Переписка. Письма митрополита Анастасия И.С. Шмелеву

Если это огорчит Вас и поразит, то не посетуйте на меня, что я ввел Вас в такое искушение. Право же я все еще не могу отделаться от наивности, что люди ревнуют о национальном интересе, а не о своей лавочке…

Еще раз простите, а не кляните наивного человека. Сердечно Ваш А. Карташев

P.S. А Гукасову я написал письмо, копию которого тоже прилагаю210.

P.S. Доверительно

Гукасов, говоря со мной тогда еще, до елизейского празднования Бунина, жаловался, что Бунина захватили левые, чтобы исказить смысл праздника, и умолял меня прийти и от лица «Возрождения» сказать слово, исправляющее односторонность освещения.

А вот когда я это сделал, только не от «Возрождения», а от «России и славянства», хотя и даю напечатать первому «Возрождению», это отвергается. Следовательно, не национальный интерес, а лавочка… О, людишки!..

Они дали «исчерпывающую полноту», «уже вполне освещенной теме»… Значит, достаточно Б. Зайцева211 и Городецкой212, значит, вообще у «Возрождения» полнота мыслей, слов, талантов. Тогда действительно незачем приглашать, а надо просто гнать всех других как лишних.

Как они глупы: отвергли «Записки вредителя»213 , отвергли воспоминания Никитина, Москвина214. Все по каким-то ничтожным соображениям. В данном случае – из-за «России и славянства». Могли бы и не упоминать, как у Вас написано: «Слово на чествовании Бунина 29 ноября» (не указано где).

У меня – тоже без заглавия. На особом (без пагинации) листке я написал примечание: «Речь, сказанная … устроенном «Россией и славянством», Русским национальным комитетом и другими организациями».

Но я не обязывал их это печатать. Предоставил усмотрению редакции.

Но они топорно, головотяпски решили пожертвовать главным во имя своей идиотской амбиции.

Их цель – «как бы не доставить удовольствия Лоллию Львову…»

Ох, глупости, глупости. И смешно и тошно!..

5. XII. 33. Все еще в «фарфоре»

На горе Фаворе, id est* – в Севрии,и мучаемся в хладе.

Дорогой Антон Владимирович,

Нет, Вас-то никак не могу урекать, Боже сохрани, – нет: крепко благодарю за участие ко мне и добрую волю – добро мне сделать. На людскую неправду и зло людское гляжу с грустью, с горечью порой. И, как бывало, старая няня говоривала, и я говорю, уже сам себе: «Скажи – бяка – и плюнь – прой‐дет». Пора привыкнуть. А Вы – за други терпите… Впрочем, все, путями прямыми ходящие, претерпевают. Таков закон человечьей, – не человеческой! – жизни. Аминь.

Слыхал: Сумбур-Паша отбарабанил и отспотыканил «Слово». Кто к чему приставлен – сказал кто-то у Чехова…

Скоро, кажется, кончится наше «фарфоровое» житие-томление: нашли подходящее жилище, не дороже, а дешевле, чем тратили в этом году.

Не понравилось мне: почему же это лауреат восклицаниями и хлопаньем в ладошки перебивал Ваше к нему слово? Принял роль – постороннего слушателя? И тут не проникся! И тут – игра! Какой талант пропал для зрелищного действа! А ведь это он как бы отводил «слово»-то: упиваюсь-де красноречием! –? Такое впечатление создалось у меня от рассказов свидетелей сего печального – и вместе с тем и знаменательного собрания215. И еще – Михал-Михалыч запутался и заявил о моем «соболезновании». А будто и в правду оговорился: как же не соболезновать? О-чень надо соболезновать. Аминь.

Сердечный привет наш Павле Полиевктовне милой и Вам, – славный наш друг и несравненный Проповедник (никогда не посмею назвать Вас ора-то-ром), – наста-вник, му-дрец! А сколько у нас – мудрователей, почитающих себя мудрецами! Ваш, преданно, Ив. Шмелев.

Мороз согнал нас в столовую спать, нет сил216! Съедает уголь. Добрые люди дают нам «Божие благословение» – сколько я мечтал об этом. Есть у нас и лампада, одно время служившая пепельницей, розовая, каменная. Ольга Александровна велит написать Вам: Вы знаете где достать поплавочек и фитиль. Пожалуйста, вспомните о «жаждущих света тихого» – и промыслите о нас на сей предмет. И да воссияет Вам, друзья, – и Стиве! – Свет Разума!

Это только со мной случиться могло: снял сразу… две фатеры! Отбился-таки от первой, зане кишка тонка. Но зато… – не скажу, секрет.

[Адрес Шмелева на конверте:] Exp. 9, rue des Rossignols Sèvres, (S. et O.)

5 декаб. 1933. Вторник, вечер

Дорогой Иван Сергеевич!

Получил Ваше письмо и успокоился, что Вы относитесь к «их» головотяпству с надлежащим равнодушием. Горбатых могила исправит.

Ну, хорошо, что Вы уже решили вопрос квартирный. Долго ли еще терпеть холод? Может быть, Вам послать Стиву – помочь уложить книги? Скажите откровенно. Он приедет.

Поплавок и фитильки для лампадки – к Вашим услугам. Недавно купил коробочку. Еще непочатая. Обыкновенно продаются во всех католических магазинах вокруг St.-Sulpice217. А с некоторой надбавкой у наc на Подворье. Там коробочка 1 fr. 50 или 75 сантимов. А у нас – 2 fr. При первом же случае Вам перешлем.

С М.М. Федоровым я по телефону дважды поругался из-за его освирепелого ража – во что бы то ни стало читать Ваше слово: «Никому не позволю читать! Я сам прочитаю отличным образом, как бы сам он (т.е. Вы!) прочитал!!» – кричал он мне в телефон. Ну, и начал с Вашего «соболезнования», хотел поправиться, да так и не сумел, забормотал что-то…Читал, затем, Вас громко, «с выражением», старался, но публика, конечно, подсознательно переживала нелегкую работу расслушивания оригинала сквозь усердное «поновление». Все-таки расслышали. В парижской зале повеяло русской метелью. Было живое ощущение того мира привидений, в котором живем мы в отличие от европейцев.

Было еще много докладов – интересных. Заседание вышло содержательное. Целый праздничный сборник статей в честь «юбиляра». С.В. Яблоновский был на официальном торжестве и свидетельствует, что оно было очень неудачное, пустое и разгильдяйское – все на песенках да на музыке, как бы отлынивание от чего-то. А этим собранием он очень удовлетворен. Вообще оно на опыте доказало, что узурпаторство левых есть фальсификация голоса эмиграции.

А к моей речи Бунин только в начале отнесся игриво. Как я перешел на «ты», так все и притихло. И Бунин остолбенел. Ему было нелегко. Он не мог не уязвиться. Он мне не без страха кланялся и жал руку. Но сказать после этого уже ни слова публике не решился. Даже обидел многих, что ушел немым. Я видел, что у него остался осадок недовольства, и даже у Веры Николаевны. Им до сего момента все было комфортабельно. Но зато «все» почуяли удовлетворение, а кто подогадливее – всё повторно меня благодарят, даже митрополит Евлогий. Надо, – говорят, – это было кому-то сказать. Но вот только недостает печатного эха. Как раз широкая-то публика ничего и не узнает. И в Стокгольм Бунин уехал ничем печатно не связанный.

Итак, вы переезжаете? Когда же?

Желаем вам с Ольгой Александровной здоровья и сил на сей подвиг. Сердечно ваш А. Карташев

16. II. 1934.

Дорогая кумушка, Павла Полиевктовна,

Забыли Вы нас? Мы-то не забыли, а здоровье нас забыло: я недели две вертелся, от стола к лежке, были порой боли несусветные, – плод отклонения от режима. Старая история. Но в передышки все же добирался до церкви. И Ольга Александровна болела (не сказываясь!) строгим бронхитом. Дала себя знать зима и наша перетряска…

С Масленицей! Но мы ее и не чуем, зане… какая нам Масленица, и то все глотаю ложками (собственное лечение!) деревянное масло. А вместо блинов – сухари, по-ихнему би-ско́ты. И – страшно (до ярости!) хочу … головизны! Бывало-то, э-эх… си-га брал к масляной, за два – за три рубля. Воображаете, ка-кой «дворянин»-то был, ро́зового, бо-ярского тела, как кожа-то золотисто-червленая отстанет!.. «и празднословия не даждь ми!» Но это все присказка, а вот и сказка. Может быть, навестите? Вряд ли… но если Бог позволит, попробуем перед ефимонами218 как-нибудь заехать к Вам, и там у преп. Сергия постоять. И еще хочу Вас спросить ( – и попросить, – и прошу!): может быть, у Вас найдется кое-кто из Ваших знакомых (кого я не имею в виду), кто мог бы (и захотел бы), не разоряясь, поддержать литературный вечер Ивана Шмелева? Билеты 50, 25, 15, 10 и 5. Если это не в обузу Вам, известите: я Вам доставлю несколько. Буду читать из «Няни» (она будет скоро появляться – це-ла-я! – в «Современных записках», есть уверенность, что и в Европе появится) – и еще, может быть, – из «Лета Господня» или «Богомолья»219. Наталья Ивановна очень хлопочет, и весь труд на себя взвалила. У меня – мало близких, да и трудно это самому. 11 лет ни разу не устраивал для себя. Приходится. Что же… ведь и Рахманинов дает свои концерты. Близкому человеку, Вам с Антоном Владимировичем, могу говорить, – не ежась, – зане не имам импресарио.

Целуем Вас с дорогим Антоном Владимировичем. Ску‐у‐чно болеть, ой как. Все же – оттяжка – навещают друзья. Ваш Ив. Помнящий.

Бул-онь на сене.

27. V. 1934. День св. Троицы. [Открытка]

Дорогой Иван Сергеевич!

Вчера в церкви узнали от д-ра Серова, что Вы в лечебнице. Дай Бог скорее Вам пройти это исследование и вернуться домой.

Сегодня вспоминал Вас в церкви. Пели «Кто Бог велий…»220 Ветки, травка… Но все мы стареем, а кто-то новые, молодые, слава Богу, идут в церковь. Для них это детство, молодость…

Ольге Александровне шлем сердечный привет. Желаем бодрости и мужества в эти недели напряжения. Ваш А. Карташев

2. VI. 1934.

Boulogne s/Seine

Дорогие друзья, 1-е – забыл своевременно поздравить Вас, дорогая кумушка, со днем Ангела Вашего, – Ивик мне только что сказал, – сердечно поздравляем, и дай Вам Господи здравия и сил душевных, всем сердцем с Вами.

Очень я истомился, едва пишу. Вернулся домой 29-го – в 3 ½ часа дня. Хирург du Bouchet, после 5 дней всех исследований решил, ввиду очень хороших данных медицинского «рапорта» – исследования всех органов – что нет необходимых побудительных причин для ножа, ибо, главное, «проходимость» duodenumʹа* вполне нормальна и «прогон» пищи скорый, деятельный221. Так же решил 6 лет тому и Алексинский. Виноват я сам – нарушал режим. Возможно медикаментозное лечение. Слава Богу, дней 20 нет болей днем, и дней 8 – нет и ночью позывов к болям. Аппетит – волчий. Спасибо Антону Владимировичу за привет-ободрение.

Целуем всех, крепко Ваш – восставший как бы из гроба Лазарь – надолго ли222? Ив. Шмелев.

О, какая потребность отдохнуть! Ка-ак устал! Реакция – после мая (целого!) болей, волнений, томлений! Начинаю обрастать мясом, чую.

26. VII. 1934.

Beckbury – Rectory. Shifnal. Shropshire

Дорогой Иван Сергеевич!

От Павлы Полиевктовны из Парижа получил Ваш адрес. Я в глубокой английской провинции на границе Уэльса. Был и в нем. Живу по гостям у английских богословов и священников. От их сытости, покоя, устроенности и культуры заражаюсь здоровьем. Весь этот год мучился бессилием и бесплодностью. Потрясение прошлого лета пережил с мужеством человека, который ко всему готов и ничего не боится. Но… «контузия» осталась. Она хуже ранения. И вот ничего в этом академическом году не мог сделать. Семь статей пролежали в папках. Не двинул ни одну. В июне надо было ехать в Англию с двумя докладами на две конференции223. Хоть от всего отказывайся. Не могу писать. Как тонущий, вытянулся весь, и чего-то там написал. Долг отбыл. Но все-таки это меня взбодрило. Начал верить в себя. А главное – как часто бывает – освежила перемена обстановки. Англия такая глубоко-устроенная, бодрая, играючи-работающая, что заражаешься их молодостью и начинаешь идти в ногу с сильными.

После недельной усталости на конференциях меня направили в их своего рода «дом отдыха» для богословов. Не обманный, а настоящий, с величайшим благородством устроенный. По-нашему – рай. Это личное поместье Гладстона – Hawarden (произносят: «Хáарден»), где он прожил более 50 лет224, близ города Честера (начало Уэльса). Его сын еще живет там в своем замке и парке. По завету Гладстона, большого приверженца англиканской церкви, христианское пастырство должно быть на самой высокой лестнице культуры. Только тогда жизнь устоит. В помощь этому он завещал свою личную библиотеку в 30 000 томов и капитал225. Семья исполнила его волю. И вот теперь в стильном здании, окруженном церковью, садами и парком, живут, постоянно сменяясь, богословы, философы, экономисты, студенты и старые священники и пасторы всех английских исповеданий. Читают, пишут, как всегда и все играют, и отдыхают. Везде во всем – Гладстон: в памятнике, в его книжных реликвиях, портретах. В библиотеке его студенческие книги (20-х гг. XIX в.): «Илиада» по-гречески, вся по полям испещренная примечаниями. На старости он перечитал ее в 30-й раз226!! Вот она, культурища-то! Я так вдохновился, что сгоряча написал даже две статьи, чего давно со мной не бывало. Обрадовался и тому, что прошиб темную дебрь разговорного английского языка. Чего-то начал понимать в их каше и как-то начал сам слагать пятипудовые фразы. А то ведь курьез: с лета 1896 г. я как-то читаю по-английски, свое специально-богословское. Но до сих пор не было случая поучиться практически. На старости лет (на днях «стукнуло» 59!!) уже мозг не тот и жадность памяти не та!

Но всего вообще не расскажешь…

По-видимому, уже 29-го меня перебросят в Оксфорд. Оттуда сообщу Вам адрес. Хотел бы проучиться в Англии до сентября. Может быть, и Павла Полиевктовна ко мне подъедет в Оксфорд недельки на три. Это – наша мечта. Но, пока еще много на пути препятствий…

Не говорю уже о мировом безумии…

Просто желаю Вам и Ольге Александровне послать привет и пожелание выздоровления и бодрости. Мы должны пережить всех «Литвиновых», «Сталиных», Хитлеров и даже Думергов и Макдональдов227. И, даст Бог, еще переживем! Вот как расхрабрился!

Целую. Сердечно Ваш – А. Карташев

4. VIII. 34 г.

«La Jaure» (жор!!!), Allemont (в-ходи в гору!)(Isère (и очень даже!), вольный остров с немецкого)

Здравствуйте, дорогой Антон Володимирович! – англичанин Вы эдакий, йоркширско-беркширско-уэльско-честерский! Кушаете сыр (честер!!), ветчину (йоркширскую), масло (беркширское), яйца (гемпширские!), бруснику (экосезскую), пьете портер – ланкаширский, запиваете виски (уйски!) йорским и созерцаете богословско-философское благо-житие! И даже соприкоснулись оному. Возвращайтесь домой, когда исполнятся сроки, с парой окорочков (и своих, и благоприобретенных, «для настольного употребления») и с душой полной. А мы будем слушать и наслаждаться беседой. Как всегда, Ваше письмо – оплодотворено́, что в наше дико́е время редкость-радость: редко, кто умеет писать письма с «икрой» и с игрой. Чудесно! Молодцы «гладстонские» пенсионеры! Только вот – сытое брюхо к… стенаньям глухо. После 4 хороших лёнчей там и, как их, – дубль-лёнчей и всяческих repas, после мягких (английских) кресел, гольфов и всяких «болл»ов… – ну, как, ка-а-к они могут быть не глухи?! Разве и «неглухота» – как оздоровляющий спорт? Гладстон, да, умел смаковать жизнь (тонко, ишь ведь, 30 раз «Илиаду» прочитал!), верил в идеалы (и имел пуховые одеяла) и был, вообще, идеалистом, хоть и не сюсюкающим. Но… «как хороши, как свежи были ро-зы!»228 (тьфу, па-чу-ли, сколько тут скверной парфюмерии, в этих тургеневских, как и он – фальшивых «розах»). Слава Богу, прошли эти розы, от которых – все нынешние шипы и на-во-зы! (Человечьи). Эти пережитки «барства», эти сытые «богословы» всегда мне были противны, своей чистой и сытой, благолепной благочестивостью (как надушенный носовой платок), как и добрые дамы из рождественских рассказов (тоже английского производства): «стой, кучер (в метель находит на дороге младенца), я сейчас его усыновлю!» Тут много от мелкой арифметики, от «виблии» в лакированном переплете, от «благовоспитанности», глицеринового мыла и «чисто выбритых щек», цвета йоркширского поросенка. Мне куда больше по сердцу простота бедности на-ших сельских батюшек, не говоря уже о «сергиях». Нет, духовенство не должно иметь даже единого мягкого стула (не в собственном смысле). Все это бутафория и – мертвое. Но я рад, что все это есть у англичан, и Вы можете отдохнуть, «на ус мотая». Хорошо, что дает это Вам допингʹу. Это все «буржуазия церковная», – от нее душе, как мертвому греку – пиявка, сиречь – выкуси. Набирайтесь же сил и впечатлений! «Поправок».

А мы – в горах – чудеса Божии! Никогда еще (за эти 11 лет заграничного «сиденья») я не испытывал такой легкости и душевного равновесия. Пока здоров, болей не было, пока. Держусь нестрогой диеты, но – держусь. Хожу – по 12 километров по горам. Хочу писать и пишу малость. С нами Ив. Ольге Александровне не даем хо-ду, и она чуть отдыхает. Но… perpetuum mobile*! Какая красота! Земляника, черника, лесная малина – ли-трами обираем. Грибы белые! Радуги, тучи (надо мной и подо мной). Синие колокольчики, кро-кусы! Весна в июле-августе. Воздух – нектар богов. Мы живем в «орлином гнезде» (орла выгнали, за неимением квартиры, и вселились), на высоте 800 м. Я прошел уже более 100 километров за эти 3 недели. Жизнь дешевле парижской. Думаем пробыть до конца сентября. Тут С. Булгаков, в глухой деревне – Oz, кругом пропасти. Он – как отшельник, боится со-о-течественников. Почему? Не вемь. При нем духовная дщерь, пишет иконы – остральных святых (говорят)229. Может быть, оснует – Храм Софии Озской230. Это лето обильно гибнущими в горах: за эти 25 дней, около нас, погибло 8 человек. Вчера наш местный гид ушел сам-друг на поиски еще пропавших (5-й день), сейчас в горах метели, а у нас ливень, 2-й день. А что за радуги, – у порога, да! А какие орехи – си-ла! И многое – Россия. Мужики здесь молотят цепами (!!) и в деревне пахнет навозом, а возят здесь и летом на санках… (кру-то-с!) И немолчно шумят потоки. Перед глазами – водопад La Fare. Дымят ущелья. И – тишина, при шорохах водных. «Уж за горой дремучею погас вечерний луч, едва струей гремучею…» и т.д. Мы сняли 2 комнаты с кухней за 700 фр. сезон. Молоко – 90 сантимов 1 литр. Яйца и сейчас 4 фр. 12 шт. Мясо (и барашек) – вдвое дешевле. Задняя нога барашка – 20 фр. – на 3 дня нам 3-м. А какие шашлыки подносит мне Ольга Александровна! Обжаривает на штыке, на особой, allemont’ской печке! Ибо мне велено лишь – grillé (т.е. решеточное). Я как будто крепну. Каждый день утром, с постели, обтираюсь водой (!!!), гимнастицирую – 20 минут – перед открытым окном, вбирая горный воздух – дыханье ангелов и геркулесов. А водопад мне шумит – ва-ляй!

Что творится! Ура! Близится Пасха – выход. Новая Европа. Новое человечество (не ура!), дерзкое (оттого-то так много и погибает в горах ныне!). Дерзкое пошло население земное. Но… с обострением «национального» в Европе – и наши иванушки – восчувствуют. Там растет ныне такая оголтелость, такая головорезщина, что ку-да коричневым рубашкам и прочим штанам: такие «портки» растут, что на весь свет хватит «во-ни». Но из сего выйдет-таки Россия, как из навоза – ВСЕ!

Целуем, милый друг. Зашпарьте-ка еще письмецо, порадуйте. Ваш Ив. Шмелев-Лазарь.

[На полях:] Да, читал покойного водолея – Андрея Белого (Ниагарского) – «Начало века» – много плескотни и брызг. Много говорит о Вас и о Мережковских231. Почитайте!

А кушали Вы индейку с брррусничным вареньем? (Это специальная еда английских богословов). С прикладом крокуса, «пойманного» (от слова «поимати», ибо с ры-ском!) на высоте (1500 м!). Это – весна-с!

8. VIII. 1934. Среда

34, Walton Crescent, Oxford

Дорогой Иван Сергеевич!

Получил сегодня Ваше письмецо из «Жора» от 4 августа и порадовался за Вас. Поздоровели Вы, взбодрились. Слава Богу! Ведь наш особый долг перед Россией – подольше вы́жить, и быть свидетелями здравой человечности среди нового «брутального» поколения (и английские газеты на это жалуются). И цветочек в письме уцелел. Здесь тоже в сравнении с Парижем севернее. Липы только что цвели в эти недели, еще отцветают. Не знаю, о чем и писать, нахваталась душа мелочей всяких из чужой жизни до утомления. Всего и сказать – не пересказать.

Сейчас, в эти дни – камень на сердце. Вот с него и начну. Истекают последние сроки, когда Павла Полиевктовна могла бы получить эту распроклятую «визу» и приехать ко мне сюда недельки на две. Но визы все нет! Переживаю еврейскую злобу против всяких великих держав… Начал я переговоры об этой визе (на запас) еще в конце мая с нашими монпарнасскими господами, «увозившими» нас в Англию. Сказали: «Хорошо, напишем». Но я ведь не Бердяев, не Вышеславцев.., не свой брат. Ничего, конечно, не сделали. Приехал я в Англию и там все дело передал в руки англо-русской «ИМКИ»*. Получил устное и ряд письменных заверений, что все сделано, что в любую минуту в Париже в британском консульстве моя жена получит визу. Так как все это делалось только на запас и до 10 июля мы не имели оснований реализовать этот план, то и проверки не было. 10-го было в Богословском институте с митрополитом Евлогием решающее финансовое заседание: по какому бюджету нам жить новый учебный год, каковы денежные вести из Америки, какова кассовая наличность. Все оказалось более благополучно, чем было весь этот год. Главное – это «наличность». Иван Кузьмич Денисов своими концертами с нашими студентами в Англии и Швейцарии заработали уйму, которая и заткнула дыру дефицита. Это устыдило Америку, и она дала обещание на будущий год не садить нас в яму. Затем мы стали кредитоспособны. Митрополит Евлогий и Андерсон232 снова дали нам заем на уплату летнего жалованья, и даже за 1/2 августа вперед. Кроме того, мне «прописано» жалованье на 200 фр. в месяц больше, чем в этом году. Вот мечта наша и пришла в движение. После гощения на готовых хлебах я должен был перейти на независимое существование, а Павла Полиевктовна должна бы подъехать ко мне сюда. Так у нее получилось бы психологическое лето. Уж очень ей надоело хозяйственное ярмо. Пожила бы она «барыней» недельки две со мной на студенческом пансионе. Справилась она около 20 июля в британском консульстве – никакой визы! Началась моя переписка с моими «благодетелями». В число их включил и других знакомых англичан, и Тыркову, и Саблина233. Получил ответы: все сделано. Но, Павла Полиевктовна ходит в британское консульство числа с 25-го ежедневно и ежедневно получает отказ: ничего де неизвестно. Так вот и мучаемся в переписке недели две. Все путается: сроки проходят, и я проживаюсь. Уже подумываю вернуться в Париж с сознанием: «горе побежденным нансенистам!» Сегодня последний день напряженных ожиданий. Истомился я этой неопределенностью.

А между тем, место, до которого я добрался и из которого пишу Вам, место восхитительное. Я даже не ожидал. В 59 лет нет уже прежней туристской жадности и восторженности, а от Оксфорда я пришел в давно забытое волнение, с неспаньем даже ночью, что бывало только в «молодости», где-нибудь в Равенне или Генуе, – не спится, хочется «завтра» пожрать глазами вычитанное в историях и в Бедекере. Я – в Оксфорде. Два моих ученика прошли его: Сове и Лютов. От последнего я получил и адреса его квартирных хозяев с недорогими студенческими пансионами. Приехал в 8 часов вечера, сложил чемодан в найденном пансионе и пошел по городу. И не мог остановиться, пока не обежал всю его сердцевину, состоящую из «колледжей». Это нечто единственное в мире. Я видал порядочно иностранных университетов. Но такого города, из одних университетов составленного, еще никто не создавал. Причем университета, как здания или отдельного учреждения, нет. А только отдельные колледжи, и в каждом есть или может быть по многу факультетов. Все учатся «у себя дома». Но эти «дома» – это фантастика пышных дворцов во всех стилях и сочетаниях стилей, с чарующими римскими дворами, газонами, садами и церквами (чáпель*). Такого культа образования и умственной жизни ни один народ еще не сумел так наглядно, так подавляюще воплотить в камнях и зданиях! От Тернавцева я часто слыхал об этом величии камней Рима. И я не могу отделаться от сравнения, что Оксфорд – это второй Рим и что нация, его создавшая, в чем-то сравнялась по мировому первенству с Римом.

Красота этой наивной мешанины стилей (и Москва ведь этим же смелым месивом очаровательна) изумляющая. Простор, близость к природе, комфорт, тишина с перезвонами многочисленных башенных часов – все до зависти благородно. Темза с рукавами, притоками, тут впадающими, и с добавкой каналов, делают Oxford живописнейшим местечком среди в общем неживописной Англии. Студенты тешатся на веслах, бегают прогулочные пароходики. В окрестности бегут автобусы блеска и роскоши, непредставимой во Франции. Все располагает к мерности и покою. Сады и парки, уводящие в поля с коровами и овцами, с полянами и газонами, по которым Вы имеете право гулять, как по ковру, – все щедро, не скупо. Кормы сытные, всё с чаями, с закусками. Люди с лицами часто благодушными, как бывало у благополучных крестьян. Христианство у них комфортабельное, бестрагичное. К большевикам презрение, к их насилию брезгливость, но не бóльшая, чем к Хитлеру или к мифическому «фашизму». Трагедии, бездны, ужаса не ощущают. Сытость не допускает, как живые не ощущают своего неизбежного гробового состояния. Но нет жестокости пожелать им испытать ужас. Так он надоел, что радуешься, что где-то еще его не знают. И хочется оставить их как детей – играть…

Я сижу и пишу сейчас «казенными» чернилами и пером в знаменитой Bodleiana, в библиотеке, состоящей из нескольких корпусов. Обстановка для меня – «родная», как бы в «своей» Публичной библиотеке. Ведь я 12 лет прослужил библиотекарем234!.. Здание, где я сижу, так называемая Radcliff-Camera – это Исаакиевский купол из камня, поставленный прямо на землю. Кругло и светло, как под небом. А сходство с Исаакием еще в том, что публика все время подымается на кровлю купола и любуется оттуда «своим Oxfordʹом» – этим дремучим лесом дворцов-колледжей. Вся мещанская мелкота непрерывно обходит колледжи и лезет на библиотеку. Путешествуют по стране они много (автобусы дешевле железной дороги). И вот имеют интерес и к Оксфорду. Тут, очевидно, меньше классовой злобы торговца к интеллигенту. И все густо закручено около церкви. Ведь, наверное, половина химиков, медиков, юристов и т.д. люди неверующие. А живут вместе с богословами, выслуживают кратко молитву в столовой пред каждой едой и после нее, все время слушают звоны и видят, как многие неопустительно и ежедневно посещают чáпель то утром, то вечером. Это если и не привлекает к вере, то, по крайней мере, воспитывает простейшую терпимость. Другой тип человека, не наш.

––

Пришел «домой» – и не радостно обедать одному. Известий никаких нет. Весь Оксфорд для меня померк. Придется отсюда уезжать, не показав Павле Полиевктовне.

Цены здесь дешевле. Полный пансион мой – 18 фр. Вещи – сапоги, платье – на 1/3 дешевле французского. Имели бы запас денег, – можно приезжать сюда накупать – и путешествие оправдывалось бы. Бумага, на которой пишу (куплена, правда, на распродаже), – 100 листов за 2 fr. 25 сантимов (= 6 пенсов). Студенческое пальто-непромокай – в Париже 95 fr., здесь – 22 fr. Пиджак – там 120, здесь – 60. На удивление много фруктов и цветов. Ягод тоже много и, в частности, малины. Есть еще какая-то малина продолговатая и не такая нежная. А насчет сыра «Честер» повторился вечный анекдот: сапожник без сапог. Такого сыра в Честере не слыхали. Многих нарочно переспрашивал. И все меня переспрашивали: «Может быть, “Чéшайр”?» Это так называется вся их Честерская губерния*. И действительно, там специальная продукция сыров «Чешайрских», но среди них «Честера» нет. Когда я им говорил, что во всем мире, начиная с Петербурга и кончая всеми Европами, во всех ресторанах подают «Честер», – смеялись. Такова узость провинциалов. Из сотни богословов, которых я видел, только % 5 бывали за пределами Англии. Большинство движется только по своему «Home**». А мне сельский священник говорил, что тут недалеко от главного угольного района, переплетенного сетью железных дорог, а теперь еще вдесятеро гуще – асфальтированными дорогами для моторной езды, когда у каждого почти мальчишки и девчонки по велосипеду, еще живут старики, которые ни разу не ездили по железной дороге! Такая домоседливость в крови. А нация моряков и колонизаторов. Любителей колониальной жизни мало. Это у них считается, как и военная служба, делом любительским, а не всеобщей повинностью.

––

Для о. Сергия открыть свое летнее уединение – зарез. Он каждое лето написывает по книжке. Его дни рассчитаны. Нерв его жизненного честолюбия – книжное авторство. Служба в Богословском институте только помеха.

Андрея Белогорячечного (как его прозывал Буренин235) я просмотрел бы, да обычно литературных книг негде достать. Я в ту пору, дружа с Мережковскими и вообще с газетно-литературным миром, с интересом их всех изучал. Не в том мире я был воспитан. Все понятия были другие. И я все не мог понять: вправду это или нарочно, «для игры»? Была там и «Мариетта» (просто Марья Сергеевна) Шагинян236. Ни с Белым, ни с этой Черной, равно как и с Блоком, я ни о чем не мог договориться, да и не пытался, чувствуя безнадежность. Одно только я видел, что Мережковские мучают анархическую душу «Белого» искусственным «покорением под нозе» своих теорем, а он безвольно-лицемерно поддакивает им, а за это потом возненавидит. Я тогда же это говорил Мережковским. Но ведь слова людские вообще бесполезны, если не по шерсти.

А российское (и мировое) потрясение приближается. Япония первобытно (по-старомодному, по-язычески) завоюет, а Cовдепия старомодно и элементарно не выдержит237. Еще от века экзамена войны не сдавал ни один фальшивый режим. И все кончится банально. Россия (вместо привлекательного для зажравшихся снобов нового мира коммунизма) превратится в элементарнейшего националиста, ибо добились-таки, выделали «нового человека»238. Не по образу Федотова и Фундаминского239. И Франции не избежать своего «фашизма». Вопрос только срока, доживания старого поколения.

Пожить еще хочется, до «ныне отпущаеши».

Низкий поклон Ольге Александровне. Здоровья, здоровья, здоровья.

Храни вас Бог. Сердечно Ваш А. Карташев

[На полях:] Опять иду с камнем на сердце в Бодлейяну…

26. VIII. 1934.

«La Jaure», Allemont (Isère)

Дорогой Антон Владимирович,