Книга жизни [сборник]

– Догадалась? Правильно, так и было. Понимаешь, он такой молодой, красивый. И когда молчит, можно такое представить. Я и подумала, что, может, тут найду, что надо. И все у него есть, другим мужикам только завидовать надо. Но я говорила – он робот, что скажу, то и делает… Я его такому научила, – Вера схватилась за голову, – ты даже не представляешь. Но это все не то. Это все равно что чурку принести и сесть на сучок. Хотя под конец что-то в нем, кажется, проснулось.

– Не боишься, что он теперь так и будет каждый день возле твоего дома околачиваться?

– Нет, я ему сказала, если еще подойдешь, то тебе Семен балду отрежет.

– А не жалко его? Ведь он, поди, раньше об этом и не думал, и не подозревал. Желание, может, и было, но он не думал, что вот так можно. И как ему теперь?

– Да брось ты. Может, эти два дня в его жизни будут самыми светлыми.

– Тебе лечиться надо.

– Мне любви надо. Жизнь проходит, как песок сквозь пальцы. Вот мы с тобой говорим, а наш счетчик: чик-чик-чик. Вот, мол, вам еще на полчасика меньше жить. Ужас! Ты думаешь, вот стерва. Не поверишь, но Митька второй мужик в моей жизни, до этого все Семен да Семен… Вот ты, сколько мужиков имела? Сколько раз мужу изменяла?

– Мне от одного тошно было. Пойду, надо печь топить, в доме такая холодрыга…

Уже в сенях Акулина вспомнила, что не заглянула в почтовый ящик, и пошла к калитке. И как чувствовала, письмо – от Иры, младшей.

Дома, не раздеваясь, подсела к окну. Дочь писала, что отец совсем спился, с работы его выгнали, живет тем, что продает одежду, мебель. В доме такое творится, вечно пьяные бабы, мужики. Еще дочь писала, что ее муж, омоновец, когда на дежурстве, заезжает, разгоняет всех, увозит в вытрезвитель. А на следующий день все начинается сначала. Отец очень похудел телом, а лицо опухшее, страшно смотреть. Кашляет, но в больницу не идет…

Стянув с головы шаль, Акулина до темноты просидела у окна, смотрела на реку, которую уже окольцевали забереги, и думала, думала… Было жалко мужа, жалко прожитую с ним жизнь. Эх, если бы он не пил, как бы они хорошо жили.

Топила ли печь, варила ли ужин, а думы все об Иване, и уже в кровати, засыпая решила – надо ехать в райцентр, брать билет на самолет.

А утром подивилась ночному решению. Да никуда она не поедет. Акулина бы вернулась, если бы знала точно, что Иван бросит пить, а так… Нет, после того покоя, который здесь обрела, она уже не сможет жить той прошлой жизнью, у нее просто не хватит сил вытерпеть ее. Слава Богу, что она соскочила с этого колеса, и вертеться в нем больше не хочет. Колесо укатилось, и не нужно его догонять. Конечно, мужа жалко, но он-то за тридцать лет почему ее не пожалел?

Акулина уговаривала себя, внушала, что поступила правильно, но на душе – словно совершила подлость.

Неделю сердце ныло, а память, вот предательница, все вытаскивала из своих закромов, выбирала только хорошее в их отношениях с мужем. То как встречал ее из роддома, то как гуляли до женитьбы, то как купили телевизор – первую крупную покупку, и целый вечер пялились на экран… И каждый раз Акулина думала, а может, надо было поехать, да и дочь, не зря же письмо написала, тоже, наверное, хочет, чтоб я приехала… И ныло сердце, и Акулина не спала ночами, а утром, словно трезвела – да никуда она не поедет. Хватит! Ей нужен покой, покой и больше ничего.

А вечером все начиналось сначала.

Сколько бы продолжалось это самоистязание, если бы Акулина не приказала себе:

– Все, хватит ныть. Нечего, как дерьмо в прорубе, туда-сюда болтаться. Раз решала, что не поеду, что здесь остаюсь, чего дергаться? Может, и плохо поступаю, но это моя жизнь, мне за нее перед Богом отвечать.

Чтобы отвлечься, стала брать у Веры уроки вязания. Начали с носков, но, не успев начаться, уроки прекратились…

В один из дней, когда по Лене уже несло льдины, сначала небольшие, а потом целые поля, в магазине появилась Вера и с таинственным видом поманила Акулину на улицу. И там, оглядываясь, выпалила:

– Все! Ухожу от Семена!

– Куда уходишь? – не поняла Акулина.

– Вообще ухожу, насовсем. К Хабибулину, в райцентр переезжаю. Мой на субботу-воскресенье к красному камню за зайцами уехал, там у них избушка. Вот я и пользуюсь моментом. Я тебе ключ оставлю, ты печку подтапливай, чтоб картошка в подполе не подмерзла. И свиней покормишь, я там все на кухне приготовила, увидишь. Ладно? А как Семен приедет с охоты, скажешь, так, мол, и так, уехала насовсем.

– Ну не знаю, – протянула Акулина, – от добра добра не ищут. На кой ляд сдался тебе Хабибулин, чем он лучше Семена?

– Знаешь, он такой… В общем, у нас любовь. Настоящая.

– Ты все-таки лучше письмо оставь. Ничего я Семену говорить не буду.

– Ладно. Черкану пару слов.

– Черкану… Ты подумай хорошенько, ведь столько лет вместе прожили. Не ругались, не дрались, и вот раз – и убежала.

– Я думаю, хуже не будет. Хабиб мой там и работу подыскал мне, тоже на почте. Ну бывай. Страшно, аж жуть. Ну я побежала, – Вера улыбнулась, но улыбка вышла кривая, словно она собиралась плакать. – Прощай. А то разревусь, – Вера коснулась рукой Акулины и почти побежала от магазина.

Акулина, поеживаясь от мороза, вернулась в магазин. Разве могла она судить Веру, если сама бросила мужа? Хотя, конечно, Семен по сравнению с Иваном, как небо и земля.

Больше всего Акулину в этой истории интересовало, как отреагирует на побег жены Семен. Она и сама не понимала, почему ее это так интересует, может, хотелось понять, что испытал, как отреагировал Иван.

Семен приехал в воскресенье вечером, когда уже начало темнеть. Вошел к Акулине обветренный, обросший:

– Не знаешь, где моя? Ведь ясно сказал, когда приеду.

– Ключ у меня, – Акулина подала ключ Семену. – А где Вера – записка на столе, прочтешь.

– Какая записка? Что она учудила?

– Прочтешь, узнаешь.

– Прочту, куда денусь. Пошли, возьмешь пару зайцев. Уже ободранные.

Акулина помогла Семену внести в дом рюкзаки, мешки. Семен развязал один из мешков, предложил Акулине взять зайцев на выбор, и уж потом подошел к столу, взял записку.

Акулина следила за ним. Но, увы, Семен не заматерился, не схватился за голову, не упал обессиленно на стул, не стал кричать, что все бабы стервы. Нет, он положил записку снова на стол и спокойно сказал:

– Я так и знал, что Верка что-то выкинет, но не думал, что вот так. Заладила в последнее время: жизнь уходит, жизнь уходит. Правильно, уходит. И тут хоть на голове стой, хоть задом наперед ходи – не остановишь. Уйдет. Так уж устроено, все уйдем. Хотя я ее понимаю, по видику, по телевизору только и показывают: море, любовь с выкрутасами, а тут надо свиней кормить. А что сделаешь? – повысил голос Семен. – Если в этом году еще мясо в магазин не завозили?… А тушенка уже вот где, – Семен провел ребром ладони по шее. И Акулина подумала, что у Семена с Верой много одинаковых жестов, слов.

– Не знаешь, куда она и с кем?

– Да вроде в райцентр к Хабибулину.

– К Кольке, что ли? Вот дура. Я-то думал, она с каким-нибудь принцем на Канарские острова махнула, а она в райцентр. Ё-моё! – вдруг схватился за голову Семен. – Свиньи-то, поди, уже два дня не жрали.

– Да я их кормила. Вера наказывала.

– Ну спасибо. Ладно, пойду к Голубевым. В бане попарюсь, что-то на охоте поясницу схватило. Ты не забыла, как зайцев готовить? Сначала надо замочить…

– Помню. Раньше папа постоянно на охоту ходил. Спасибо!

– Ешь на здоровье!

Да, думала Акулина, вот действительно, баба с возу, кобыле легче. Хоть бы матюгнулся. Единственно, от чего за голову схватился, так из-за свиней. Акулина даже обиделась за Веру, а, может, втайне за себя. Ведь и Иван, поди, не шибко горевал, вон дочь написала – полон дом пьяных баб. А она переживала. Хотя, может, Семен перед ней сдержался, он всегда был замкнутым, никогда нельзя было понять, что у него на уме. Но все равно, горевать из-за некормленых свиней и спокойненько принять известие об уходе жены…

Акулина даже посочувствовала Вере – прожить всю жизнь с таким чурбаном.

И не знала Акулина, что всего через два часа она будет Веру ненавидеть…

Возвращаясь от Голубевых, зашел к ней Семен, распаренный, с полотенцем вместо шарфа.

– Я на минуту. Новость нехорошая. Митька дурак Савельевых дочку изнасиловал.

– Когда?

– Сегодня. Как стемнело. Савельев с мужиками со злости, да по горячке, Митьку почти насмерть запинали. Пока унесли в нашу больницу. Из райцентра вызвали «скорую». Кто бы мог подумать. Такой добрый был парнишка. Бедная Клава.

Ох, как хотелось Акулине сказать, что это его Вера виновата во всем, но сдержалась, промолчала.

Ох, Верка, Верка, в погоне за счастьем только горе другим людям принесла. Жил парень, не знал ничего такого, ну и пусть бы жил. Ей игра, а парня покалечили.

Акулина вспомнила добрые, наивные глаза Митьки, его «лядьно», представила, как его пинали, а он не понимал – за что, и расплакалась.

С неделю в селе только и разговоров было, что о Митьке, никто не мог поверить, понять, как Митька – добрый ребенок – мог такое сотворить. Все были уверены, что кто-то научил Митьку, и надо бы не Митьку изуродовать, а этого подлого учителя.

А потом заговорили о Савельевых, те собрались уезжать из деревни, продали свиней, картошку да и другое, что вроде и необходимо в хозяйстве, да с собой не возьмешь. Нашелся уже покупатель и на дом. Было у Савельевых лишь одно препятствие – восьмидесятилетняя бабка ни в какую не хотела уезжать. Здесь могилы ее родителей, брата, сына, здесь она родилась, прожила жизнь. Здесь хотела бы и умереть.

Бабку жалели, но и Савельевых не осуждали, девчонке надо ходить в школу, а здесь ей будут постоянно напоминать. Нет, правильно они делают, что уезжают. И чем скорей, тем лучше. Но в самый день отъезда савельевская бабка исчезла. Пошли по селу, думали, может, со старухами прощается, но бабки нигде не было. Лишь под вечер кто-то предположил, что, возможно, она пошла на кладбище. Кинулись туда…

Бабка сидела внутри оградки, привалившись боком к могиле матери – она все-таки настояла на своем, осталась в родной деревне навсегда.

За всеми этими деревенскими событиями Акулина не заметила, как стала река. Глянула утром, а река уже вся подо льдом. Лишь напротив речки Красной, где Лена делала поворот, еще парило. Но там, как помнила Акулина, река не замерзала круглый год.

У Акулины от скрытой подо льдом реки такое, словно задушевную подругу похоронила.

И впервые, с тех пор, как приехала в деревню, охватила Акулину такая тоска, впервые почувствовала она всю горечь одиночества. И невольно подумала: а как же мама прожила тут одна тридцать с лишним лет, что она чувствовала? Всегда представляя мать намного старее себя, Акулина подсчитала и ужаснулась. Выходило, что мать осталась одна, когда ей было всего-навсего тридцать семь лет, и потом до самой смерти жила одна. Такая молодая, как же она выдержала одиночество? Вон Вера в пятьдесят с ума сходит. Открытие ошеломило Акулину, и она весь день думала об этом.

А вечером достала семейный альбом, стала разглядывать фотографии. Вот она пошла в первый класс, рядом отец, мать, брат Коля. А вот она уже закончила десять классов, на фотографии они вдвоем с матерью. Отец уже умер, а брат служил в армии, оттуда он уже не вернулся – погиб на учениях. Мама совсем молодая, а тогда она казалась Акулине старой, и Акулина даже не подумала, что оставляет мать одну, она тогда ни о чем не думала, кроме того, что ее, конечно же, ожидает счастье. И вот теперь Акулина смотрела в молодое лицо матери и пыталась понять, представить, что почувствовала мать, когда осталась одна. Такая молодая, и впереди столько лет одиночества. И такое чувство вины охватило Акулину, безысходности, непоправимое чувство. Ну почему понимание приходит так поздно, когда уже ничего нельзя поправить?

Стук в дверь отвлек Акулину. Убрала альбом, вышла в сени:

– Кто?

– Я, Семен.

Когда открыла, Семен спросил:

– Что ты все закрываешься? Боишься, украдут?

– Да кому я нужна.

– Ну не говори, – Семен прошел к столу, поставил две бутылки водки. – Знаешь, Аля, такая тоска заела. Составь компанию, не откажи.

– Ты бы еще ящик принес, куда столько водки? Садись, раз пришел. Только у меня никаких таких закусок нет. Капуста да грибы. Да вон картошку в мундире сварила.

– Я огурчиков принесу, нынче солили, и сальца копченого, – успокоил ее Семен.

Затосковал мужик, определила Акулина, привычка – большое дело. И снова подумала о своем. А как мама к одиночеству привыкала? Да и можно ли к нему привыкнуть?

Семен вернулся с трехлитровой банкой огурцов и большим куском сала.

– Ты что, еще кого пригласил? – не вытерпела Акулина. – Этого сала хватит двоим на полгода.

– Значит, пока сало не съедим, буду к тебе ходить закусывать, – улыбнулся Семен. – Я, может, его с умыслом принес.

– С умыслом и унесешь.

– Ты чего такая? Обидел кто?

– Маму вспомнила. Да и вообще.

– Ну раз вспомнила, надо тетю Зину помянуть, – Семен разлил водку, поднял стопку. – Пусть земля ей будет пухом.

Потом выпили еще по одной. Говорили о том, о чем в последнее время судачили в деревне, о Митьке, слава Богу, живой остался, однако из больницы не скоро выйдет. О савельевской старухе, о том, что река нынче поздно стала… И вдруг Семен сказал:

– Я вот недавно подумал, как бы жизнь сложилась, и твоя, и моя, если бы ты послушалась меня и не уехала.

– Да что теперь гадать…

– А я ведь серьезно на тебе жениться хотел, только подхода не было. Помнишь, на реке, и слова не сказал, а уж руку в трусы. А тебе ни оттолкнуть, ни стукнуть, – с каким-то удовольствием сказал Семен последние слова. – Эх, жизнь, как быстро все пролетело. Ведь как сейчас помню, тем летом жара стояла, в реке и спасались. И мы с тобой, оба молодые. А потом как все закрутилось… Ё-моё!

– Ну вот. Сначала Вера все твердила: жизнь уходит, жизнь уходит. Теперь ты душу травишь.

– Да знаешь, как вспомнишь, сколько всего в жизни было, а сколько могло быть – сделай шаг туда, а не сюда. Вот не уехала бы ты – одна жизнь, женился бы на Лизе Тимофеевой – другая.

– А почему ты на Лизке не женился?

– Да как сказать, уж больно она недотрогой была, полгода гуляли, а ни-ни. А во мне тогда жеребячья кровь так и кипела. А тем летом косили мы сено за речкой Красной. Помнишь, где лук всегда собирали? И вот прислали нам девок почтовских на помощь. Неделю с нами жили. И за эту неделю стали мы с Верой мужем и женой. Ну что, еще по одной?

Выпили. Потом еще. Но больше вспоминали детство. И размякшая от воспоминаний Акулина не оттолкнула Семена, когда обнял и повалил на кровать.

Ушел Семен утром.

И с той поры зачастил к Акулине. Сама Акулина к Семену не заходила, хоть и звал. Что она, проститутка, по чужим кроватям таскаться.

Никаких планов насчет Семена Акулина поначалу не строила. Да и Семен помалкивал, правда, раз обронил, надо, мол, электропилу принести, да из квартиры в квартиру дверь пропилить. Акулина промолчала, а Семен больше насчет двери не заговаривал. Хотя, заметила Акулина, в последнее время, как придет с работы, так сразу к ней бежит. И подумалось, а может, и в самом деле сладится у них, все опора друг друга под старость лет. Но, как говорится, человек предполагает, а бог располагает.

Как-то в воскресенье Акулина напекла пирогов с картошкой. Семена не надо было приглашать, с утра пришел, горячие с пылу, с жару за обе щеки уминал, водочкой запивал. За разговорами не услышали, как кто-то вошел в сени, увидели лишь, как открылась дверь в дом и появилась… Вера. Она оглядела Акулину с Семеном, усмехнулась:

– Воркуете? А я думаю, куда он с утра намылился, а он водочку попивает. Чтобы лучше стоял? А эта, ишь пирожками угощает, обрадовалась, что мужик без жены остался. А я-то думала, что она меня не уговаривает остаться? А она, оказывается, на моего мужа глаз положила. Потому, видно, и своего бросила. Ну чего сидишь? – накинулась Вера на Семена. – Пошли домой.

– Ты ошиблась, я не Хабибулин, – зло сказал Семен.

– Ах так! Если не придешь, прямо сейчас отравлюсь, – Вера выскочила из дому, хлопнув дверью.

Минуту-другую длилось молчание, потом Семен тяжело вздохнул:

– Пойду, посмотрю. Она ведь такая, возьмет и в самом деле отравится.