Книга жизни [сборник]

Акулина лишь пожала плечами.

Семен, сразу став каким-то неловким, поднялся, уронив стул, неуклюже поднял его, а потом как-то боком вышел в сени, аккуратно, тихо прикрыв за собой дверь, словно в доме был больной или покойник.

Все, зло подумала Акулина, уеду к чертовой матери из этой ё… деревни!

Немного позже, остыв, Акулина решила, что никуда она отсюда не поедет, будет она из-за какого-то пустяка дергаться. Да плевать, уговаривала она себя, но на душе было так погано.

Вот тебе и деревенский покой. Нет, везде, где есть люди, покоя быть не может. Как мама-то жила одна столько лет?

Утром Акулина только-только занесла охапку дров и стряхивала с телогрейки приставшую кору, как услышала, что кто-то вошел в сени. И удивилась, кого это черт так рано несет? О том, что могут прийти соседи, не верилось.

И потому Акулина даже немного растерялась, увидев Веру. У Веры лицо – заплывшее, опухшее, синее, глаз не видать.

– Я к тебе. Ты не злись за вчерашнее. Сама, понимаешь, испугалась, что Семен к тебе уйдет. Вроде простил, только видишь, за всю жизнь пальцем не тронул, а вчера постарался, все тело в синяках. Даже обоссалась от боли. Сначала избил, а потом сексом занялись. Любовь, – Вера попыталась улыбнуться, но скривилась от боли. – Я присяду.

Акулина, увидев Верины синяки, все сразу ей и простила.

– От Хабибулина сама ушла или выгнал?

– Сама. Я когда к Хабибулину переехала, то думала, может, мой искать меня начнет, мордобой устроит или с ружьем примчится. А он… Хотя, наверно, так и надо, ушла, и хрен с тобой. Я, может, так бы и жила с Хабибулиным. Да как узнала от Чернышовой, что Семен к тебе похаживает, вроде кто в жопу пнул. Сразу глаза открылись. Смотрю на Хабибулина и думаю, на хрен мне этот козел сдался, – Вера снова скривилась от улыбки, прижала ладонью губы. – Болит. Горячее ни есть, ни пить. Вдоволь вчера с его кулаком нацеловалась. Я когда к Хабибулину уходила, вроде какой туман в глазах был. А ведь ничего не изменилось: такой же дом, такие же заботы. Одна разница – Семен спокойный, как чурбан, а тот: ни переодеться при нем, ни нагнуться – сразу сзади пристроится. Да еще храпит. В общем, привыкла я к Семену. Я возьму пирожок? – Вера осторожно откусила краешек пирожка. – Вкусный, хоть и холодный. Жевать больно. Вот такие, девка, дела. Избил, да еще сказал, чтобы не скучала, будешь одна за курами да свиньями ухаживать. Вот так. Я любви хотела, а меня к свиньям, – Вера заплакала, слезы крупными каплями стекали по щекам, по подбородку…

Акулина подала полотенце:

– На, вытри. Что теперь-то плакать.

Вера, всхлипывая, сказала:

– А ведь все равно любовь, наверно, есть. Это просто мы с тобой такие невезучие. Постареть бы поскорей, чтоб не думать об этом. Представляешь, что меня ждет. Работа – свиньи, работа – свиньи, и так день за днем, год за годом. Чокнуться можно. Ладно, пойду. Любимый приказал обед приготовить. Тоже козел. Если еще тронет, отравлю. Чернышова прибегала, говорит, Хабибулин вчера вечером на почту звонил, просил вернуться. Вот жизнь. А может, еще не вечер? Аль, ты как думаешь?

– Так и думаю. Ведь нам на будущий год всего-навсего по пятьдесят стукнет. Ну что, пойдем, мне в магазин надо…

Акулина вышла со двора, закрыла за собой калитку и стояла, глядя на реку. Конечно, еще не вечер. Придет весна, растает снег, солнце растопит льды, и снова по Лене зашлепают плицами белоснежные пароходы. И кто знает, может, на одном из них и приплывет ее счастье. Ведь судьба часто делает такие крутые повороты.

Еще не вечер.

Хотите стать женой моего мужа?

Супруги Ревенгины были совершенно разные. Полина – крепконогая, статная, энергичная, вечно куда-то торопилась, все ей надо было побыстрей – и в ходьбе, и в работе. И говорила – затараторит, половину слов не поймешь. Алексей, грузный, спокойный молчун, все делал не торопясь, ходил медленно, переваливаясь с боку на бок. Что очень злило жену. Бывало, идут куда-нибудь вместе, Полина, без устали тараторя, усеменит далеко вперед и не сразу заметит, что муж давно отстал, и зло крикнет:

– Ну что ты переваливаешься, как утка, яйца свои мнешь? Неужели быстрей идти не можешь?

– А зачем?

Вот это мужнино «А зачем?» доводило Полину до бешенства. Тем не менее они вырастили двух дочерей и в глазах жителей поселка выглядели дружной, крепкой семьей.

Но перед самым восемнадцатилетием совместной жизни Полина после очередного мужниного «А зачем?» устало сказала:

– Все, не могу больше. Ухожу я, Леша, от тебя, сил моих больше нет терпеть.

– Хорошо, – неожиданно согласился Ревенгин. – Я давно замечаю, как возле тебя Колчанов крутится. Конечно, куда мне до него. Только у меня к тебе просьба: дочки в техникумах и сюда, поди, не вернутся, а одному жить несладко. Ты бы нашла себе замену.

– Ты что, совсем свихнулся? – вытаращила глаза Полина. – Надо же, удумал.

– Разве тебе трудно баб порасспрашивать? Зато знать буду, негожая не попадет. Хорошо бы такую, вроде тебя.

Последние слова смягчили сердце Полины:

– Ладно, спрошу, язык не отвалится.

И привыкшая делать все быстро, не откладывая, Полина, невзирая на нудный дождь, моросящий без остановки с начала сентября, решила зайти к Сениной, та уже пять лет жила без мужа, да и по годам почти ровесница Алексею. Но чем ближе подходила Полина к дому Сениной, тем сильней замедляла шаги, что на нее было совсем не похоже. А все потому, что Сенина хоть и считалась ее лучшей подругой, однако, по мнению Полины, совсем не подходила Алексею. Покойный муж звал ее козой, так и говорил: «Не видали мою блудную козу?» Другие бабы после работы спешили домой готовить ужин, да и по хозяйству дел хватало, а Сенина зайдет к одним, побалабонит, к другим… Муж и детей накормит, и по хозяйству, а она лишь к ночи заявится. А про субботу-воскресенье и говорить нечего – уходила из дому с утра. Нет, Сенину никак нельзя, зачем Алексею такую каторгу, да и голодный вечно будет. Полина свернула в проулок, где жила Машукова, но прошла мимо ее дома. Почему Машукова не подходила Алексею, Полина точно сказать не могла, но уверена в этом была на все сто. Она еще некоторое время попетляла по поселку, перебирая в уме кандидатуры, и все они, по ее мнению, не подходили мужу, и Полина с удивлением и уважением вслух произнесла:

– Ишь, принц какой!

Словно это не она, а сам Алексей забраковал столько претенденток.

– Что ж, – все так же вслух сказала Полина, – пойдем за мост.

Поселок разделяла небольшая речушка, да и речушкой ее можно было назвать лишь весной да в дожди, а так – небольшой ручеек. Однако какой малости надо, чтобы разделить людей, или люди сами ищут эту малость, но только считалось, что за мостом живут вроде как «пришлые», поселившиеся в поселке позднее, и «коренные» частенько бивали «пришлых» парней, не пуская их на танцы. Алексей – он настойчиво ухаживал за Полиной – был самый упертый, не убегал, как другие, а бился смертным боем, и мать Полины, жалея парня, сказала дочери:

– Если любишь, выходи, не жди, когда его покалечат.

Полина, вспоминая, улыбнулась: видать, крепко любил ее Алексей. Самой ближней за мостом жила Зоя Бердникова, известная травница, тихая, застенчивая. Муж у нее много лет назад перевернулся пьяный на моторке. Пока Полина петляла по поселку, пришло понимание: в лоб сватать нельзя, сначала надо разузнать, как отнеслась бы данная кандидатка к такому предложению, если бы оно поступило.

Бердникова приходу Полины не удивилась, та частенько советовалась с ней насчет трав – у Алексея побаливал позвоночник, лишь спросила:

– Опять прихватило?

– Может, мне его тебе в мужья отдать, знай бы себе лечился, врачиха на дому.

– Да я уж забыла, как с мужем живут.

– С Алексеем за одну ночь вспомнишь, он в этом деле мастер.

– Ну что ты болтаешь, – засмущалась Зоя.

– А что, бери. Отдаю. Он и хозяин хороший, и плотник, и столяр, и электрик, и в огороде, а, главное, не пьет.

– Повезло тебе, – вздохнула Зоя, – твой Алексей да Мошкин трезвые ходят, остальные как с ума посходили. Жизнь, мол, такая. А раньше, в войну и после, разве нашим дедам легче было? Однако дедушка только по праздникам, да и то не напивался. Нет, повезло тебе с Алексеем. У меня настойка есть, будешь мазать ему перед сном.

Слова Зои посеяли сомнение в душе Полины, а не торопится ли она расставаться с Алексеем. И она уже не заикалась, что отдаст мужа, а взяла настойку и пошла прочь.

Отошла совсем немного, как ее, выглянув в окно, окликнула Смольникова Люба:

– Я вовремя тебя увидела. Заходи, Колю моего помянем.

Зашла. Посреди комнаты накрытый стол, в углу, рядом с портретом мужа, цветы.

– Садись. Два нормальных мужика и были в поселке: Коля да твой Алексей.

– А Колчанов? – захотела Полина узнать мнение и о своем новом избраннике.

– Витька-то? Одно, что смазливый, а так, вертлявый, как педик. Слово нормально сказать не может, все с ужимками. Пустобрех и лодырь. Как Коля погиб, Витька сразу свататься ко мне прибежал, так я ему сказала, что лучше за Петьку-дурачка выйду, чем за него. Пустой человек, а гонору…

– Ладно, – перевела разговор Полина. – А мой-то чем хорош?

– А тем, что мужик по всем статьям, да тебе видней, за что его в поселке все уважают. Ну, бери стопку, помянем Колю, пусть земля ему будет пухом, – Смольникова смахнула слезы с глаз и залпом опрокинула стопку.

Сидели допоздна, в комнате потемнело, но свет не зажигали. Смольникова лишь заметила:

– Вот так и мы вышли из темноты и в темноту уйдем и унесем память о наших близких. Ты Алексея береги, чтоб потом с ума не сходить, что имеем – не храним, а потерявши – плачем…

Полина вышла от Смольниковой, глянула на редкие звезды, мерцавшие среди туч, и, ежась от осенней прохлады, произнесла:

– А Колчанов действительно вертлявый и пустобрех. Вот дура, словно затмение какое было, вот дура!

Колчанов обхаживал ее уже целый год, говорил, что влюблен в нее со школы, что ей, милой, женственной, нежной, негоже жить с таким грубым человеком, как Алексей…

– Вот дура, – снова повторила Полина и поспешила домой, Алексей, поди, уже потерял ее.

Но все же когда встретила Балаеву и та спросила: «Чего в таку пору в наших краях шастаешь?», не утерпела:

– Да жену для Алексея ищу, взамен себя. Пойдешь?

– Ну, это еще поглядеть надо, – приняла игру Балаева.

– А что глядеть, непьющий, добрый, детей и животину любит, хозяйственный.

– Да, – посерьезнела Балаева, – повезло тебе с Алексеем, а мой, как при нем все хозяйство на мне было, так и сейчас. Словно всю жизнь одна жила. И чего мы, бабы, пьяниц терпим, понять не могу? Все надеемся – образумятся, а они…

Расставшись с Балаевой, Полина шла и хмыкала, она даже представить не могла, что у женщин такое мнение об Алексее. А она разве не видела, какой он? Видела! Да вот, дура, уши развесила, поверила болтовне Колчанова, а глазам своим – нет. И вдруг Полина остановилась, как вкопанная. Только сейчас ее поразило, с какой легкостью Алексей согласился с ее уходом. Запоздалая обида обожгла сердце. А следом его обвила и ревность. Чего они так его расхваливали? За все совместные годы она и думать не думала, что Алексей может ей изменить, что, кроме нее, он нужен еще кому-то. А тут, оказывается, столько баб ей завидует и, наверное, не раз пытались его увести. Ну, нет, бабоньки, Алексея она никому не отдаст. Полина сорвалась с места и засеменила к дому, Алексей, поди, изнервничался, ее поджидая, и Полина счастливо улыбнулась, радуясь предстоящей встрече с мужем.

Квартирант

В начале апреля к мастеру токарного цеха Егорову обратился с просьбой слесарь Петухов:

– Николаич, – придержал он мастера в коридоре, – у меня к тебе важный разговор. Вы втроем живете в трехкомнатной квартире…

– А кому какое дело до моей квартиры? Когда мы ютились вчетвером в однокомнатной – это никого не интересовало, а теперь козлы заметили.

– Да не козлы, а я.

– А ты-то причем? Тебе-то какое дело до моей квартиры?

– Подожди, Николаич, выслушай меня до конца.

– А ты что, помирать собрался? До конца. Ладно, говори.

– В общем так, ко мне приехал родственник, у них там безработица, вот он и решил тут подкалымить, – заторопился Петухов. – Живет у нас, а ты же знаешь, какая у меня теснота. Так вот у меня к тебе просьба, не мог бы ты до июня пустить его к себе на квартиру?

– Нет!

– Николаич, прошу тебя, выручи!

– Нет! Я всю жизнь прожил в тесноте, и когда жил с родителями, и потом, то в общежитии, то ютился с семьей на девяти квадратах. Ты понимаешь, что посторонний человек будет стеснять, это как бы и не в своей квартире будешь жить, а в общаге.

– Ну у тебя же три комнаты, а у меня такая теснота, и одни бабы: мать, жена и две дочки. Выручи, Николаич.

– Постой, – вспомнил Егоров, – один твой родственник уже живет у Семенова. Ты что, всю родню сюда собрал?

Петухов тяжело вздохнул и, на мгновение закрыв глаза, провел ладонью по лицу и задержал руку на шее:

– Я про него тебе и говорю, – Петухов снова тяжело вздохнул и начал массировать кадык.

– А чего ему у Семенова не живется?

– Семенов его выгнал. И предоплату вернул.

– Выгнал? – удивился Егоров. – За что?

– Не знаю.

– Что-то ты хитришь, – не поверил Егоров. – Пьет, наверное, да буянит по пьянке.

– Да не пьет он, – чуть не крикнул Петухов. – Ну что я врать буду. Нормальный спокойный работящий мужик без всяких заскоков. Не знаю, чего он Семенову так не понравился. Да Семенов сам с придурью.

– А родственник что говорит? Он то знает, за что его турнули.

– Он тоже в непонятках. Николаич, выручи, девкам моим ни переодеться, ни в туалет сходить. Стесняются. Поговори с женой.

– Ладно, поговорю, – пообещал Егоров, но подумал, что прежде переговорит с Семеновым. Конечно, Семенов страшно вспыльчивый, но кроме того он жадный до денег. И всегда, если дело касается денег, становится ужасно терпеливым. И что-то непохоже на Семенова, чтобы он вот так отдал обратно предоплату. Ведь деньги уже были как бы его. Нет, что-то здесь не то. Конечно, можно было и не спрашивать Семенова, но и пускать в дом неизвестно кого тоже не хотелось.

Но разговора с Семеновым не получилось. На вопрос Егорова, почему он выгнал квартиранта, Семенов зло сказал:

– Гад он!

– Почему? Никак к твоей приставал?

– Я бы ему поприставал! – поднял мощный кулак Семенов.

– Ну тогда почему?

– Я тебе сказал, гад он! А ты-то что переживаешь?

– Петухов предлагает теперь мне своего родственничка в квартиранты.

– Возьмешь, дурак будешь. И близко к своей квартире не подпускай. Покаешься, – Семенов зло сплюнул и ушел.

И Егоров решил, что откажет Петухову. Но вечером не выдержал и рассказал жене Варваре о странном родственнике Петухова. Варвара отреагировала совсем не так, как ожидал Егоров. Он-то думал, что она будет против и этим как бы оправдает его отказ. Но жена сказала: