Переписка. Письма митрополита Анастасия И.С. Шмелеву

Какая-то кара Божья за грехи. И явная милость Божья: «Наказуя наказа мя Господь, смерти же не предаде́ мя» (Псалом)187.

Послал Вам на днях американскую газетку о Вас.

Пока разрешите передохнуть. Напишу дальше на днях.

Привет сердечный Ольге Александровне. Ваш А. Карташев

16. IX. 33.

Дорогой Антон Владимирович,

С волнением перечитывали Ваше письмо, так захватывающе-жутко изобразили Вы и беду, и Ваше душевное состояние. Слава Господу, что здоровье дорогой Павлы Полиевктовны поправляется. Будем уповать, что бедняжка восстановит и телесные, и душевные силы. Целуем ее, страдалицу, – да исцелится вполне!

Мне так понятно это чувство «апатии», когда и письмо написать – труд устрашающий. Нет, это не «предчувствия» чего-то, а душевное истомление. У меня это бывает длительно, и вот Вам: это лето – как никогда раньше, я провожу бесплодно, в унынии и в каком-то столбняке духовном-душевном. А как же надо работать… – даже и думать страшно, тяжело жить. Но мне негде работать, и это «негде» еще сильнее давит на волю, немит. Столбняк объясним, на мой взгляд: мировое окаянство, изо дня в день удручающее душу, – вот этот онемляющий, к духовному столбняку приводящий яд. Ну, Вы же знаете. Кажется, все просветы, все признаки, что жизнь найдет торную дорогу возврата к добру, правде и чести, – всеобщая жизнь, не только нас, русских, больно касающаяся… – пропали, утонули в окаянстве. Единственный, еще не погасший просвет – так сказать свойства поддонного, подоплёчного, – где-то в глубине существа мерцающий! – еще дает силы чего-то ждать, во что-то еще верить: близится какая-то катастрофа, какой-то всеобщий срыв, когда, приняв-испытав страдания без меры, лучшее, что есть в мире, поставит всеобщую жизнь на путь. У меня – предчувствие какого-то страшного сдвига… – не война ли, злыми силами вызванная? Роковые петли запутывают мир. И вот, изо дня в день, – с газет! – слагается в душе, что жаждущие утопить других, разливающие злобу и месть в целом мире, старающиеся яростно восстанавливать одни народы против других… – я имею в виду, главным образом, «бойкот, объявленный Германии»188, – эти жаждущие, столь осмелевшие, ныне поднявшие маску, эти будут служить закваской потрясений, и станут неотвратимо жертвами собственной гордыни и презрения к всегда им чужому миру… Как будто готовится Голгофа, развязывается чрезвычайно запутавшееся… У меня нет сил вбирать все, свершающееся на глазах наших. Я, кажется, переполнил душу нечистотами видимого, – и вот, вытравлена душа, живое в ней, и я не нахожу основ-устоев, чтобы что-то лелеемое облекать в осязаемую форму. Я уже давно стараюсь убегать от мучающего меня, и вот почему «уходил в прошлое», писал о тихом и детски-чистом. Несчастен я – а, может быть, и счастлив? – что не могу забываться и писаниями обманывать себя и читателей. Или я боюсь, что во мне прорвется, что я закричу ди-ким воем, и изрыгну хулу, и стану бунтарем против законов сущего, против всего того, во что, кажется, верил, на чем держался сердцем и душой? Это уже проскальзывало во мне, когда писалась «Няня». Но там я сознательно лишил себя свободы и шири. А вот если бы взять «созерцателя» – мне равного, – что бы я мог увидеть и показать?!! Может быть, я в столбняке и доверчусь до «бунта». Да все о читателе думается… – его-то зачем смущать, зачем отравлять последнее в нем, что еще уцелело?

Ну, я заговорился. Послал Вам «Эккарт» с рассказом. Целуем Вас обоих, милые друзья… поцелуйте бедняжку, и да даст Господь ей полного исцеления. Тяжело Вам живется, думаем. И сами без сил. Скажите, может быть, попробовать мне списаться с Михаилом Владимировичем Бернацким? Не знаю точно номер его дома, улицу помню. Ивик у нас, трудится к экзаменам. Господи, да когда же я примусь писать… и о чем?!.. И ничего в волнах не видно. Еще раз благодарю за Ваше удивительное письмо. Спасибо за газету американскую. Да что, какие тут даты… невеселые это даты, пу-стые. Да, шесть десятков. Из них два десятка – страшные, горевые, но сколько научавшие!! Стыдно после них оставаться «прежним»: это крещение! Ваш Ив. Шмелев с Ольгой.

[На полях:] Милая Кумушка, да обрадует Вас Господь, утешит!

Здоровье Ольги Александровны меня тревожит, все одышка и боли в груди. Все оттягивает до Парижа.

12. IX/30 авг. св. кн. Александра Невского. 1933.

Le Cannet

Дорогой Иван Сергеевич!

Сейчас получилось Ваше письмо от 6.IX. Может быть, сегодня же и Вы получите мое от 10.IX на ту же тему о нашем потрясении. Все время казалось и мне, и Павле Полиевктовне в полусне больницы, что, может быть, это и неправда, тяжелый сон. Но увы, реальные боли вновь пробуждали к жестокой действительности. То же я помню и в большевицкой тюрьме. Да и во всяких острых страданиях.

Спасибо сердечное за дружеское сочувствие. Сейчас уже мы на новом этапе. Павла Полиевктовна лежит, полусидит у меня в маленькой комнатке. Даже выходит на коротенькую прогулку. Пешком ходим в больницу на перевязки. Рука еще болит. Золотниками возвращается потерянное. Все наши мечты: поскорее вырваться из этого плена. Кругом люди приехали развлекаться, отдыхать, гулять. А мы – чужды всему и неподвижны.

Павла Полиевктовна с горечью узнае́т о забросе Ивика в самом главном теперь – в ученье. Советский стиль: дети – реклама «для Эррио»189, а на деле беспризорные.

У Павлы Полиевктовны как раз не работает правая рука. До писания еще не дошли.

Перечитал в Напуле «Лето Господне», подчеркнул. Но все попало под мой паралич, пером не мог двинуть. Вот что значит не-писатель. Как долго надо раскачиваться.

А вырезки Вашего «Богомолья» в Ste. Geneviève du Bois, я думаю, это те самые, которые я давал Вышеславцеву и которые он долго саботировал вероятно потому, что Бердяев наложил veto, а вернее, что сам «чуткий цензор» почувствовал, что не угодит господину, пока не возвратит вырезок (принадлежащих нашему секретарю Киселевскому190, у которого в Ste. Geneviève родственники).

25/12. IX. Понедельник

Вот до чего дошел! Продолжаю письмо только через 2 недели. Дни промелькнули незаметно – в роли Марфы, т.е. хозяйки, стряпухи, няньки и брата милосердия. Едва оставалось время пробежать урывками газету. Вот и весь день.

И вот теперь уже дерзаем садиться в вагон и, наконец, ехать. Берем билеты на четверг, 28-го. А пока положение такое. После хождений на перевязки в больницу стали их делать дома. Дважды в день. Раны упорствуют. На правой руке еще три открытых раны. Одна особенно болезненна. Так с ними и едем в Париж. На груди, шее, ушах и лице все еще красноты. Когда снимается жир – получается ощущение сухоты и жжения. Но надо приспособляться. Мы делали несколько прогулок в город и в церковь. Бунин нас навещал тут трижды. И вот мы вчера насмелились, съездили на автобусе к ним в Grasse. Путешествие легкое и удобное. Но для Павлы Полиевктовны это все утомительно. Хотя она сознательно усиливается, чтобы приспособиться к нормальной жизни и приготовиться к дороге. Страх бессонной ночи с болячками. Но, помолившись, решаемся. В среду Воздвиженье. Съездим в церковь, и в четверг, благословясь, домой из этой «ссылки».

Начал читать Вашу «Старуху» по-немецки, но так и прервал в самом начале. Еще не почувствовал языка. Все недосуг.

Вот «Лето Господне» дотолкать до их души важно. У протестантов только начинают открываться глаза на православие.

Я понимаю, что на фоне литературы, считающей для себя басурманство и внецерковность каким-то обязательным догматом, Ваше «Лето Господне» вызвало у церковных душ особую яркую реакцию.

Не в ударе я сейчас писать об общем. Все мысли Марфины. Но кратко замечу о моем проекте соединения церквей. «Революционность» моя заключается не в горделивости предложений. Обычные казенные проекты беспредельно горделивы. Просто говорят: прокляните себя и покоритесь под наши нозе. Так и католики, и православные, и протестанты. Я, наоборот, признаю необходимость отказа от этой горделивости, признаю других и их правду. Вот это «революционно» для ортодоксалов. Но наш широкий и исключительный вообще на фоне всего 150-голового русского епископата Победоносцевско-Саблеровского подбора191 (да, это выявил опыт!) митрополит Евлогий был на моей публичной лекции об этом вопросе. И он взял в конце сам слово и одобрил мой подход, к огорчению чиновных протоиереев.

В последнем Вашем письме Вы пишете: «не списаться ли Вам с Михаилом Владимировичем»? – Ни в коем случае!!! Что было, то прошло. У них все иссякло. И сам Михаил Владимирович в тяжкой зависимости от каких-то сил. Помрачнел, вздыхает…

Павла Полиевктовна особливо сочувствует недугам Ольги Александровны и желала бы ей иного хозяйственного быта.

У Вас предчувствие какой-то мировой катастрофы. А вот не удивительно ли, что мне пишет позитивист и экономист, всю жизнь проживший вне мистики: «Как будто все окаменели и стали посторонними, бесчувственными зрителями всего происходящего, не пронимает их даже приближение какой-то неминуемо надвигающейся роковой мировой катастрофы».

Вот это удивительно!

Целуем вас, храни вас Бог. Ваши Карташевы

Четверг, 23. XI. [1933]

Дорогой Иван Сергеевич!

Сегодня специально съездил к Абраму Осиповичу Гука-сову. Он ответил вполне определенно, готовой, выношенной формулой. Они – он – «Возрождение» желают Вашего сотрудничества192. Долинский просил у Гукасова позволения Вас приглашать, и тот его благословил. Хунцария193 просил – и тоже получил благословение. Я пришел – и меня просит сделать то же. Но – говорит – писать Вам не может. Самолюбие газеты не позволяет. «Возрождение» не может забыть, как его «заушали»* тридцать с чем-то человек, уходивших за Струве. И Вы отреклись от них «с треском», как он выразился. За стиль Маковского он не отвечает, но – говорит – редакция не может сваливать все на него. Ее самолюбие ее связывает. И она считает, что она потерпела от Вашего выхода. Но для нее это прошлое. И она рада все предать забвению на условии, что Вы вернетесь de facto, не ставя ее на колени. Пришлете, и будет напечатано. Придете к Гукасову, и будете говорить, как ни в чем не бывало. Он очень ценит Вас и в восторге от Ваших «Праздников».

Я спросил о плате. Он сказал: «как всем другим беллетристам», любой может «видеть это равенство в конторе». И уже теперь без контрактных гарантий (тоже как всем): падает доллар, и невозможно ручаться надолго за будущее.

Спросил его о романе. Он сказал: «Верю, что хорошо». Но все-таки практический вопрос, как его пустить и рекламировать, требует обычного заключения его литературных консультантов (Ходасевича??) и его самого и сговора с Вами личного.

Еще повторил: «Пусть слово А.В. Карташева будет ручательством, что двери газеты для Шмелева открыты».

––

Мое отношение к «Возрождению» такое же фактическое, а не юридическое. Без обязательства. Вхож, но не связан и не рискую ничем.

И Вам все равно часто не удастся протискиваться в ревниво сомкнутую шеренгу кормящихся.

Может быть, с романом выйдет чаще обычного. Но вот, – говорит Гукасов, – коммерческая мерка: «русская провинция требует от нас грубых детективных романов, не тех литературных, что мы даем».

Гукасов очень просил меня пойти на чествование Бунина в Елисейских Полях и сказать там от «Возрождения» (!), если Милюков вылезет от «Последних новостей». Программа чествования до сих пор для «Возрождения» – тайна (!!).

Я сказал, что свое слово приберег для особого чествования в «России и славянстве», как мне сказал М.М. Федоров – под Вашим председательством.

А у Ивана Алексеевича уже Leib-Jude* в лице Яши Цвибака готов. О русские баре! Где вам удержать Кремль в своих руках! Целую. Ваш А. Карташев

22. XI. 33.

Севр(Для личного Вашего прочтения и Павлы Полиевктовны)

Дорогой Антон Владимирович,

Вчера был у меня Лоллий Иванович [Львов]: просили председательствовать на закрытом собрании в честь И.А. Бунина. Я и в самом деле захворал! Еще у Вас в понедельник чувствовал себя плохо, теперь сказался бронхит, говорю, как протодьякон, ломает всего, и т. п. И при сем продолжаю крючиться. Но не это меня удерживает от принятия предложения. Львову я сказал, – видите, какой я… сейчас сказать «да» – не смею. Сегодня узнал об отсрочке вечера. Из программы открытого, «театрального», заседания194 выясняется многое для меня, и это многое укрепляет правильность моего «пневматика», о чем Вы знаете. Что же – многое? А вот. Председатель Комитета по организации «театрального» чествования Бунина – проф. Н.К. Кульман195. Отлично. За его подписью я сегодня получил билет на чествование: – «Ваше место будет на сцене за почетным столом писателей». Хорошо. Вступительное слово – приветствие лауреату скажет В.А. Маклаков196. Ладно. Будет говорить, так сказать, дипломат. Затем хор, – «Слава», – чтение приветствий, пианист, слово И.А. Бунина197. И писатели за «почетным столом» почтенно будут сидеть, слушать, созерцать и… – дипломатично помалкивать198. Писатели лишены слова. Рот им завязан, дипломатично. Для чего же – писатели? Для гарнира, очевидно? Неудобно все-таки без писателей. И все же – удобней без писателей говорящих. Без них составлялась программа, так сказать явочным порядком, – каким-то, в печати не опубликованным, составом Комитета. Полагаю, что все это не без ведома И.А. Бунина. Писатели должны только присутствовать. Полагаю, что проект был представлен на утверждение, на одобрение, и виновник торжества начертал – «быть по сему»? Не без его же все это ведома? Что же сей сон значит? Разгадать не трудно: без «политики», без страстей, без «злобы дня сего», – чисто литературное (без писателей?) – с единственно говорящим – И.А. Буниным – как бы в духе «лиго-национальном», празднество. Без и вне России. Без упоминания – Боже упаси! – того, о чем поминать, по дипломатическим соображениям, недопустимо. Тем более, что представлять Бунина, по всей вероятности, будет представитель Французской Республики199. Так что, ясно, и празднество принимает как бы характер дипломатического. Что, понятно, как я сказал, не может быть неизвестно И.А. Бунину, и на что, по-видимому, он дал согласие. Все должно быть прилично, дипломатично, «нейтрально». Мы все – и писатели, и общественные деятели, тем самым вводимся в линию ди-пло-матическую, и должны выполнять составленную без нас программу, т. е. ей подчиниться, признать ее. Я лично не охотник до дипломатии и не люблю ходить по ниточке. Во мне вот загорелось чувство, и я, ломая «этикет», затребовал, было, слова, слова… – и, как Вы знаете, во́-время зачеркнул это требование. И тем самым избавился от неприятности – отказа: «следуйте программе». Хотят избежать возможных неудовольствий в сферах… особливо, если будет представлять посланник Французской Республики? Будет все тактично, прилично, необидно даже и «признанным»: «а, какие пай-мальчики», – скажут, – «следуют стезею тонкой, тихой, дипломатической». Итак: из общественно-национального, как будто, «событие» превращается в частное, в «приятный случай», в музыкально-разговорную беседу, приправленную адресами… – из коих, понятно, будут прочтены не все… «ввиду их многочисленности». Я и вообще-то не охотник до собраний, а до таких, где мне разрешают присутствовать на таких-то условиях, – и подавно. Очевидно, и лауреату легче и удобней – «без политики». Я уже не говорю о том, что это чествование приняло характер спектакля, платного, причем в печати не указано, куда же пойдет плата. Билет прислан мне, а Ольга Александровна, очевидно, во внимание не принята (что, кажется, противоречит «дипломатическим приемам», ибо на таковых, – приемах и празднествах, – обыкновенно, получают входные билеты и супруги «почетных званых»?). Ясно, что Ольга Александровна должна купить билет (я один не хожу никуда, и я не отделяю себя от жены) – а так как супруге «почетного лица» неудобно сидеть на галерке, то надо бы ей взять место, по высокой расценке… но на сие у нас средств не имеется. Еще одно: может быть, я и ошибаюсь, может быть, «сферы» тут не при чем, а переусердствовали «наши дипломаты»? Но это еще хуже.

Теперь – о главном: о «закрытом чествовании»200. Это как бы исправление допущенного «ляпсуса». Если Бунин одобрил программу театрального чествования, – ясно, что это отвечает его желаниям. И приглашение на закрытое чествование является как бы вразрез с его планом, с его нежеланием вносить «политику». Это своего рода будет втаскивание силой в праведники. Это уже чествование тишком, под сурдинку, может быть, даже – «с нотацией». В таком случае, пользы от всего этого никакой, а конфузу может быть с излишком. Не говоря уже о том, что это «наперекор и напролом» немедленно будет доведено до сведения, кому надлежит ведать, с достаточной разрисовкой и добавкой. Это также своего рода «неделикатность» и по отношению к Бунину. Ну, не хочет человек «во праведники»… – зачем же его силой-то! Он не мальчик, и сам за себя отвечает. При таком положении я решительно не могу согласиться председательствовать и выступать. Не говоря уже о том, – откровенно говорю Вам, – что явлюсь самой главной виселицей, на которую будут вешать всех собак, самых разнокалиберных пород и мастей. Если бы это ограничилось только Вашим «Чичиком» – куда ни шло, но тут может дойти и до пудового кобеля. А если еще я не попаду на «театральное празднование», то уж такое разрисуют, что и не приснится. И без того уж я для иных – муха в молоке. С меня довольно. Для нашего, родного, из всего этого пользы ни на полушку, а конфузу прибавится: опять-таки «раздвоение», развал. Не следует давать лишнего повода. Пусть торжество проходит в театрально-дипломатической обстановке, не нами сооружаемой. История эмиграции, равно как и литературы, это событие отметит. Для чего же ей отмечать, как насильно тащили человека, – умного человека, – во праведники, и что из этого вышло? Мое мнение, решительное, – закрытого собрания не делать: ибо, если в Елисейских Полях будет хотя бы вид чествования, с отчислением остатков на то-то и то-то, то в катакомбном чествовании, при нежелании «грешника» исправиться, будет лишь покушение с негодными средствами на неподходящий объект. Придут с горохом и будут об стены щелкать. Если бы И.А. Бунин захотел, т. е. хотел бы видеть в «премии», событии литературном, – в нормальных условиях, – событие над-литературное, в страшных условиях обрешенности русской, всяческой, – он давно бы нашел то или другое слово или жест, чтобы это «над-литературное» проявить. Этого пока не случилось. И посему, уже не «дипломатичность», а самоуважение и благоговение перед тем, во имя чего живем и трудимся, требует повелительно: не ставить себя и другого, может быть, неосторожно заблуждающегося, а тем более, если тут нет никакого заблуждения, – не ставить в положение смешное, горькое, стыдное… не давать повода к издевкам, наветам, клевете, усмешечкам, и – «высокому неудовольствию» тех, для которых не существует того, что существует, для кого страшная правда – всегда досужая выдумка и ложь. Неужели Вы подумаете, что при моем отказе мною руководит лень, неуважение к Бунину, которого я ценю за творчество, или какие-нибудь личные соображения? Нет, Вы не подумаете это. Одно руководит – то, что я высказал.

Теперь – дела семейные. В болезнях оба, и – мызгаемся, отыскивая квартиру. Ничего подходящего. Написал знакомому о деле Стивы, как обещал Павле Полиевктовне, – вчера. Жду скорого ответа, но что ответит – не знаю. Немедленно уведомлю, на днях. Привет сердечный от нас Вам обоим, милые. Львову я сегодня ответил – решительно отрицательно, но не писал, как пишу Вам, – написал: внутренне говорит мне, – а я его всегда слушаюсь, – не надо.

Ваш душевно Ив. Шмелев.

Добавка, 24-го 11 часов утра

Дорогой Антон Владимирович,

Ждал ответа от знакомого (по делу Стивы), и не отправил письма. Ответа еще не получено, – извещу. Горячо благодарю Вас за дружеское посредничество у Гукасова. Сердечно, милый! Подумать надо. Ясно, что намерения Долинского были естественны и чисты201. Это меня успокоило. Все дело – в «самолюбии». С романом, ясно, ничего не выйдет, – подождем. Мне на «литературный комитет» надеяться: соломе – на огонь. Ходасевича – ясно.

Дальнейшее развитие программы «чествования» моего взгляда не меняет: все процензуровано, вплоть до Б.К. Зайцева (слова его)202. Писатели – для декорации.

Заболели оба мы. Вчера Ольга Александровна ездила с помощью Ксении Васильевны Деникиной203 за вещами (даром кое-что получили, – жертвованные!) – сегодня она заболела удушьем, и горло воспалилось. Я с трудом, скрючась, иду в город, ползу. Вот как все сошлось! Поиски квартиры брошены.

Обнимаем Вас, милые, Господь да будет с Вами. Ваш Ив. Шмелев.

Разве до «праздников» нам?!

25/12. XI. 1933. Суббота

Дорогой Иван Сергеевич!

Получил Ваше заказное. Совершенно с Вами согласен в неучастии в «театрально-дипломатическом» акте. Сам не пойду (кстати, я избавлен и от морального давления в форме пригласительного билета)204. Согласен с Вашим отказом участвовать и в «контр-чествовании», где крадучись, тайком будут протаскивать «в праведники»… Федоров этого не поймет. Я понимаю и одобряю. Но сам вынужден участвовать, ибо мой более грубый общественно-политический панцирь для того и надет, чтобы быть неуязвимым от таких стрел и царапин. Праведником он – юбиляр – не станет, но ранен и омрачен будет. Этого требует vox populi* от нас, особенно ввиду лиго-национного духа елисейского торжества. Все будет естественно (есть напор, есть невысказанное у обывателя, да и не только у обывателя), хотя, быть может, и несладко юбиляру.

Втайне надеемся, что это внушит ему, по меньшей мере, долю осторожности и оглядки в русскую сторону.

––

Поверьте, не только сочувствую, прямо сострадаю вашему квартирному вопросу и вашим немощам. Особенно в такие холодные дни, как сегодня. Эх, как бы хотелось, чтобы вы сидели в таком же тепле, как и мы! Переезжайте-ка к нам. Право же тепло, сухо, уютно! Скоро обсидитесь и распишетесь. А там найдете. Из Севра замучитесь в поисках.

Пельмени вместе состряпаем!.. Ох, как в холод драгоценен этот истинный комфорт: тепло и теплая вода в кранах!! Начинаем ужасаться, как вы еще в ваши годы там терпите! К нам, а там виднее будет!.. Целую – Ваш Карташев

[Приписка:] У нас до глубины души прогреетесь. Павла Полиевктовна одобряет мое приглашение.

26. XI. 1933. 10 часов вечера.

Ох, и не тёпло же у нас, но… терпи, казак!

Дорогой Антон Владимирович,

Понимаю Вас (и Ольга Александровна), Ваше служение. И не могу ни слова поперек. Знаю, как Вам нелегко это. Но одно вставлю: щадите писателя, помягче-с. Все равно, не переделаете. А ограничьтесь легким ндравоучением, с лаской, поминая про себя Иисуса, сына Сирахова. А со мной – вот что. В пятницу прибыли ко мне в 9 часов вечера Михаил Михайлович Федоров с Лоллием Львовым. Ух… – только вот увидал Фома раны наши и – снизошел: удовлетворился словом, которое я ему посылаю, для прочтения, – он так и сказал: я прочту. А я сомневаюсь: не стал бы рубить, я ему пауз и знаков наставил. А то все пропадет. Посылаю и Вам – для памяти. Ах, Вы бы прочитали! Во мне боли душевные: не обижаю ли Бунина – отсутствием? Да, боли. Но я не могу всячески: там коробит, не выношу духу фальши и «обдуманные намерения»… – и не люблю помпезности ни в чем. Я – простой человек, и если бы меня «праздновали»… я бы скрылся. Дело писателя – свое делать, а почести принимать, это – по вкусу, и нельзя никого вынуждать. Ну, хорошо. Эх, прочитайте за меня, возьмите у Федорова, если не претит. Я болен, не до заседаний. И Ольга Александровна – еле двигаемся, и все же я через силу, заставив Ольгу Александровну остаться дома, сегодня съездил по квартирному (тьфу!) мытарству. Нашел что-то – за 6 тысяч! (но мы не в силах) – 3 комнаты у Porte St. Cloud*. Завтра потащимся – но не возьмем. В cлове моем я пытался оттенить связанность Бунина и «факта» с Родиной. – Неотделимо205. Отсюда – это уж дело гг. общественников… Но зачем внушать?! Оставить отчитываться перед совестью. Все равно, от сего родное никак не выигрывает. Не лежит Иван Алексеевич к сему. Он – вольный певец. Я бы не стал – приводить к истине. А populus** и без сего оценит. Я… – все мне больно. И несмотря ни на что – торжество для родного есть. Cum tacent – clamant*. Не выкурите Вы духа лиго-национного, это санитарное дело сделается стихийно, жи-знью. Правда, не надо и поощрять…

Посылаю Павле Полиевктовне бумаги для Мстиславича. Милый мой Th. Kriatchko206, очевидно, как компаньон, посоветовался с хозяином-французом – просит, глупый, гарантийного письма, хоть я и ручался, как с себя. Но – это очевидно им нужно для успокоения хозяйского духа. А пусть Павла Полиевктовна не обижается. Мне, выходит, француз не верит. Наплевать. Но зато сделано, может быть, и обойдется как, бедному мальчику лишь бы было душевное облегчение.

Милые, родные! Глубоко ценим Ваше душевное приглашение. И легко бы, знаю, чувствовали себя, да ведь у нас теперь именьишко завелось (дали добрые люди, pseudonimʹы, через Наталью Ивановну): комод, кровати, столы, так кой-чего. Куда поедем?! И не можем, когда есть хоть какая-нибудь возможность быть на ногах, не можем, не смеем стеснять, нет. Найдем, Бог даст. А мы до слез тронуты-согреты. Спаси Вас Господи, милые. Ничего. Мы вот вспомнили, думая о тепле, как в Крыму в 20° мороза, в легком 50 верст на… бревне (на одном бревне!) ехали, да. Живы остались207. Горе не давало сознавать. Ничего. Горе у нас осталось, при нас – и оно не дает очень-то со-зна-вать. Целуем Вас, милые. Спасибо, спа-си-бо! У меня бронхит + lumbago. У Ольги Александровны – горло и грудь. Но в квартире все же, в кабинете – 15, а наверху – 8. Спать с чайником можно. Ваш сердечно Ив. Шмелев.

[На полях:] Проедем и по вырезкам Павлы Полиевктовны – но трудно набеги делать – из Севра!

Получил нежданно теплейший коллективный привет из Белграда – от группы читателей-писателей – Ляцкого, Сухотина и др.

Как всегда – чудесно Ваше письмо, литературный общественный документ!

28/15. XI. 1933. Начало Рождественского Поста. 8¾ утра.

Дорогой Иван Сергеевич!

Сию минуту получил Ваше заказное. Через 12 минут бегу на лекцию. Посему краток.

Самое главное: разрешите мне в среду же вечером вместе с моей речью передать и Вашу для напечатания в «Возрождении». Это и будет Вашим там началом, как бы хроникерски-механическим (я так тогда и условлюсь с Гукасовым). Кроме того, наши речи возьмет и «Россия и славянство» в описание всего «торжества»208. Черкните мне Ваше разрешение или запрещение срочно, пнё* или кратчайшей телеграммой: да, нет.

Речь Вашу не дам читать Федорову – убьет! Сам прочитаю, если не увижу другого чтеца.

– Павла Полиевктовна пишет параллельно.

– Также спешно и без дальнейших мотивов повторяем Вам наше приглашение: мебель оставьте в Севре (даже в подвале) (или в комнатах же; хозяйка согласится), переезжайте к нам. А с 1 января открывается квартира рядом с нами в №5 в 2 комнаты (со всем комфортом) на 5 [испр. на 7 – Л.С.] этаже (высоко, светло и более солнечно) (с лифтом) за 4500. Каждый день может быть сдана. Если надумаете, известите. Зацепимся.

Ну, приходится обрывать.

Будьте здоровы. Ваш А. Карташев

2. XII. 1933. Суббота. Утро

Дорогой Иван Сергеевич!

На другой же день утром, после чествования И.А. Бунина, т.е. в четверг 30 ноября, я послал (не почтой, а с посланцем, прямо) Ваше «Слово» (и мою речь вместе) А.О. Гукасову при письме, в котором объяснял, что «И.С. Шмелев разрешил мне предложить “Возрождению” напечатать это “Слово” для начала его сотрудничества в газете».

1 декабря в пятницу ничего в газете не появилось, и я сразу почуял, что и не появится. Вчера вечером около 9 часов я получил пневматичку, датированную 30 ноября (!?) от секретаря редакции. Копию с нее прилагаю209.

! …? … ! …