Книга жизни [сборник]

– Давай, – Новоселов рад был водке, надо было чем-нибудь сбить то волнение, напряжение, которое возникло внутри при упоминании о Марии.

– Ух, хорошо пошла. Я раньше все по импортному вину ударял, а потом понял, лучше нашей водки пойла нет. Вот пиво у них бутылочное ничего…

– Что сказать-то хотел, говори, – Новоселов ткнул вилкой кусочек сала и стал вертеть его перед собой.

– Видел я Марию там, в клубе. Встретились случайно. Спустился я сверху, от брата, пивка в баре взять, и тут Мария, увидела меня, покраснела до слез – поняла, что я все знаю. Ну поздоровались. Первым делом она попросила, чтобы я вам ничего не говорил. Ну а потом, как вы живете, как ваше здоровье. Долго говорить было нельзя, эти рожи сутенерские уже коситься начали. Она и спрашивает, где я остановился, когда уезжаю и не возьму ли небольшую посылочку, вам, значит. Я предложил встретиться на нейтральной территории, обговорили, где, в какое время, и разошлись. Короче, передала она при следующей встрече пакет, – Смольников вышел в соседнюю комнату и вернулся с чемоданом, положил его на табурет и достал пакет – что-то завернутое в газету и перевязанное бинтом. – Вот, бери.

– Ты что, издеваешься? – прохрипел Новоселов. – Какая, к черту, посылочка. Я знать ее не хочу. Нет у меня дочери, и некому мне посылки слать. Поедешь в Москву, отдашь обратно.

– Ну уж хер-то! Я тебе привез, а дальше сам думай, что с ней делать. Да ты, прежде чем отказаться, сначала открой ее, дурень. Открой. Не хочешь, я сам открою, мне Мария сказала, что там, – Смольников сдернул бинт и быстро развернул газету, и показалось содержимое – деньги, много денег.

– Видал?

– Ты сам-то представляешь, что привез? – зло спросил Новоселов, вскакивая со стула.

– Деньги, деньги тебе привез! – начал злиться и Смольников.

– Деньги… Это грязные, сволочные деньги, да им место в печке, и то дома вонять будет.

Смольников неторопливо завернул деньги в газету, натянул на пакет петлю из бинта и уж потом сказал:

– Можно, конечно, и сжечь. Но и она их не на дороге нашла… Ты ведь не знаешь, что у Марии на душе. А я видел ее глаза, переживает девка. Съезди к ней, поговори. Зря ты в тот раз этого не сделал. А деньги забирай и вали отсюда. Не возьмешь, скажу Зойке, откуда эти деньги.

Зойка, сестра Смольникова, была известной сплетницей, сказать ей, значило сказать всей деревне.

Новоселов сунул пакет за пазуху, рванулся к двери.

Дома сунул деньги подальше. Когда приедет эта, он бросит их в ее бесстыжую рожу. А сам к этим деньгам даже не притронется, ни рубля не возьмет, если даже умирать будет с голоду.

Затихшая было боль в душе, после разговора со Смольниковым, напомнила о себе вновь, все думы Новоселова были о Марии, хотя в мыслях он ее называл «эта». Вот эта, мол, приедет, вот эта еще покается…

Но вскоре мысли о Марии отошли на второй план – Эльвире Петровне стало хуже.

Чтобы не мотаться с женой, Новоселов сам съездил в райцентр. В районной больнице сказали: вези в город, мы тут ничем не поможем.

И снова сборы в дорогу, хорошо у Смольникова связи, хоть с билетами на самолет не было проблемы, а то неизвестно, сколько бы прождали в райцентре.

В городе жену продержали в больнице дней десять, брали анализы, что-то кололи. Потом Новоселова позвали к заведующей, и та сказала, что надежды на выздоровление нет. «Мы бессильны, вам бы отвезти ее за границу. Наш главный хирург проходит в тамошней клинике стажировку, вчера звонил, мы спросили насчет вашей жены, они согласны ее принять, но понадобится определенная сумма, на дорогу и на операцию. Сто процентов гарантии дать нельзя, но надежда есть…»

Новоселов выслушал все это молча, не изменившись в лице, и спросил, какая, мол, сумма. Та сказала, конечно, в долларах. И Новоселов еще в кабинете заведующей начал переводить эту сумму в рубли, но сбился. Не смог сосчитать и во дворе больницы, и в автобусе, все никак не мог сосредоточиться, выходили то миллионы, то миллиарды. И только в гостинице с карандашом в руке наконец-то вывел нужную сумму. И словно гвоздь в гроб жены вогнал. Потому что таких денег, продай он даже дом, ему было не собрать.

Новоселов то сидел, стиснув ладонями голову, то вскакивал и начинал метаться по комнате – он был на грани отчаяния, когда вспомнил о деньгах Марии. Есть деньги, есть!

Надо завтра же вылететь за ними. Как он забыл о них! Новоселов чувствовал себя так, словно жена уже выздоровела и все неприятности позади. И вдруг его лицо, потеряв улыбку, закаменело в гримасе – ведь это же грязные сволочные деньги. «Грязные, грязные», – повторял он, будто убеждал самого себя.

Новоселов понимал, что эти деньги – единственное, что еще может помочь жене. Но взять их, значит, по мнению Новоселова, согласиться с той жизнью, которую вела дочь, согласиться с тем, что она стала шлюхой…

После бессонной ночи, как бы итогом его ночных размышлений, итогом страдания от неразрешимости вопроса, явилась фраза, которую он воскликнул, подняв руки:

– Боже, да лучше бы этих денег не было!

При очередном посещении больницы его снова пригласили к заведующей, и та спросила, имеется ли у Новоселова надлежащая сумма. И получив категорическое «Нет!» – сказала:

– Через два дня мы вашу жену выписываем. Помочь ей может только чудо.

Через два дня Новоселов – на него страшно было смотреть, он сильно похудел, поседел, глаза ввалились и имели лихорадочный блеск – заехал за женой на такси, и они сразу же из больницы отправились в аэропорт.

И потекли дни. Эльвире Петровне становилось все хуже и хуже, она передвигалась с трудом. А вскоре могла подняться с кровати только с чужой помощью.

Когда ей стало совсем плохо, и она уже не вставала с кровати, приехала Мария. Новоселов, увидев входившую, сначала принял ее за медсестру, которая приходила делать обезболивающие уколы. Но тут же узнал, кто. Узнал и не двинулся с места. Сколько раз он представлял, как бросит дочери в лицо деньги и вытолкает ее из дома, но сейчас продолжал равнодушно сидеть, словно Мария давно жила с ними и выходила во двор за какой-нибудь надобностью.

– Здравствуй, папа, – дочь скинула шубку и прошла в комнату к матери.

«Смольников, – вяло подумал Новоселов, – он растрепался. И что суется человек?»

С самого приезда Марии между Новоселовым и дочерью сложились особые отношения, они ни о чем не говорили, лишь по необходимости перебрасывались отдельными фразами.

По поведению Марии Новоселов понял, что Смольников проговорился про его посещение клуба в Москве. Да это и к лучшему. Не надо было выяснять отношения.

Когда Эльвире Петровне уже стало трудно говорить, она попросила дочь и мужа подойти к ней поближе:

– Не знаю, какая кошка между вами пробежала… Да вы и не скажете… Чую только нехорошее… так вот… перед самой смертью моей… тут вот и помиритесь…

– Да мы и не ругались, – притронулся Новоселов до жениной руки.

– Не обманывай меня…

– Ну хорошо, считай, что мы помирились. Правда, Мария?

– Помирились мы, мама.

– Ну и слава богу… помните… смертью моей мир ваш скреплен… – Эльвира Петровна устало закрыла глаза.

К утру ее не стало.

На похоронах Мария зашлась в рыданиях, а Новоселов не пролил ни слезинки, он словно закаменел. И после, на поминках, сидел, никого не видя и не слыша…

А когда все разошлись, достал сверток с деньгами, бросил на пол:

– Забери свои грязные деньги.

– Грязные?… – Мария глянула на отца опухшими от слез глазами. – Ах какие мы чистюли, замараться боимся. Да это вы, отцы, виноваты, что ворье захватило в стране власть, богатеет, а честные люди разоряются. Вы виноваты, что у нас нет денег на лечение, нет денег даже выехать из деревни, а эти скоты отдыхают в Ницце и на Канарских островах. Виноваты в том, что ваши дети не могут так жить, и вынуждены или воровать, или идти в проститутки. Виноваты, потому что спокойно смотрите на это и молчите, как бараны. Да, меня не приняли в институт, потому что я не раздвинула ноги перед гадом из приемной комиссии. И тут появились добрые дяди, сказали, что они из театральной студии, и пригласили к себе, и увезли прямо из коридора института… И насиловали потом неделю, насиловали и фотографировали. А потом сказали, что если я откажусь на них работать, они покажут эти фотографии вам. А если это не подействует, то убьют вас… Ваших детей насилуют, а вы только делаете, что морализируете, а их надо давить, давить, давить, как тараканов, давить… – Мария разрыдалась и выбежала в соседнюю комнату.

Новоселову хотелось пойти к дочери, обнять ее, успокоить, но он не тронулся с места.

Утром Мария – оба так и не уснули – в шубке, с сумкой через плечо вошла в комнату:

– Я ухожу. Прощай, папа!

Новоселов поднял голову, тихо сказал:

– Прощай, дочка!

А к обеду в деревню въехала машина, в которой сидели трое рослых крепких парней, все коротко острижены, все в черных кожаных куртках.

Первым, кого они встретили, была бабка Кузьмичиха, вот ее парни и попросили показать дом Новоселовых. И Кузьмичиха обстоятельно рассказала, что дом Новоселовых стоит возле клуба, «вон, где красный флаг, флаг-то вывешивает завклубом, а вроде не коммунист был, а пятый дом от клуба их будет», что у Новоселовых горе, умерла жена, что на похороны приехала Мария, дочка, она у них артистка…

При этих словах парни хохотнули:

– Точно, артистка.

– Так вы ее знаете, поди, и сами артисты? – Кузьмичиха нагнулась, держась за поясницу, чтобы получше разглядеть сидевших в машине, может, видела по телевизору. Но парни были похожи друг на друга, как инкубаторские, и даже как-то не запоминались.

– Артисты, бабуля, артисты, да еще какие, – ответил тот, что сидел за рулем, и машина сорвалась с места, обдав Кузьмичиху снежной пылью.

Но в дом Новоселовых парни так и не вошли. В сенях им дорогу преградил хозяин. Он висел, чуть не доставая ногами пола, и словно дразнился посиневшим языком.

Парни не стали ни доставать его из петли, ни говорить кому-либо об увиденном. Лишь догнав Кузьмичиху, спросили у нее, есть ли у Новоселовых родня. Кузьмичиха в ответ развела руками:

– Нету, милые, нету. Новоселовские мужики особенные, своих, деревенских, в жены не брали. Наособицу жили, наособицу… – Кузьмичиха поговорила бы еще, но машина уже отъехала.

В райцентре парни, совсем случайно, заметили Смольникова, завлекли обманом в машину и увезли в лес. И долго пытали, надеясь узнать, где скрывается Мария. Смольников и рад бы был сказать, но он ничего не знал, потому и остался лежать в лесу с проломленной головой.

А Мария?

След ее затерялся. Велика Сибирь-матушка!

Книга жизни

Деревушка Боровая, что выстроила избушки в ряд на крутом берегу реки, ничем особенным похвастаться не могла. Стоял, правда, возле клуба памятник Семену Китаеву. Командиру красного отряда, что храбро сражался против колчаковцев, но в наше время герои гражданской войны как бы в опале, да и исчезли пионеры, что прежде в майские и ноябрьские праздники застывали возле памятника в почетном карауле. И потому самой заметной личностью, достопримечательностью села была перешагнувшая девяностолетний рубеж предсказательница и знахарка бабка Фаина. Вот она-то, когда на пригорках стаял снег и от нагретых солнцем домов запахло тем особым весенним запахом, сказала, сидя на лавочке, собравшимся бабам:

– Беда идет на деревню, а с какой стороны – не ведаю. Но большая беда будет, ох, большая… Пошто Господь не дал умереть раньше…

Бабы тут же разнесли ее слова по деревне, но односельчане отнеслись к этой новости спокойно, никто не заохал, не стал гадать, откуда может беда нагрянуть, выслушали и все, хотя бабка Фаина славилась точностью предсказаний. Общее настроение, пожалуй, выразила Ульяна Хорошева:

– Да какая беда может навалиться? Хуже той, что принесла в деревню новая власть, уже не будет.

Действительно, до предсказаний ли было деревне, скоро пахать, сеять, а нет запчастей для ремонта тракторов, нет дизтоплива, кончились корма…

Вспомнили о бабкиных словах, когда в своем доме сгорели супруги Клепиковы, но это мог предсказать каждый – Клепиковы пили, не просыхая. Вспомнили и тут же забыли, не до этого было. Дождь, потушивший остатки клепиковского дома, останавливаться не собирался, а лил и лил. К вечеру вроде утихал, но за ночь ветер опять подгонял тучи, и все начиналось по новой…

Прошел месяц, а дождь не переставал. В домах все отсырело, хотя по разу в день топили печи. Огороды напоминали болото, а небольшое озерцо, что лежало в низине за деревней, стремительно увеличивалось в размерах и уже начало заливать усадьбы, что на задах полого спускались к низине. Окружило озеро и стоящее на взгорке кладбище. Завклубом Иван Копылов предложил рыть канал, чтобы спустить воду из озера в реку, – огород Копылова затопило почти полностью. Мужики послушали, прикинули. Говоров даже шагами измерил расстояние от озера до реки, и решили: без экскаватора канал не осилить. Но так как своего не было, а из райцентра не пригонишь – снесло мост через речку Татарку, – то разговоры о канале так и остались разговорами.

В деревне все чаще вспоминали предсказание бабки Фаины, все чаще говорили о голодной зиме, хотя оптимисты утверждали, что если дождь перестанет, то картошка еще, может, и вырастет, но вскоре замолчали и они.

И вот, когда отчаявшаяся деревня потеряла всякую надежду, дождь перестал, небо впервые обрадовало голубизной, солнце обрушило такое тепло, словно пыталось наверстать упущенное. И люди наконец-то уснули спокойно…

А ночью озеро столкнуло деревню в реку. Погибли все. Осталось деревенских только три человека: Григорий Дудкин, прозванный летописцем, так как много лет писал историю села (он в момент трагедии лечился в районной больнице), Алексей Бусоргин служил в армии, и в техникуме училась Лена Суханова.

Дудкин поселился в соседней деревне, а летом неизменно жил в небольшой избушке рядом с тем местом, где стояла Боровая. Алексей после службы уехал в город, в котором училась Лена, поступил работать на завод, а через год они поженились. Когда брали отпуск, обязательно приезжали к Дудкину, по словам старика, единственному родственнику, – для убедительности он клал руку на летопись, мол, все в деревне в той или иной мере были родственниками. Шли вместе с Дудкиным к большому деревянному кресту, воздвигнутому на берегу реки, а на нем поименный перечень всех погибших…

– Никого не забыл, – говорил Дудкин, проводя рукой по фамилиям на кресте. – Настюшке-то нашей всего неделя была, день прошел, как их с матерью Васятка из больницы на моторке привез… Эх, жизнь! Виктор Заусаев Афганистан прошел, дважды ранен…

Старик мог говорить о погибших часами. Дни, проведенные у него в избушке, были заполнены воспоминаниями об односельчанах.

Однажды Алексей получил от Дудкина телеграмму с просьбой срочно приехать. Раздумывать не стал, Лена осталась дома с детьми, а он выехал в тот же день.

Дудкин лежал в больнице. Через силу улыбнулся вошедшему в палату Алексею: «Здравствуй, Леша. Спасибо, что приехал. Умираю я. Умер бы уже, да тебя ждал. Летопись передать надо». Говорил он тяжело, с перерывами, хватая воздух широко открытым беззубым ртом.

– Да что ты, дядя Гриша, тебе еще жить да жить, – начал было Алексей, глядя на осунувшееся лицо старика, но тот перебил:

– Да отжил я свое, хотя еще бы немножко не помешало. Давай о деле поговорим. Летопись в тумбочке лежит, возьми, почитай. Приходи утром. Чую, не доживу до завтрашнего вечера. Апельсины забери, ничего нутро не принимает… Хотя ладно, оставь. Мужики придут, угощу. Целый день во дворе сидят, теплая нынче осень…

Алексей достал из тумбочки большую, размером с гроссбух, толстенную книгу.

Как он мечтал в детстве заглянуть в нее, прочитать, что же там написал про деревню дядя Гриша! И вот летопись у него в руках.

– Утром буду. Может, все же принести чего?

– Спасибо, Леша. На этом свете мне уже ничего не надо. Ну, а на том, что заслужил, то и получу. Иди, нечего меня караулить.

По дороге в гостиницу Алексей зашел в столовую. Все с удивлением глянули на лежащую на краю стола огромную книгу. А Алексей, не замечая любопытных взглядов, думал о Дудкине. С его уходом у них с Леной не останется ни одного близкого человека. И ужасом наполнялась душа от этой мысли.

Гостиница была полупустая. Бусоргин один занимал двухместный номер, и ему никто не мешал. Хоть Дудкин и просил его прочитать последние страницы, все равно Алексей начал с первой – не все подряд, а так, перескакивая.

«20 сентября 1946 года. Вернулся с фронта Суханов Иван, добивал на Украине бандеровцев, имеет медали и два ордена Красной Звезды. Из двадцати ушедших на войну вернулось четверо, из них два инвалида…»

Алексей хорошо помнил Суханова дядю Ваню, Ленкиного деда. Высокий, статный, он раз в год, в День Победы надевал китель с наградами, и бабушка Алексея говорила:

– Вернулся Иван, бабы с ума по нему сходили, а женился на некрасивой Марье. Любовь зла, – и тяжело вздыхала. Долгое время Суханов был председателем колхоза.

«1967 год, октябрь. В деревне сразу две свадьбы. Николай Семенов взял в жены Нину Смольникову, гуляла вся деревня, драк не было. А вот на свадьбе Гены Бусоргина с Олей Китаевой братья Говорины напали на жениха. Не мог простить младший Говорин, Сашка, что Оля предпочла не его. Жених неделю ходил с синяком под глазом. Говориным досталось больше – постарались и сам жених, и Ольгины братья…»

Алексей с запоздалым раскаянием подумал, что никогда не спрашивал у матери и отца, как они поженились, как жили до этого, все казалось простым и само собой разумеющимся, а тут такое…

Он читал о тех, кого знал уже постаревшими, и поражался их поступкам в юности. Дудкин никого не забыл, всем отвел место в летописи, описывая как добрые дела, так и плохие, причем просто констатировал события, не давая им никаких оценок. Уже далеко за полночь Алексей перелистнул книгу поближе к концу.

«20 ноября вернулся после службы в десантных войсках Дмитрий Слепченко. Возмужал, раздался в плечах, на груди медаль «За отвагу». Полгода пробыл в Чечне. Счастлива будет та, кому он достанется…»

«Молодец, Митька», – невольно подумал Алексей, хотя уже понял: не мог Слепченко служить в десантных войсках, потому как погиб вместе со всей деревней, когда был еще школьником. Алексей стал листать назад – да, вот написано о продолжительных дождях, о разлившемся озере, о затопленных огородах, обо всем подробно на нескольких страницах, но о гибели деревни ни слова. Вместо этого рассказано, как Копылов долго уговаривал односельчан рыть канал лопатами, как, не добившись их согласия, начал копать один, как мужики все же поддержали его, прорыли канал и спустили воду из озера в реку… А дальше!

Дальше погибшие люди в летописи Дудкина продолжали жить полноценной жизнью, влюблялись, женились, рожали детей и умирали, работали и справляли праздники, дрались, встречали и провожали близких…

Алексей прочитал все это на одном дыхании и перевернул последнюю страницу, когда уже начало светать. Долго сидел, думал, а как бы на самом деле сложилась жизнь у его родителей, у других погибших, останься они в живых. Хотя знал, что теперь невольно будет представлять жизнь деревни так, как она описана в летописи Дудкина.

Утром, прихватив летопись, забежал в столовую, а уже оттуда в больницу. Дудкин в палате был один, лицо у него еще больше осунулось, но спросил бодро: