Помоги проекту - поделись книгой:
- Ты не знаешь, каково это – жить в моей шкуре, - горько ответил Дик. - Я был бедным, голодным, был изгоем почти половину жизни. Ещё в детстве мы поняли, что даром нужно пользоваться как можно меньше, чтобы нас не вычислили... Мне столько учиться пришлось, сколько ты не дышала! Никто не знает, что, обладая скверным даром, можно развивать ещё и стихийный – а мы узнали и развивали, только бы нас не вычислили… Знала бы ты, как это всё тяжело!
- Ну-ну, - я подумала вдруг, что Эймери никогда не ныл и не жаловался, хотя его жизнь тоже была не из лёгких. - Так значит, облик Армаля...
- Мне хотелось бы быть таким, как он. Иметь то, что он имеет. Поэтому иногда… да, я принимаю его облик. Когда никто не видит, разумеется! Кто же знал, что здесь окажешься ты…
- Но это только иллюзия.
- Вся моя жизнь – иллюзии.
Туман вокруг нас видоизменялся на глазах. Белые клочья скалились волчьими и львиными мордами, тянули ко мне узкие руки мертвецов, когтистые и костлявые.
- Что в этом скверного? - прошептала я, заворожённо глядя на меняющиеся картины вокруг. – Ты можешь напугать, но ведь любой из нас может. Просто...
- Просто иллюзии – это видеть то, чего не может быть, - подхватил Дикьен. - Обман. Ложь.
- А какой дар у Ноэль?
Дикьен поморщился, и туман отступил, попятился прочь.
- Спроси её об этом сама.
- Как вы оказались здесь?
- Сбежали, - ещё более неохотно отозвался Дикьен. – Там, где мы жили, было ужасно, и в общем... Не спрашивай. Я не делал ничего плохого! Ну, то есть... да, я обманывал, конечно, но только чтобы выжить. А Ноэль... она вообще совершенно безобидна!
От незаданных вопросов у меня кружилась голова, но Дикьен явно не собирался продолжать разговор: насупился и замолчал. Копилка чужих секретов полнилась, и я подумала, а не является ли это моим основным даром: собирать их зачем-то на свою голову.
- Не беспокойся, - медленно сказала я, - болтать не буду.
А потом размахнулась и с чувством врезала Дикьену ладонью по лицу.
- За что-о-о?! - взвыл он, потирая ушибленную щеку. - Хорте-енс!
- За то, что стал со мной целоваться! Скажешь, это тоже случайно получилось? Ну, ты и козёл!
- Может, мне хотелось иметь и такое, настоящее, воспоминание, - хмыкнул он, и я снова не поняла, какой Дикьен настоящий: тот, ноющий страдалец, или этот – саркастичный циник. - Поцеловался с двумя самыми красивыми девушками на курсе, чем плохо?!
Я закусила губу и ударила его по другой щеке.
- Опя-я-ять?! - заскулил Дикьен и почти что от меня отпрыгнул. - А теперь-то чего-о?!
- А это тебе за Аннет. Помоги мне отсюда выбраться, уже поздно.
- Как? - выдал мне Дик, потирая теперь уже обе щеки. - Могу сорганизовать иллюзию лестницы, только чем тебе это поможет? Я же говорю, мой дар абсолютно бесполезный.
- Не знаю, - разозлилась я. - Как хочешь, так и выводи! Я-то рассчитывала на Армаля, а не на такого дохляка, как ты!
- Вот сейчас обидно было, - пробурчал Дикьен. - А как ты сюда залезла?
В итоге мне пришлось подтягиваться, пыхтеть и снова обдирать живот, зато напоследок я не отказала себе в удовольствии якобы случайно пнуть согнувшегося Дика ногой. Когда я добралась до своей комнаты, все давно спали. Веки Ноэль беспокойно подрагивали во сне, и мне неожиданно стало жаль её. Не могу представить, чтобы в детстве мне хватило смелости порезать себя ради того, чтобы не потерять друга.
Наверное, ей снятся кошмары о прошлом.
- Ш-ш-ш, - успокаиваюше зашептала я, как это делала Коссет когда-то. – Ш-ш-ш…
Морщинка между тёмных бровей Ноэль разгладилась, и дыхание стало ровным. Ненадолго, но всё же.
Глава 5. Семейные посиделки
Честно сказать, осознание того факта, что, пусть и невольно, я целовалась с Дикьеном Колтором, заслонило в первый момент всё остальное. Хотелось биться головой об стену, чистить зубы до сколупывания эмали, а ещё – от души нажаловаться Армалю. Но сделать это убедительно без того, чтобы выдать тайну Дика, я не смогла бы, а тайну следовало сохранить во что бы то ни стало. Хотя бы ради Эймери.
Главным образом ради Эймери.
Знал ли он, что у кого-то в отличие от него самого, получилось сбежать из приюта и начать новую жизнь? И стоило ли ему это знать?
К утру мысль о том, что в КИЛ и КБД учатся целых два скверноодаренных студента, вытеснила самобичевание по поводу своего морального облика.
Скверноодарённые! Среди нас! Нельзя сказать, что эта мысль была лишена немалой доли смятения и даже страха. Я знала, что существует Эймери, особенный человек, но мысли о других – успешно гнала прочь. Другие были далёкими и чужими, и я тоже была далека от того, чтобы относиться к ним вообще хоть как-нибудь, незнакомым детям, юным малье или мальёкам, лишённым настоящего и будущего. И вот теперь оказалось, что скверные гораздо ближе. На расстоянии вытянутой руки. Но даже не это было самым удивительным.
Они же были... такие же, как и я. Обыкновенными.
И при этом – владеющими какими-то загадочными тайными способностями. Имеющими какие-то особенные организмы, не поддающиеся лечению целителями. Вынужденные скрываться и прятаться. Если о них станет известно... Ноэль девятнадцать, как и мне, Дикьену, вроде бы, уже двадцать. Если ребят поймают, через год-два их способности будут попросту уничтожены, и мне… мне их жаль. Не абстрактных скверных, а тех, кого я знала лично, пусть даже и не самых близких друзей. А ведь получается, что помимо скверных, они могут пользоваться и стихийными дарами... Я так мало знаю!
Утром девятнадцатого марта, в воскресенье, я уезжала домой, во Флоттервиль, отпросившись и на понедельник: семейные предсвадебные хлопоты требовали, по мнению двух уважаемых малье, моего личного непосредственного участия в обсуждениях. Я уезжала со смешанными странными чувствами: надеясь, что смогу развеяться хоть немного и одновременно словно разрываясь надвое.
Но думать о причинах этого не хотелось.
***
Флоттервиль после почти двух лет отсутствия показался мне совершенно другим. У меня была, разумеется, возможность наведаться сюда – и в летние каникулы, и в середине года, но я неизменно отказывалась, а родители по понятным причинам не настаивали. И вот теперь двери родительского особняка были снова открыты, и мне не было нужды оглядываться по сторонам.
Всё словно стало таким... маленьким. Первый раз в жизни я поняла, насколько невелик Флоттервиль, особенно в сравнении с шумным многолюдным Флоттершайном. Деревья будто стали ниже, дома присели и прижались друг к другу. Наш четырёхэтажный домик уступал в размерах даже купальне КИЛ, а моя комната показалась тесной после восьмиместных хором общежития.
Я очень надеялась на то, что Армаль будет сопровождать меня и перетянет на себя хоть капельку внимания мамы и матушки Савиньи, достопочтенной малье Гийом. Но в самый последний момент оказалось, что именитый дядюшка-сенатор требует присутствия племянника по каким-то особо важным причинам, невзирая на выходной день, и я осталась, одинокая и беззащитная перед родительским энтузиазмом. На минутку мелькнула предательская мыслишка, а не будет ли так всегда…
Малье Гийом приехала раньше меня и встречала дорогую гостью едва ли не радушнее моей собственной матери. Это была стройная, несмотря на троих детей, холёная темноволосая женщина, словно бы вся слепленная из мёда, карамели и шоколада. У неё был мягкий и какой-то сладкий голос, повадки и манеры, в первые несколько минут, несомненно, подкупавшие собеседника, но впоследствии наполнявшие рот приторной слюной, которую непременно хотелось сплюнуть и запить прохладной водой. Себя она требовала называть "матушкой", нередко в третьем лице, меня именовала "ласточкой" или «душенькой», маму – "голубушкой", Коссет и всех остальных слуг – "милочками", и в итоге от изобилия уменьшительно-ласкательных суффиксов болела голова.
- Ласточка моя! - пела матушка Гийом, - Нужно непременно отправить этих милочек за нашей с вами голубушкой и показать ей платьице, великолепно сочетающееся с тиарушкой на вашей головушке!
Отец как раз поехал в банк забирать из семейной ячейки ту самую фамильную тиару, которая должна была увенчивать эту мою бедовую "головушку" во время "самого главного события ласточкиной жизни", так что "матушка" её ещё не видела своими глазами, но, видимо, представляла по описаниям.
В ателье мы не пошли – почему-то родительницам это показалось недостаточно благородным, лучшие модистки были вызваны на дом, и я полдня простояла на табуретке, как цветок в горшке, пока меня обмеряли и тыкали иголками, словно я была колдовской куклой на мистическом ритуале: обстановка и яростный блеск в глазах окружающих меня новоявленных ведьм наводили на мысли о шабаше с кровавым жертвоприношением юной особы, то есть меня самой. Я бы с радостью сымитировала глубокий обморок, если бы втайне не подозревала, что в таком случае из меня попросту соорудят человекоподобное чучело, примотают к метле и водрузят обратно на стул.
За примерками и обсуждениями фасона будущего платья прошли утро и день, за обедом обсуждали посуду и угощения, за ужином по десятому кругу – цветы и вазы, и наконец я поняла, что если не проветрю разгорячённую и переполненную специфическими наименованиями тканей, блюд и сервизов голову, то лопну, как мыльный пузырь.
- Ласточка моя, - неутомимая матушка посмотрела на меня с подозрением, стоило мне лишь только начать всерьёз думать о побеге. - Не возражаете, если мы немного прогуляемся по вашему уютненькому садику? Поболтаем вдвоём, по-семейному. Что-то вы такая бледненькая!
- Я... э... Да, хотела бы немного отдохнуть... - рядом с ней у меня всегда язык заплетается, и я чувствую себя неловкой провинциалкой, первый раз оказавшейся в столице. - Полежать...
- Ну, моя дорогушечка, - я мысленно закатила глаза, надеясь, что на лице по-прежнему сохраняется видимость вежливой улыбки. - Не в вашем возрасте валяться в кровати, словно немощная старуха! До моих лет вам ещё далеко, но я и то не сдаюсь годам!
Матушке было чуть больше сорока, и её внешний вид был безупречен: гладкая кожа – зря у нас, что ли, целители работают, яркие глаза, пухлые губы, а талия так даже тоньше моей. Поэтому я бурно запротестовала, попутно кидая умоляющие взгляды на Коссет: она могла бы, например, уронить мне на голову тяжёлый кофейник и тем самым дать уважительную причину сбежать. Но Коссет проигнорировала мою немую мольбу, поэтому мы с матушкой отправились в сад вдвоём.
- Дорогушечка, - медово завела малье Гийом. - Нам так редко удаётся побыть вместе! Вы слишком много времени уделяете учёбе, тогда как в этом нет особого смысла!
- Я планирую применять полученные знания и далее, после завершения Колледжа, - осторожно сказала я. - Планирую...
- Ну, дорогушечка, не стоит быть такой скучной. Армаль уже поделился некоторыми вашими, хм, идеями, и вот что я вам, ласточка, хочу сказать!
Ветки плодовых деревьев были ещё совершенно голые, даже почки не набухли, но хвойные деревья, украшающие наш сад, радовали уставшие без зелени глаза. Окно на четвёртом этаже оказалось полуоткрыто, и сердце непроизвольно ёкнуло в груди. Многолетний бирюзовый плющ, опутавший дом, пережил эту зиму, как и предыдущие, но проплешина, оставшаяся в результате одного моего неловкого движения много лет назад, так и не затянулась.
Хотелось побыть в этих воспоминаниях. Попрощаться с ними. Попросить их отпустить меня.
В них не было ничего особенного, но они удерживали какую-то частицу моего сердца. Не самую маленькую его часть.
- Ласточка моя, - голос будущей свекрови удерживал меня здесь. В этом времени. - Я бы хотела дать вам... не наставления, конечно, я надеюсь, такая благоразумная девушка, как вы, к тому же из такой хорошей семьи, в них не нуждается! Не наставления, но советы старой опытной женщины, с самого рождения знающей вашего будущего супруга! Я желаю для вас обоих только всего самого лучшего...
- Внимаю, - обречённо произнесла я, но малье Гийом не заметила сарказма:
- Женщина, именно женщина удерживает семью! Мужчины - сильный пол? Ха! Это миф, придуманный ими же... Но его ни в коем случае не стоит развенчивать. Сторонняя работа за пределами дома, попытка напрямую влиять на супруга, демонстрировать ему собственное превосходство – фи, это так неблагородно, так грубо! Действуйте умнее и тоньше. Мой сын – во всех отношениях замечательный человек, талантливый, увлечённый, его ждёт блестящая карьера, но... Как бы это сказать... Для мира, гармонии и тишины вам необходимо его поддерживать и мягко направлять. Не конкурировать! Не угнетать и не напрягать! Сделайте дом тихой гаванью, куда он будет стремиться, чтобы в ласковых объятиях всегда довольной, свежей и улыбчивой жены забыть о проблемах и сложностях! Не донимать! Не утомлять! Всегда сочувствовать! Сначала прикосновение, а уже потом – слово, даже если это ласковое слово, а других и быть не должно! Сначала ужин, потом разговоры! Сначала...
- Ох, матушка! - воскликнула я с тем самым лицом дурочки, которому так старательно учила меня Аннет. - Ваши советы поражают меня небывалой мудростью! Действительно, жена должна быть опорой и поддержкой! И как раз сейчас я вспомнила, что Армаль просил меня зайти к соседке, она вдова одного учёного, и спросить кое-что, нужное для его выпускной научной работы!
- Эм... да? - несколько ошарашенно переспросила малье Гийом. - Но... что именно?
- Понятия не имею, - ласково ответила я. - Эта наука – такая скука, поэтому я не стала расспрашивать Армаля. Но его просьбу, разумеется, исполню. Простите, что вынуждена откланяться, но Армаль и его желания – прежде всего!
"Ещё чего, - думала я, почти переходя на бег за оградой. - Размечтались! Если Армалю нужно молчаливое и мягкое нечто, вечно виляющее хвостом, пусть заведёт болонку".
Сама не знаю, почему и зачем мне захотелось вдруг увидеть малье Сиору. Может быть, просто чтобы переключиться от утомительных свадебных хлопот.
А может быть потому, что на научной работе неведомой мне малье о "дефектных дарах" стояло имя её столь не вовремя почившего супруга, который – будь он, разумеется, жив – мог бы спасти Эймери.
Глава 6. Дела давно минувших дней
За два года, что мы не виделись, малье Сиора стала ещё тоньше, суше – осенний истончившийся листок, да и только, может за клюкой своей спрятаться. Но моему приходу старушка обрадовалась несказанно, несмотря на не самое раннее и приличное для подобных встреч время, и приказала немедленно подать чай. Чай был вкусный, с ароматом лесной земляники, и я уткнулась носом в кружку, вдыхая тёплый душистый пар и искренне надеясь, что радушная хозяйка пожалеет меня и не заставит есть жёсткие, каменные даже на вид пирожные, кажется, те же самые, что и два года назад.
- Ах, моя дорогая, так выросла, так похорошела! - чирикала пожилая дама, по сотому разу размешивая сахар в кружечке и всё время забывая сделать глоток. - Теперь-то не будешь ползать по колено в воде и лягушек пугать, да ты прямо невеста!
- Я и есть невеста, малье Сиора, - улыбаюсь я. - Свадьба через три... то есть уже почти что два месяца.
Улыбка удерживается на лице с трудом. Чуть больше двух месяцев, всё верно. Так... так мало. И время идёт всё быстрее, а я не успеваю осознать происходящее.
- Ох, милая моя, я так рада, так рада! Свадьба – это чудесно. Прекрасно помню, как это было у нас с Лаурисом, правда, тогда было не принято устраивать шумные торжества, всё проходило куда скромнее, только новобрачные и самые близкие. Мэр Флоттервиля лично подписывал заявления на регистрацию брака, можешь себе представить?! Ах, Лаурис был таким красавчиком!
- Как он выглядел? - чуть заискивающе поинтересовалась я. - Такого, эээ, выдающегося ума человек и внешность имел, наверное, необыкновенную!
В отношении обожаемого супруга любая самая грубая лесть казалась малье Сиора истинной правдой.
- Ну, несомненно! - она даже раскраснелась и приподнялась с диванчика. - Милая моя, а разве вы не видели его портрета?! Он висит у Лауриса в кабинете!
- Эээ, - снова промычала я. - Нет, кажется, не видела. Всё моё внимание было поглощено книгами.
"И вашей непрекращающейся приторной болтовнёй", - мысленно добавила я.
- Ох, ну конечно, вы не видели! У Лауриса было два кабинета, а я показывала вам только большой. Портрет висит в малом кабинете, вот ведь, совсем из ума выжила на старости лет! Лаурис был невероятно скромен, ему казалось неуместным, что на стене висит его собственное изображение, поэтому он приказал повесить картину в малом...
- Второй кабинет? - удивилась я, довольно искренне на этот раз. - Но зачем?
- Ох, милая, мой муж был гениальным ученым с невероятно широким спектром интересов. Он сотрудничал со всеми крупными научными лабораториями Айваны, был приглашённым лектором в учебных заведениях, даже в Колледже, где учишься ты сейчас, писал книги, консультировал, экспериментировал и изобретал... Одного кабинета ему бы попросту не хватило! Кроме того, у него была лаборатория, но люди из научного отдела магицины забрали всё с собой после его смерти, - вдова промокнула глаза крошечным батистовым платочком. - Всё до последней колбочки.
- Кстати о Колледже, - подхватила я. - Знаете, я сейчас прохожу практику, занимаюсь архивами... И на днях наткнулась на работу одной малье, которую как раз консультировал мальёк Сиора.
- Да вы что! - всплеснула руками старушка. - Только на одну?! Их же должны быть сотни!
- Их сотни, но в том архиве, куда допускают… ммм… простых студенток, была только одна! – успокаивающе проговорила я. – Имя студентки – Сира Лардос.
- Не припоминаю такой, - искренне задумалась старушка, а я взмахнула рукой:
- Конечно, вы не можете помнить всех, их же были сотни! Имя малье не так уж и важно. А вот её тема… Одна моя… гм… подруга хотела бы почитать эту работу, но ей её не дают. И я подумала, может быть, малье Лардос подарила уважаемому мальёку Сиора экземпляр, всё-таки он её консультировал?
Ложь давалась мне непросто. Надо было сочинить что-то поубедительнее заранее, но порой моя голова соглашалась работать только тогда, когда другого выхода уже не было.
- Вы думаете? – личико малье Сиора сморщилось ещё больше, что, видимо, означало скептический прищур. – Лишний раз пеписывать работу, чтобы подарить её своему научному консультанту, пусть и безмерно уважаемому? Ах, милочка, молодые люди порой не готовы приложить даже немного усилий ради обыкновенной человеческой благодарности, увы! А как называлась та работа, заинтересовавшая вашу подругу?
- «Интеграция в общество дефектных даров» или что-то в этом роде, - с замиранием сердца сказала я, в равной степени ожидая как недоумения, так и возмущения со стороны почтенной вдовы. Но малье молчала, чуть постукивая тросточкой, с которой не расставалась, возможно, даже во сне.
- Наверное, это было незадолго перед смертью Лауриса, - вдруг произнесла старушка. – Трошич как раз заинтересовался скверными и выделил существенную сумму на исследование их особенностей. До этого бедолаг просто сгоняли в гетто и держали там, как бешеных собак, которых некому расстрелять. Большинство из них не доживало до двадцати одного года из-за болезней или голода, многие, говорят, сходили с ума. Но Фертак Трошич был великим человеком, как и все великие, слишком рано ушедшим и слишком мало успевшим. Лаурис знал его лично, разумеется.
- Насколько мне известно, его сын, ставший сенатором, продолжил политику отца, - сказала я, стараясь игнорировать бешено колотящееся сердце.
- Ха, - презрительно ответила старушка. – По мне так, Мирук горазд скорее пыль в глаза пускать, нежели действовать. Что-то я не слышала, чтобы исследования лечения людей с дефектным даром продолжались! Как молчали о них, так и молчат. А ведь люди же, какие-никакие, а люди!
- Ну, наверное, это вина не только и не столько мальёка Трошича, сколько и его оппонента, Крайтона, - продолжила я, думая, как бы не сбить разговор с пути. – То есть мальёк Сиора интересовался скверноодарёнными?
- Интересовался и мог бы сделать множество великих открытий! – с жаром заявила старушенция. – Начал незадолго до смерти. Правда, не один, а с учеником.
- Неужели кто-то ещё…
- О, да. Ныне этот выскочка неплохо продвинулся и заведует отделом научной магицины, - неодобрительно сказала старушка с таким видом, словно после смерти ее супруга все высокие должности должны были быть моментально искоренены, а ученики супруга – покончить с собой от великой печали. – Рабрай Карэйн. Слышали о таком?
Я хотела отрицательно помотать головой, а потом меня осенило:
- Ну, да, та студентка же делала запрос на его книгу о дефектных дарах! Но этой книги нигде нет… В нашей библиотеке её не выдают.
Поделиться книгой: