Книга жизни [сборник]

– А что тут плохого? Один раз живем. Ты пойми, пройдет несколько лет и все. Бабье лето короткое, раз, и зима. Ничего не надо будет. Может, и надо будет, да некому. Кто на старуху позарится?

– До старости еще дожить надо. Что раньше времени гадать. Ладно, некогда мне с тобой лясы точить. Пока светло, пойду дрова поколю.

– С ней такие задушевные разговоры ведут, а она о дровах думает. Не разучилась топор держать? Посмотри, где-то у тети Зины хороший колун был. Помню, Семен насаживал. А я, наверно, сосну пару часиков, сегодня мне в ночь.

Они еще перекинулись словами во дворе, и Вера ушла. А Акулина нашла в дровянике колун и начала колоть. Помахала с полчаса и с непривычки устала. Не успела присесть, как снова появилась Вера:

– Уже устала? Привыкли в городе – вода рядом, ванная, туалет, газ, знай лежи. А мы тут все пердячим паром. Все – разоружайся. Бери топор, пошли домой. Завтра приведу тебе человека, он все дрова переколет. Помнишь Клаву Родченко? На год нас моложе. Она еще всегда первое место по прыжкам в высоту занимала. Вышла замуж за Волкова Витьку, ведь знала, что пьяница, он еще на школьные вечера вечно под мухой приходил. А как школу закончил, вообще в вине утонул. Волков-то сам на мотоцикле по пьянке разбился, а у Клавки от него сын остался – Митька. Ему сейчас двадцать. Высокий, стройный, красивый. Таких красивых, наверно, в деревне и не было. Одно плохо – дурак. Тихий, безобидный, работящий, и всех боится. Правда, Клава как-то говорила, что если упрется – не сдвинешь, лучше, мол, погодить, а не ломать. Тут кто-то из мужиков научил его балду показывать, так Иван Бармалев как сказал ему, что, мол, отрежу, так Митька сразу перестал. А показывать ему было что. Так вот, я завтра с утра с Клавой переговорю и приведу его. Не бесплатно, конечно. Заплатишь. Я спрошу у Клавы, сколько. Клава-то одна запурхалась совсем. Митька, хоть и дурак, а ест-то как все. Молодой, здоровый, аппетит хороший. Да и одеть его надо. Ты не раздумывай, Клава даже рада будет. Я уж кемарить начала, да вспомнила о Митьке, пойду вздремну минут шестьсот, – Вера, кутаясь в шаль, ушла.

Акулина сложила наколотое в поленницу, собрала в кучу щепки. А сама думала о Клаве. Акулина хорошо помнила ее, хотя Клава и училась на класс ниже. Такая веселая, заводная, они вместе ездили на районные соревнования – Акулина по бегу, а Клава по прыжкам. У Клавы была красивая фигура, точеные ножки, вокруг нее всегда было полно парней. Девчонки дружно завидовали ей… и вот.

Потом мысли Акулины перекинулись на свою жизнь, и Акулина в который раз подумала, кто же правит судьбами, почему такая несправедливость. И как хорошо, что человек не знает своего будущего.

Вера сдержала слово и на следующий день привела Митьку. За руку почти втащила стесняющегося, упирающегося красивого, высокого, черноволосого парня в дом Акулины, сама уселась на стул, вытянула ноги и стала растирать ладонями колени:

– Что-то стали ныть к непогоде. Митя, проходи, садись. Ты посмотри, Аль, какой орел. Красавец!

Красавец, опустив голову, переминался у двери, и Акулина снова подумала: что судьба делает с человеком? Дать такое тело и отнять разум.

– Проходи, Митя, садись, чайку попьем.

– Ни нядо, я домя чяй пиль, – не поднимая головы, ответил Митя.

– Ну я пошла, – Вера поднялась, прогнулась, выпятив живот, – дай ему колун и покажи, куда дрова складывать. Не забудь, объявляй время от времени перекур, если его не остановить, он до вечера будет без передыху рубить. Робот.

– Вера! – укоризненно покачала головой Акулина, чувствуя себя неловко от Вериных слов.

– Да он не понимает, а если и понимает… Ты посмотри на него, на его глаза – ангел. Пятилетний ребенок. Покормишь его в обед, я и Клаве так сказала, – Вера подошла к двери, похлопала Митю по плечу. – Ну давай, трудись.

– Лядьно.

Глядя, как Митя, скинув телогрейку, неутомимо машет колуном, Акулина подумала: действительно, как робот. Неужели он ни о чем не думает? Но ведь даже у маленьких ребятишек есть свои мысли, свои мечты, свое представление о мире. Наверно, все же думает, робот без всяких эмоций, а Митя добрый. Скорей всего, он все понимает и все прощает. Вот-вот, прощает, то, чего так не хватает остальным людям. Акулина даже удивилась этим мыслям, вообще она заметила, что здесь, в деревне, в одиночестве, ей приходят в голову такие мысли, которые ее не посещали раньше.

На перекур Митю приходилось уводить чуть ли не силой. А в обед, глядя, с каким аппетитом он ест, Акулина невольно вспомнила мужа – того молодого, сильного и веселого Три Ивана. Ох, как бы они хорошо жили, если бы не водка.

А после обеда случилось такое… Неожиданно во дворе стало тихо, не было слышно ударов колуна. Акулина глянула в окно и увидела, что Митя разглядывает свою руку, и у нее аж сердце зашлось, неужели порубил. Выскочила во двор в одном платье, подбежала к Мите… и с облегчением вздохнула. Рука была целая, просто слегка порвался рукав рубашки. Но тут она взглянула на Митю, на его лицо и подивилась, сколько горя было в его глазах.

– Вот пярвялясь, – Митя чуть не плакал, защипало в носу и у Акулины.

– Ничего. Сейчас что-нибудь придумаем. Пошли в дом, – Акулина за руку увела Митю в дом, сняла с него рубашку, а взамен достала новую, которую еще раньше, когда не собиралась тут оставаться, купила мужу.

– Вот надень, я тебе ее дарю. А твою я зашью.

Митя надел рубашку, оглядел себя в зеркале и, погладив рубашку на груди, восхищенно сказал:

– Клясивяя.

Акулина чуть не разрыдалась.

Вечером она накормила Митю пирожками с картошкой, дала пирожков и с собой, сунула и зашитую рубашку. Митя, довольный, прижимая сумку к груди, пообещал:

– Зявтля плидю.

Он даже не стал застегивать телогрейку, чтобы было видно всем, какая у него красивая рубашка. А тут еще встретившаяся ему в дверях Вера восхищенно протянула:

– Ох ты, какую красивую рубашку отхватил!

Чем окончательно обрадовала Митю, и ушел он счастливейшим человеком.

– Теперь я вижу, что ты действительно не хочешь в Иркутск возвращаться – раздаешь мужнину одежду. Ой, как вкусно пахнет! Дай-ка пирожок, попробую. У тети Зины такие же пышные получались, а вот у меня ну никак. Из одного мешка с тетей Зиной, бывало, покупали, а не получается. Я что пришла: у тебя после поминок водка осталась, продай три бутылки или так дай. Потом куплю, принесу. Магазин закрыт, Новоселиха заболела, а мой утром на лесоделяну, на неделю едет. Опять свиньи да куры на мне будут. Надоело это хозяйство, хорошо вам в городе.

– Хорошо, где нас нету. Водка вон в ящике, все собираюсь куда-нибудь убрать, да лень.

Вера достала бутылки и, уже собираясь уходить, спросила:

– Аль, я заскочу утром, еще одну бутылочку возьму? Завтра у Чернышовой день рождения. В обед на почте собираемся. Может, подскочишь?

– Не могу. Митя придет.

– Я и забыла. Ну побегу. Опять сегодня ночью не спать. Мой, как уезжает куда, так в постели старается за все дни, что дома не будет. Ударник.

Акулина вышла вместе с Верой в сени, закрыла за ней дверь на крючок. Вера услышала, крикнула:

– Чего боишься, еще день на дворе.

Акулина промолчала. Эта городская привычка, постоянно держать дверь на замке, прочно въелась в нее.

– Что поделаешь, – заговорила Акулина сама с собой, – без привычек нам никуда, человек вообще только и состоит из привычек, убери их – и нет человека…

А ночью Акулина проснулась от чувства, что что-то случилось… Что-то очень важное. Она долго лежала, прислушиваясь. Все было тихо, но ощущение случившегося не проходило… Акулина встала, подошла к окну и отодвинула занавеску… Вот оно что – снег. Огромные пушистые хлопья неторопливо, не мешая друг другу, спускались с небес, и Акулина подумала, что именно в такую ночь приходят на землю ангелы.

Дома, дороги, поля, горы на той стороне реки уже были под снегом – чистым, нетронутым, и от всего этого замирало сердце. Акулина словно заглянула в таинственную, неведомую страну, в которой все спало или умерло, была жива только она одна, да огромной змеей, изгибаясь, ползла по этому уснувшему царству река. И Акулине сразу вспомнилось, как они с мужем ездили зимой в Слюдянку, к его родне. Тогда тоже только-только выпал снег, еще не подчерненный сажей из труб. Акулина тогда впервые увидела Байкал, и он тоже показался ей живым – такое огромное чудовище, лежавшее среди заснеженных гор.

И вот теперь река. Акулина верила – река чувствует, что она тоже не спит. Акулина накинула на плечи шаль, подсела к окну. И так и просидела до самого утра. И вспоминала, вспоминала.

Это было уже после окончания десятилетки, перед самым отъездом. Лето в тот год выдалось жаркое, и все не вылезали из реки. И вот когда она, заплыв далеко от берега, медленно перебирала руками и ногами, предоставляя реке нести ее, к ней подплыл Семен Серкин. Тогда одноклассник, а сейчас муж Веры. Подплыл и спросил:

– Ты что, собралась уезжать?

– Собралась. А тебе-то что?

Семен подплыл вплотную:

– Не уезжай.

– Это почему?

– А потому, – каким-то глухим срывающимся голосом сказал Семен, неожиданно обнял Акулину и стал трогать те ее укромные места, которые еще никто никогда не трогал.

– Ты что, очумел? Пусти! – Акулина хорошо держалась на воде, но вырваться из цепких рук Семена не могла.

Семен отпустил ее сам, повторил:

– Не уезжай! – и вразмашку поплыл к берегу.

– Вот дурак! – только и нашлась что крикнуть вслед Акулина.

Весь день Акулина чувствовала прикосновение его рук. И эти слова. Зачем он сказал – не уезжай? Они с Семеном учились вместе много лет, но он никогда не писал ей записок, не пытался провожать. На танцах всегда стоял в стороне. И вдруг – не уезжай.

Через день на танцах Семен весь вечер не спускал с нее глаз, а вечером пошел провожать. Возле ее дома он молча обнял Акулину и начал тискать грудь. Потом опустил руку и стал поднимать подол.

Акулина вырвалась, заскочила во двор, закрыла калитку. Семен шагнул к калитке, глухо, как тогда на реке, сказал:

– Давай поженимся.

– Еще чего, – Акулина, отталкивая прыгающего на грудь Шарика, побежала к дому. В то время она ни о чем не могла думать – ведь ее ждал Город.

А через два дня белый пароход увозил Акулину. И долго рядом с пароходом шла моторка. Семен не кричал, не махал руками, плыл и все, словно ему было по пути…

Как давно это было.

Река многое напомнила Акулине, пронесла мимо всю ее жизнь.

Митя пришел рано утром и сразу же взялся за колун. Акулина сбегала до магазина, помогла там расставить по полкам банки, принесли с продавщицей мешок крупы, еще кое-что сделала по мелочи и вернулась. Надо было готовить обед. Когда шла из магазина, увидела мальчишку, несущего ветку боярки, и так захотелось на старицу. Прямо сейчас бы и побежала. Успокаивало то, что она еще успеет это сделать, ведь теперь она здесь навсегда. Навсегда. Акулина несколько раз повторила это слово, прислушиваясь к его звучанию.

Уже ближе к вечеру, только вышла из дому, из-за ограды ее окликнула Вера. И по голосу Акулина сразу определила, что Вера под хмельком.

– Привет! Я уже полчаса на Митю смотрю, машина и машина. Сам себя загонял. Какой бы мужик из него получился. Митя, – пьяно крикнула она, – хватит. Кончай работу. А то Клавка скажет, что загоняли. Кончай, я сказала!

– Лядьно.

– Я, Аль, его заберу. Вчера Семену столько жратвы наготовила, а он и не ел ничего. Что будет пропадать? Покормлю Митю, тебе экономия. Митя, конфет хочешь?

– Дя! – радостно заулыбался Митя.

– Пошли!

Перед тем, как уйти, Митя пообещал:

– Завтля плиду и все полюблю.

Акулина убрала колун и пошла в магазин, а то уже второй день появляется там урывками. Неудобно.

На следующий день Митя снова пришел рано. Но в его работе не было прежнего напора, той непрерывности, которая так поражала Акулину.

– Что с ним? Может, заболел? – глянула в окно Акулина.

Митя вел себя как-то странно, он рубил, не глядя ни на дрова, ни на колун, все его внимание было приковано ко двору Веры.

– Что он там увидел? – Акулина вышла и глянула во двор Веры – никого. Но Митя продолжал оглядываться, и Акулина прикрикнула:

– Митя! Ты так себе руки порубишь. Смотри на дрова и не глазей по сторонам.

Митя испуганно вздрогнул, словно только сейчас увидел Акулину, и пробормотал свое обычное:

– Лядьно.

Но все равно дело у него двигалось медленнее, чем прежде. Да и за обедом он почти не ел, а все к чему-то прислушивался. Все же к трем часам он окончательно закончил с дровами и заявил:

– Все. Все длявя полюбиль.

– Молодец! Скажешь маме, что деньги я завтра принесу.

– Лядьно, – согласно кивнул Митя и вдруг радостно заулыбался.

Акулина оглянулась – Вера.

– Ну что, закончили? А то бы мудохалась всю зиму. С тебя бутылка.

Акулина промолчала, а Митя радостно подтвердил:

– Зяконьчили, зяконьчили.

– Ну тогда пошли, поможешь мне. Хочу, пока Семена нет, мебель переставить, а то ему вечно некогда, – объяснила Вера Акулине, но смотрела почему-то в сторону.

Чего это она, подумала Акулина, но подумала так, мимоходом. А потом за разговорами в магазине – продавщица Валя звала магазин треп-клубом – совсем забыла об этом.

Но через день, возвращаясь из магазина, Акулина увидела прохаживающегося возле Вериной ограды Митю, и нехорошая догадка поразила ее. Да не может быть такого, уговаривала она себя, но все же, не заходя домой, прошла к Вере.

Вера сидела, прижавшись спиной к духовке, и вязала.

– Привет!

– Привет! Что такая невеселая?

– Да вот смотрю, мебель как стояла, так и стоит, а возле твоих ворот Митя ошивается.

Вера покраснела до слез, пробормотала:

– Ну и что?

– Ты что, совсем очумела? – уже окончательно уверилась в своей догадке Акулина.

– Подожди. Я сейчас, – Вера накинула телогрейку, мужнину шапку и вышла.

Акулина видела, как Вера подошла к калитке и что-то сказала Мите. И Митя тотчас ушел.

Вернувшись, Вера уже спокойным голосом спросила: