Книга жизни [сборник]

– Прочитал?

– Знаешь, дядя Гриша, – замямлил Алексей, не желая обижать старика, – это ведь не выдуманные герои, а настоящие люди, и они… умерли. Ты же сам поставил крест с их именами. И потом, возможно, выдумывая несостоявшуюся жизнь, мы делаем по отношению к умершим что-то нехорошее…

– Крест поставил – это точно. Для живых поставил, чтоб остановились, помянули, задумались. А насчет того, что я написал – плохо это или хорошо – тут с какой стороны посмотреть. В жизни как: иной живет, а никому не нужен, такой уж уродился, с поганой душой, никто про него доброго слова не скажет, – Дудкин помолчал, похватал воздух, и продолжил: – Такой уже при жизни мертвец, и неважно, кем работает, какую должность занимает, пусть хоть президент. А другой и после смерти жив, потому как по-доброму помнят. И мы свою деревню, односельчан помним, и пока я о ней пишу, пока помню – деревня живет, – старик устало закрыл глаза.

Алексею показалось, что Дудкин не дышит. Он осторожно коснулся его высохшей руки.

– Да живой я еще, – успокоил старик, – устал только. Ты говори.

– Хорошо, а вот почему ты написал, что Серега Орлов перевернулся с трактором и погиб? Может, он лет до семидесяти бы дожил, а то и более, дед-то у него почти до девяноста лет в колхозе работал.

– Почему? Да потому что он перед нашей Танькой форсил, все норовил мимо дома на «Беларуське» промчаться, и почти всегда пьяный, а там такой склон, нормальные-то мужики в объезд обходили, помнишь? Я лишнего ничего не писал, сказочную страну не выдумывал… Так что забирай книгу, у тебя дети растут, нельзя, чтоб они без малой родины были, вырастут, прочитают и уже не так одиноки будут, вон сколько за ними… Вроде как опора в жизни. Теперь о другом. Деньги на похороны в тумбочке, сейчас сразу и возьмешь, гроб я заказал, недалеко от столовки столярка, скажешь, для Дудкина…

– Да ты, дядя Гриша, еще поживешь, ребятишек своих привезу показать…

– Не увижу я их, хотя страсть как хотелось. Ведь наши, деревенские. Я, Леша, умру сегодня. Как солнышко закатится, так умру. Давно пора к Ольге да ребятам, как их не стало, вроде и не жил, так, занимал место. Уф-ф, сил говорить больше нету… Ты, если не торопишься, побудь со мной. Все не чужой, вроде как среди родных помру… Страшно жить без близких людей, а умирать в одиночестве – страшней.

Дудкин, как и говорил, умер сразу же после заката солнца. Сжал на мгновение окрепшими пальцами руку Алексея и ушел.

Вернувшись после похорон в город, Алексей вручил книгу Лене, и она каждый день после работы садилась читать, не отрываясь до полуночи. И разговоров у Бусоргиных о родной деревне было много. Но постепенно повседневные заботы, болезнь сына отодвинули летопись на задний план.

Где-то под Новый год Алексей достал книгу, долго сидел, положив на нее ладонь, потом открыл на той странице, на которой закончил писать Дудкин, и, чуть отступив, вывел:

«Хоронила Дудкина Григория Ивановича вся деревня, от мала до велика. На поминках Завьялов напился и начал петь песни…»

Деревня продолжала жить.

Бабье лето

Начало сентября. Бабье лето.

Акулина уже с полчаса без движения стояла посреди двора.

Ни облачка. И чувствовалось, как приятно катиться солнцу по голубому-голубому небу. Катиться и одаривать, согревать всех последним летним теплом. И все замерло, разнежилось под его лучами. Кажется, даже Лена-река остановила нескончаемый бег или сделала свое движение невидимым, чтобы не мешать всеобщему состоянию тихой печали, грусти.

И шлепающий плицами белоснежный пароход совсем не лишний, он часть этой грусти, грусти о прошедшем.

Стайка школьниц, бегущих по улице, вдруг остановилась и замерла, глядя на белоснежный пароход.

И Акулина вспомнила себя такой же девчонкой, на этой самой улице. Тогда ей казалось, что на белоснежном пароходе совсем другая жизнь, а пассажиров впереди ждет что-то необыкновенное, светлое.

Акулина уехала из деревни за счастьем на таком же пароходе. Да, видно, счастья на земле осталось мало, или села она не на тот пароход, но только до счастья так и не доехала.

Акулина смотрела на школьниц, на пароход и тихо плакала. Это были слезы по детству, которого не вернешь, по ненайденному счастью и почти прожитой жизни, слезы по умершей матери, которую она похоронила десять дней назад…

– Опять плачет, – неслышно вошла во двор соседка Вера. – Ты не плачь, а начинай картошку копать, пока такие денечки стоят. Огородище-то вон какой. А лень копать, продай так, на корню.

– Зачем? Мама садила, старалась, а я вот так… Нет, я сама выкопаю. Завтра и начну.

– Вот это правильно. Тете Зине на том свете приятно будет. А то расплакалась. Пошли, я тебе кино покажу, про любовь, Витька-то наш с женой развелся, сам на лесоучасток укатил, а видик нам оставил. Правда, всего одна кассета, но зато какой фильм. Пошли, поглядим, пока мой на работе.

Вера жила в том же доме, что и умершая мать Акулины, только в другой его половине. Дома – на два хозяина – сначала строили в селе для учителей, врачей. А в последние годы совхоз сооружал такие дома для всех.

Кино и в самом деле было про любовь, да еще про какую. Акулина видела порнографические фильмы, и всегда после них на душе оставался неприятный осадок, словно испачкалась обо что-то грязное, липкое. В этом фильме мужчина и женщина, немолодые, где-то за сорок, при каждом удобном случае занимались любовью. Занимались неистово, самозабвенно, принимали немыслимые, по мнению Акулины, позы… И в этот раз все происходящее на экране не вызывало у Акулины протеста. Любовь мужчины и женщины делало все чистым, они любили, а не делали обязательную работу…

Оказалось, и Вера думала точно так же. Когда фильм закончился, она сказала:

– Видела? Эх, вот так бы любиться с кем-нибудь, не думая ни о чем, не думая, хорошо это или плохо. Я фильм уже смотрела со своим. Так он только и увидел то, что они друг друга целуют. И ему загорелось, говорит, поцелуй мне. А я ему, сначала, мол, ты мне. Так он аж скривился. Нет, мол, сначала ты. Ну я его и послала… Он понять не может, что это они делали от сильной любви, а не ради интереса, не по жребию – кто первый. Да и не надо мне этого. А надо такой любви, чтоб обо всем забыть. Ты видела, только познакомились и такое. А я с Семеном месяц прожила и все стеснялась в руки взять. Какие-то мы зажатые. Да и вообще. Я недавно подумала: ну ладно, вышла бы не за Семена, а за Кольку Смольникова, или за Витьку Бердникова, или за кого другого. Я говорю про тех, кто по годам подходит. Ну и что? Ничего бы не изменилось. Понимаешь, было бы все то же. Ну раздвигала бы ноги под Колькой или под Витькой. Как подумала такое, аж страшно стало. Выходит, я всю жизнь так и прожила без любви.

Акулина молчала, именно сегодня, вспоминая прожитые годы, она думала что-то в этом роде.

– Конечно, можно сказать, что мы старухи, на следующий год по пятьдесят стукнет… Но ведь те, в фильме, тоже немолодые. Если бы повстречала такого, все бросила бы к черту… Вот сейчас вспоминаю, как все было. Ты уехала, остальные девчонки замуж повыскакивали. Я одна незамужняя осталась… И получилось, вроде я виновата, вроде как меня никто не берет… А то, что никого в деревне не было, чтоб вот так, как в омут головой… Нет, мать с утра до вечера трындила, смотри, останешься в старых девах… И вышла я замуж потому, что так надо, вроде как на работу поступила. Вот не нравится мне работа на почте, а работаю, потому что больше негде… в совхоз я не хочу, свой огород вот, – Вера провела ребром ладони по шее. – Неужели все так живут? Вот ты как со своим? Все-таки в городе…

Акулина скривилась:

– Не сыпь мне соль на раны.

– Вот видишь. А может, выдумали все про любовь? Хотя вон у Машки Саморцевой брат застрелился, когда его деваха за другого замуж вышла. А может, это и не любовь была, а дурь с его стороны. Я как замуж выскочила, так сразу все закрутилось, завертелось, хозяйство, дети… двадцать пять лет, как белка в колесе… А тут вроде как слетела с колеса или вынырнула откуда, и жизнь мне эта стала во, – Вера снова провела ребром ладони по шее. – Я тут все на много раз передумала. Думала, может, я сама виновата, что-то не так делаю, ну не делаю… веду себя… ну ты понимаешь. Нет, смотрю, и остальные так же. Ведь нам что было надо? Чтоб муж не пил и деньги домой носил, потом чтоб хозяйственный был… Вроде мы к ним на работу, а они к нам… Я все понимаю, баба создана богом, чтоб детей рожать. Это святое, без них вообще тоска. Но я-то не курица – снесла яйцо и рада. Не инкубатор. Я женщина! Лучше бы я по-прежнему крутилась в своем колесе и не думала об этом. А то нет мне, Аля, покоя… Жизнь к концу пошла… бабье лето, оно короткое. Неужели и дальше так? Так и доживу… ничего не хочется, все из рук валится. А вон и мой, – приподнимаясь, глянула в окно Вера. – Я недавно, ну как эта моча о любви мне в голову ударила, спросила его: «Любишь меня?» А Семен глаза выпучил и принюхиваться начал, ты что, мол, выпила где… Ох не знаю, не знаю.

В сенях раздались шаги. И Вера замолчала.

Акулина вернулась в свою ограду, но в дом не пошла, снова застыла, глядя на реку, на гору на той стороне, всю в желтых пятнах – осень уже начала пробовать свои краски…

Сразу после десятилетки Акулина уехала в Иркутск. С каким ожиданием счастья ехала она на пароходе и потом на поезде!..

Для начала (это она так думала и родственники, у которых остановилась, – что для начала) окончила курсы водителей троллейбусов. И так продолжала ездить до сих пор. Правильно говорят, что нет ничего более постоянного, чем временное. В троллейбусном парке и мужа встретила. Подкинула ей судьба веселого симпатичного слесаря по прозвищу Три Ивана, так как звали его Иванов Иван Иванович. И сослуживцы не раз шутя спрашивали ее: «И как ты ухитряешься сразу с тремя жить?» В первые годы она отшучивалась, говорила, что ее на пятерых хватит (из скромной деревенской девчонки жизнь быстро превратила ее в шуструю деваху, спокойно чувствующую себя в мужском коллективе и имеющую про запас набор матерных слов). Потом начала отвечать, что муж и за одного-то Ивана не справляется. И спрашивающие понятно кивали головой. Потому что Иван с каждым годом пил все сильнее и сильнее, а в последнее время Акулина почти не видала его трезвым. Вот Вера жалится – прожила без любви, а, поглядеть, Семен всегда трезвый, вечно что-то по дому делает. Верке бы годок с Иваном пожить, может, и не стонала бы, что любви нет… Она, Акулина, жила и ни о какой любви не думала… Эти постоянные пьяные скандалы, секс – когда запах перегара отбивает всякую охоту этим заниматься… Нелюбимый муж, нелюбимая работа, и дома все приходилось делать самой… И так тридцать лет. И ведь вытерпела как-то. Может, благодаря двум дочкам-погодкам, слава богу, были зачаты, когда Иван еще пытался вести трезвую жизнь. Неужели все бабы живут вот так, по привычке?

А девчонкой сколько мечталось о чистой, взаимной любви, чтоб всю себя отдать, без остатка. Отдать. Кому? Сколько баб на свете переполнены невостребованной любовью… вот взять Веру, ей все завидуют, что такого мужа отхватила, а она… А может, Вера права, когда говорит, что мужики пошли холодные, как рыбы, сунут и думают, что это и есть любовь…

Акулина тяжело вздохнула, что за осень такая нынче, что всю душу ей растравила?

Нет, надо начинать копать картошку, а то от этих мыслей с ума сойдешь. Да и кто бы догадался, о чем она думает – стыдоба. Почти полвека прожила, а думы – о взаимной любви. Тут доски для гроба надо заказывать, а не о любви думать. Все, завтра с утра начинает копать, потом сразу продаст и надо быстро возвращаться в Иркутск, надевать семейный хомут и ни о чем не думать. Иначе хоть в петлю.

С непривычки – давно не копала – к вечеру заболела поясница, а не выкопала еще и треть поля.

– Что, согнулась? – крикнула с соседнего поля Вера. – И разогнуть вечером некому. Ничего, согнутой даже лучше, завтра будет удобней копать.

– И куда мама столько посадила? – вздохнула Акулина, поправляя тыльной стороной ладони волосы.

– Как куда? – отозвалась Вера. – Это деньги. Вот погоди, через день-два понаедут работяги с комбината. Для них триста-четыреста километров пустяк. Будут ходить по домам, скупать картошку. Сами и из подпола вытащат, сами и по мешкам растарят. Так что шевелись, копай. Тетя Зина обычно за два дня выкапывала, как с утра начнет, так до позднего вечера, а ведь семьдесят было. А ты еще молодуха. Так что не ленись. Только поменьше задом к дороге поворачивайся, а то мужики забор снесут. Насидела задницу в троллейбусе.

Не получилось у Акулины выкопать картошку за два дня – четыре провозилась на поле. Ночами не могла уснуть от боли в пояснице. И бессонными ночами, словно крутила киноленту, разматывая вспять прожитые года. Все было – и радость, и горе, а вот любви не было. И хоть ругала себя Акулина – старая дура, нашла о чем думать – все же прожитая с мужем жизнь вспоминалась лишь, как сплошная череда пьяных скандалов, пьяных угроз, ругани…

И тогда Акулина вставала, шла к окну, навалившись на подоконник, часами глядела на Лену, словно просила у реки унести все тревожащие ее мысли.

И то ли река подсказала, то ли сама додумалась, только на вопрос Веры, за сколько она думает продавать холодильник, да и остальное, ответила:

– А зачем продавать? Я здесь остаюсь. Навсегда.

– Ну ты даешь! – вытаращила глаза Вера. – Серьезно, что ли? А как же твой?

– Пошел он в задницу.

– Приедет, задаст жару.

– Не приедет. Не будет из-за такого пустяка деньги тратить. На водку ведь не хватит. Напишу дочкам, чтоб все мои вещи себе забрали.

– Не отдаст.

– Отдаст. У младшей, у Иры, муж омоновец. Иван его побаивается. Перешлю им и заявление об уходе с работы.

– А не жалко, вот так все бросать?

– Жизнь прожитую жалко, прямо реветь хочется, – глаза Акулины наполнились слезами.

– Все-все. Не трави ты себе душу. Пошли, выпьем по рюмочке, по такому случаю. Мне завтра в ночь. Сегодня отдыхаю. Пошли.

– Пошли, – согласилась Акулина.

Выпили по стопке, по второй, и Вера сказала:

– Давно хотела рассказать, Лизка Тимофеева из-за меня ведь до сих пор замуж не вышла, я, можно сказать, моего-то у нее из-под носа вырвала. Выходит, я счастья не нашла и у нее отобрала. А, может, и нет никакой любви. А? Ты вон куда махнула, а вышло, что такого добра и здесь навалом. С другой стороны, вот так подумаешь, одной жить – совсем тоска. Вот ты, все продумала? Сможешь одна прожить?

– Мама прожила, почему я не смогу?

– И тетя Зина прожила, и еще много-много женщин на Руси одни век доживают. Но вот каково у них на душе, что они по ночам думали? Вот в чем вопрос. Тебе бы раньше это придумать, с переездом-то, как бы тетя Зина обрадовалась.

– Да мне и в голову не приходило. Как влезла в колею, надела хомут, так по сторонам и не смотрела.

– Это точно. Привычка – вторая натура. Надумала, куда работать пойдешь? У нас троллейбусов нет, все пешедралом.

– Месяц нигде не буду работать. Похожу по лесу, пособираю бруснику, говорят, маслят полно. За это время дочки трудовую пришлют. К зиме я готова. Дров у мамы запасено – на три года хватит.

– Ну смотри, девка, тебе жить. Зимой-то после города тебе у нас скучно покажется.

– А что город? Веселиться некогда было. После работы сразу домой, по дороге в магазин заскочишь. Потом снова на работу. В общем, как заведенная. Нет, хватит. Завтра к маме на могилку схожу, скажу, что остаюсь.

И начались для Акулины дни – тихие, спокойные, непривычные. С утра уходила в лес – не только собирала ягоды да грибы, сколько наслаждалась тишиной. Неспешно уходила подальше от деревни, чтобы не слышно было гула тракторов и машин, садилась на пенек или поваленное дерево и слушала…

Слушала, как шептались березы, с которых уже отлетал золотистый наряд, слушала, как печально падали хвоинки, словно говорили – все приходит и все уходит. Все повторяется вновь. Мы уйдем, но весной снова зазеленеют березы и лиственницы. Нас не будет, но будут другие…

Так и я, думала Акулина, вот так же, как лист, упаду однажды и все. Но думы эти были грустные, в них не было ужаса перед неотвратимой смертью, была лишь грусть о прожитых годах, когда так мечталось о счастливой жизни, о любви…

А когда шла через поляну, мимо летели серебряные нити, словно волшебница своей волшебной силой несла их, чтобы сшить тончайшее платье. Но вот паутина налетела прямо на лицо Акулины, и Акулина, отмахиваясь от нее обеими руками, торопливо убирая с лица, грустно подумала, вот так и любовь, издалека золотая – серебряная, а поближе – обыкновенная паутина.

В лесу стояла такая тишина, все замерло, смирилось, успокоилось перед неотвратимостью…

И на душе у Акулины тоже был покой. Правильно сказала Вера, соскочила она с колеса, и колесо укатилось, унося с собой шум города, пьяницу мужа, постылую работу – все, все…

Акулина ловила падающий березовый лист, разглядывала его, жадно вдыхая, нюхала гриб – она словно попала в другой мир.

Так прошел сентябрь, а в начале октября неожиданно выпал снег, завалил все легким пушистым одеялом. И хотя на следующий день снег растаял, Акулина в лес уже не ходила.

Снег словно пробудил ее. Надо было устраиваться на работу. Готовиться к зиме. Работа нашлась. Занедужила бабка Фрося, что много лет проработала уборщицей в магазине, и Акулина вышла вместо нее.

Но ощущение свободы, покоя не проходило. Вечерами Акулина сидела у окна, глядя на реку, на пожелтевшую гору. Не вывело ее из состояния покоя ни письмо от мужа, ни телеграмма. Муж в письме грозил, обещал приехать, размазать по стенке и ее, и хахаля. Буквы шли вкривь и вкось, видимо, писал пьяный или с похмелья. В конце рисунок – толстозадая голая баба, улыбаясь, лежала на спине, подняв ноги и придерживая их руками под коленками. И подпись: «Это ты». Телеграммы было две. Первая: «Срочно вылетай, сломал ноги». И вторая: «Если можешь, прости, если можешь, спаси, все равно не уйдешь от меня».

Когда Вера принесла с почты вторую телеграмму, то еще с порога крикнула:

– Пляши. Весточка от любимого.

– Да пошел он!

Вера отдала телеграмму, улыбнулась:

– Веселый он у тебя.

– Веселый, – согласилась Акулина, – он мне, может, потому и приглянулся. Был веселый, симпатичный, сильный, умный. Да все водка забрала, оставила мне пьяное тело… не тело… не знаю, как сказать…

– Да и хрен с ним. Уехала и уехала. Не думай. Пошли, пообедаешь у меня. Вдвоем веселей.

Только сели за стол, как Вера вскочила:

– Что будем, как сычи, сидеть. Давай фильм посмотрим. Я бы его каждый день глядела. Да другого и нет. Семен обещал в райцентре еще кассет подкупить, да все никак не соберется.

И снова на экране страстная любовь, снова голые переплетенные тела, снова страстные, исступленно ласкающие друг друга немолодые любовники. И в какую минуту Акулина представила себя на месте героини – жаром обдало все тело.

И после этого, почти каждую ночь, стал сниться один и тот же сон, бесстыдный сон, где она делала все то, что делала героиня фильма. А вот мужчиной был Семен… муж Веры. Акулине было стыдно, она, встречаясь с Семеном, боялась взглянуть на него, старалась как можно реже появляться в их доме, дворе. Ругала себя – вот ничего не делаю, бездельничаю, потому и снится такое. Дома никаких забот, работа – любая старушонка справится. Все, больше не буду смотреть этот фильм, сколько можно…

Если раньше Акулина не обращала на Семена внимания, ну муж Веры, ну знала его еще со школы, ну просил ее не уезжать – было и такое. То теперь она видела его сильную фигуру, даже подумала как-то – если такой обнимет… Раньше он был для нее безликим, бесполым, просто Семеном, сейчас, после этих снов, она увидела в нем мужчину. Да и какого. Вот дура Верка. И чего ей надо?

Увидела и все, никаких планов насчет Семена не строила. А вскоре и сны прекратились. И снова пришло спокойствие, вернулся тот покой, то блаженное состояние, когда душа как бы спит, даже не спит, дремлет – Акулина сама не могла точно определить это свое состояние.

А вот Веру словно зуд какой терзал, пришла как-то вечером к Акулине, не плюхнулась как обычно на стул, а начала ходить по комнате, ходить. То духи понюхает, то вдруг к окну подойдет, глянет. Акулина сразу догадалась, что-то Вера сказать хочет, да не решается. Так оно и оказалось. Вера наконец-то уселась, минуту-другую смотрела на Акулину, потом зашептала, хотя их никто не мог услышать:

– Знаешь, мы вчера со своим в баню ходили, после бани немного выпили. Ну и это, сделали, как в кино. Понимаешь? Я ему, а он мне, – Вера покраснела, аж слезы на глазах. – Я его уговорила. Только знаешь, те делали это на небесах, а мы на земле. Вот весь день теперь друг от друга глаза прячем. А я любви хочу настоящей. А то, что мы делали – это как мертвому припарка. Потому и стыдно обоим.

– Я смотрю, ты с жиру бесишься. Тебе бы работу потяжелее да мужика-пьяницу. Сразу бы вся дурь из головы вылетела, – как можно спокойнее сказала Акулина, хотя рассказ Веры пробудил воспоминание о снах с участием Семена.

– Ох, не понимаешь ты меня. Да неужели тебе необыкновенной любви не хочется?

– Мало ли что человеку хочется. Тут обыкновенная-то любовь дефицит, да только за ней в очередь не станешь.

– Да знать бы, в какой она стороне, прямо сейчас бы и побежала. Аль, неужели тебе мужика не хочется? Такого, – Вера сжала кулак и согнула в локте руку.

Обе засмеялись, и Акулина спросила:

– Тебя что, на этом заклинило?