из-за недосылки мне жалованья. И сделал два экстренных и нелегких для меня займа. Это первое.

А второе – просьба о нуждах Мстислава, не личных только, но и хозяйственных. Те гроши, которые я ему оставил, – истощились. Ему надо иметь нечто, чтобы платить по счетам за газ и электричество. Если, в счет квартирных, Вы его снабдите, например, с 1 декабря 250 fr., то будет хорошо.

Здесь сегодня Георгиевский день, а у нас только 13-е Иоанна Златоуста. Мы только завтра заговляемся и в их Рождество, очевидно, разговляться еще не будем. Печально это анархическое разбредание православных. Здесь сейчас то дождь с бурей, то сияющие солнечные летние дни. Деревья только кое-какие начинают терять листья. Картина лета еще сохраняется.

Создалось своего рода будничное белкино колесо. Вертишься и ничего не успеваешь. Еще работы за кусок хлеба кабалят и мешают заниматься делом, т.е. греческим языком. Должен прочитать 3 лекции по-гречески в университете, но – увы! – по переводу. На старости овладение языком за 2 месяца недостижимо!..

Дай Бог здоровья. Время летит здесь для меня очень быстро, и психологически я уже жалею, что, ничего не сделав, должен вскоре возвращаться и уже говорю Вам: до скорого свидания. Но «плоть моя и кости мои» тоскуют о доме, о сытости, о теплоте и чистоте парижского гнезда. Здесь мы во многом себя ограничиваем. И жизнь по-студенчески на старости лет не так комфортабельна…

Поклон от Павлы Полиевктовны. Сердечно Ваш А. Карташев

20. XII. 1937/ 2. I. 1938.

Paris.

Милые «гречаники», Павла Полиевктовна и Антон Владимирович,

Наконец, собрался написать. Но Вы и не представляете, как мне трудно. Болел, болел. Только на днях чудом выкроил из души рассказ – заработать на Рождестве Христовом331. Мне трудно выкраивать спокойные часы. Много времени берет хозяйство, разбивается весь день. А случившееся (забастовка) 29-го – вызвало все, весь «опыт». И я подумал – бери суму и – в путь, «вечный жид»! Здесь слухи, слухи… и какие рожи! Да здесь – самое гнездышко в случае чего. Хотел, было, метнуться на Карпаты в Обитель, да зима, да даль-то! Зовет к себе в Швейцарию переводчица-друг. Не знаю. Последние дни я в томленье, в смятенье. Только вчера (3-го дня) получил, наконец, по чеку. Это точно, мои, получил все разъясняющее письмо от Р.М. Зи́ле (ученый молодой, рижанин, ныне в Австрии и Югославии собирает по ученым местам материал для диссертации). Получил письмо и от Ильина332. Это – часть долга мне за мои чтения, урываемого с великим трудом. Дали 200 лат –1200 фр. – какому-то отъезжающему в Париж, а он будто бы не застал меня в Париже (это было, должно быть, в сентябре?) и – оказался в Палестине! Может быть, вернется.

Засиделись Вы в античности, но, может быть, и к лучшему. А в доброе здесь не верю. 1 декабря передал Стиве за комнату (в счет долга) 300 фр.333 Завтра дам еще 200. Ивик молодец, tableau d’honneur* и представляется по математике на Concours Général334 (от всей Франции и колоний конкурс) защищать честь лицея Бюффон! Мать укатила за «синей птицей». А Иван Иванович буйствует, и Ивик спасся от него ко мне. Этот идиот грозился явиться ко мне, Ивик примчался на велосипеде в 12-м часу ночи под Новый год, чуть не падал с ног, давал ему капли от сердца. Не знаю, что будет. Мать должна приехать сегодня – с зимнего спорта, где она пробовала выступать по отелям, чтобы заработать. А по-моему – не сидится бабе, – подай ей «корыто»! Жалко Ивика, – чудесный малый.

Все у Вас в порядке, Чичкин – фуа-гра на ножках и обжора не по годам. И – никогда не портит пола, т. к. Стива умеет его вести. Жизнь в комнате для меня трудна, воздуха мало. Мне, должно быть, придется как-то изменить жизнь. Но – как? Не ведаю. Совсем нет времени для работы. А работа – единая отрада. Вышла о Шмелеве книга в Германии (стоит в RM), молодого ученого – доктора Кенигсбергского университета – «Жизнь и творчество…» Очень хвалят335. В Europäische Revue, берлинском толстом журнале – книга января 38 г. – перевод моего рассказа «Cвет вечный» – перевел Артур Лютер. От редактора восторженное письмо. А деньги – не знаю, где получу, – в Берлине? Заплатят фр. 600–700. Приехал я с юга – 30 октября и со 2 по 21 ноября – был болен головокружением, думал – конец. В декабре грипп (3-й, два в Ментоне). Что дальше будет? Может быть, на месяц уеду в Швейцарию к переводчице – там поработаю. Сегодня пишу 6-е письмо, да вчера 4-5. Груды ждут.

Будьте здоровы! С наступающим Рождеством Христовым! С наступающим Новым годом! Стива все воюет за Россию, планы у него беспредельные. «Вот, когда будет Россия-а… мы тогда..!» С хорошим зарядом, только вот точка приложения силы-то… где она?! Он прекрасный молодой человек, славный парень. Дай ему Бог увидеть Россию. Ваш Ив. Шмелев.

21. I. 1938. 9 часов вечера.

Schloss Haldenstein, bei Chur (Coire), Suisse.

Дорогие, милые Павла Полиевктовна и Антон Владимирович.