Книга жизни [сборник]

В самолете Новоселов успокаивал себя:

– Черт с ними, поросятами. Лишь бы Эльвира поправилась.

В областной больнице сказали то, о чем умалчивали или не знали в райцентре, и о чем, плача, говорила, догадываясь, жена, – рак. Новоселов, как мог, успокаивал жену. Та просила только одного, не писать об этом Марии, пусть, мол, живет девка спокойно, а то, мол, своей болезнью помешаю, нарушу так хорошо складывающуюся для дочери артистическую карьеру.

Пока Эльвиру Петровну обследовали, пока готовили к операции, шло время, и Новоселов задумался – жить в гостинице накладно и надо было что-то предпринимать.

И как выручало крестьянина во все века – умение делать всякую работу, так и сейчас выручило Новоселова его умение плотничать. Услышал, что набирают бригаду для строительства, и туда. Приняли. И с жильем вроде образовалось, где работали, там и ночевал – в балке. Хорошая экономия получалась.

Если днем Новоселов успокаивал жену, старался при ней выглядеть спокойным, то ночью не мог уснуть, выходил из балка, кипятил на тагане чай и садился за наскоро сколоченный стол, что соорудили для бригады. Сидел, слушал, как шумят сосны, – дачу строили в сосновом бору, напоминало ему это место их деревенский лес, и не раз думал, вот бы хоть на часок привезти сюда Эльвиру… Чтоб не травить себя, закрывался в балке, лежал, закрыв глаза, стараясь уснуть…

Когда Эльвире Петровне сделали операцию, и она лежала в реанимационном отделении, Новоселов чуть с ума не сошел от переживаний. Но вскоре жену перевели в общую палату и допустили к ней. И перед Новоселовым словно предстала другая женщина, словно подменили ему Эльвиру, оставили только ее глаза – бледная, похудевшая, со скорбной складкой возле губ…

Выписали Эльвиру Петровну через месяц с небольшим, но сказали, чтобы раз в год приезжала на обследование и продолжение лечения. И, словно по заказу, к моменту, как выписали жену, бригада, в которой работал Новоселов, сдала хозяину дачу и получила расчет. Деньгами хозяин не обидел, такую сумму Новоселов еще в руках не держал. В общем, хорошо все складывалось. А уж когда стали подъезжать на «Заре» к родной деревне, прямо дух захватило, а Эльвира Петровна даже всплакнула и, уткнувшись мужу в плечо, призналась:

– Я уж думала, никогда нашу деревню больше не увижу.

А дома ждало письмо от Марии, и у ней все хорошо, ездила на гастроли за границу, жалко, не написала – куда.

То ли хорошее лекарство, то ли воздух родной стороны подействовал на Эльвиру Петровну, но только она округлилась лицом, на щеках появился румянец, да и вообще стала прежней. Приходилось лишь постоянно ходить в платке, волосы начнет расчесывать, так прямо целыми прядями вылазили. Но врачи об этом еще в больнице предупреждали, да сразу и обнадежили, потом, мол, снова вырастут.

В общем, все было хорошо, но вернулся из Москвы их же деревенский, Смольников Алексей, и земля пошатнулась под ногами Новоселова.

Смольников, как начали кричать со всех сторон про рыночные отношения, сразу же перестал работать в совхозе, заделался, как он сам любил себя называть, коробейником. Сначала ездил в Москву, к брату. Брат, как служил там, охранял мавзолей, так там и остался – женился на москвичке. Привозил Смольников всякий товар, часть продавал в райцентре, остальное в селах. Разбогател быстро. Купил машину, при его нынешней работе она ему во как нужна была, построил дом – нанимал для его строительства целую бригаду. И всегда был при деньгах. Приглашал и Новоселова на пару с ним работать – Новоселов со Смольниковым одногодки, за одной партой сидели в школе, но Новоселов отказался. Не было у него ни желания, ни способностей коробейничать. Одно дело продать то, что сам вырастил, построил, выкормил, другое дело – перепродажа. Спекуляция, она во все времена спекуляцией и остается, как ее ни называй.

Вот Смольников-то, увидев проходившего мимо Новоселова, и пригласил его в дом, а то давно, мол, не виделись, поговорить надо. Усадил за стол, налил стопку импортного вина.

– Попробуй, умеют сволочи делать.

Вино и в самом деле оказалось отличным, отдавало не то вишней, не то черемуховой косточкой. Смольников разлил снова, вздохнул:

– Не знаю, что делать, то ли в город податься – деньги есть, можно развернуться. То ли здесь остаться, привык к деревне – тишина, рядом лес, рыбалка. Брат вон меня в Москву зовет, да меня туда калачом не заманишь. Ходили мы с ним стриптиз смотреть, ну где бабы догола раздеваются, да не просто так, как наши в бане, а со смыслом. Такое наводят напряжение, когда последнее снимают, ты уже на взводе. Цены там бешеные, но я бесплатно. Брат там осветителем работает. Ты же знаешь, он еще в школе всей этой ерундой занимался. У него наверху каморка, вот поднялись мы туда, коньячку выпили, и началось это представление. Выходят девахи – одна другой краше, и вот тут я, Коля, ахнул… Ты возьми себя в руки… Только выходит твоя Мария и начинает раздеваться…

– Что?!.. Врешь, гад!

– Я правду, Коля, говорю. Да ты не боись, я молчок. Даже брату не сказал.

Новоселов вскочил и, хлопнув дверью, выскочил во двор. Постоял там, схватившись за голову, и вернулся в дом. Стоя у двери, глухо спросил:

– Этот дом, ну где все это происходило, театр или что?

Может, ей по ходу пьесы раздеваться надо? Сейчас это модно – жопу голую показывать.

– Какой там театр… Клуб для богатых, посторонним входа нет, охраняют вот такие рожи. Ты не психуй, сядь, я ведь еще не все сказал.

– А что еще-то может быть? – Новоселов повернул стул и уселся, схватившись за спинку. – Ну, говори!

– Так вот, это клуб для богатых: огромная бильярдная, ресторан со сценой, где проходят представления. А потом… эти богатые берут этих девиц и уходят с ними в номера. В каждом номере ванная…

– Какие такие номера?

– А где их трахают, потому что они, те, что на сцене раздеваются, по совместительству путаны.

Новоселов заскрипел зубами и так сжал спинку стула, что на руках побелели костяшки, словно боялся, что стул взбрыкнет и сбросит его.

– Если соврал, то я тебя! – Новоселов резко махнул рукой, будто рубанул шашкой.

– Ты мне друг, зачем я буду врать.

– Друг? Да ты мне хуже врага! Ты же меня без ножа зарезал. Как я Эльвире в глаза посмотрю, как скрою от нее. И напиться нельзя – обидится. Я посижу у тебя, оклемаюсь малехо.

– Сиди.

Новоселов просидел минуту – не больше и, отбросив в сторону стул, ушел. Прошагал через всю деревню, боясь одного, чтобы только кто-нибудь не остановил, не заговорил, ненароком не затронул его. Ибо боль, обида кипели в нем, искали выхода.

Слава богу, пронесло, деревня как вымерла. И Новоселову казалось, что деревня затаилась, огорошенная новостью, которую он узнал, и лишь испуганно пялилась на него широко распахнутыми глазами-окнами. Теперь все услышанное и увиденное Новоселов связывал с тем, что сказал ему Смольников. Вот сидоровская шавка, всегда с каким-то остервенением бросающаяся на прохожих, на этот раз смерила его равнодушным взглядом и, закрыв глаза, положила морду на вытянутые лапы. Правильно! Зачем ей лаять на мужика, у которого дочь путана. Придумали слово – звучит как царевна Несмеяна, а на самом деле просто шлюха. Это слово с новой силой ударило его по больному месту, Новоселов даже остановился на мгновение, массируя рукой сердце и жадно вдыхая воздух. Не верилось Новоселову, не верилось и все, а, вернее, не хотелось верить. Мария и шлюха – эти слова никак не соединялись, за каждым стоял свой образ. Мария – чистая, веселая девчонка, его дочь. Шлюха – мерзкая тварь, торгующая телом. Нет, эти два слова никак нельзя было совместить.

От последнего дома Новоселов спустился по косогору и пошел к старице, ему надо было некоторое время побыть одному, успокоиться, прежде чем он предстанет перед Эльвирой. Вдоль всей изгороди, огораживающей капустное поле, сидели вороны. Увидев Новоселова, ближайшая к нему ворона истошно закричала, словно говорила остальным, смотрите, кто идет, у него дочь… Ее крик подхватила следующая, потом третья… и так кричали поочередно, а последняя ворона, уже возле самой старицы, так крикнула, что чуть не свалилась с жерди, и заполошенно захлопала крыльями…

Подошел к старице, измазав ботинки в иле, и долго остужал лицо, набирая пригоршнями прохладную воду.

Корова на той стороне – через старицу был брод – долго глядела на него добрыми, жалеющими глазами, а потом протяжно затянула: мму-у-у, словно говорила: «Мучайся, мучайся…»

И даже усиливающийся ветер не вытерпел, поднял какую-то щепку и бросил в спину Новоселову…

А старица, то ли от ветра, то ли сопереживая Новоселову, пошла рябью, ощетинилась, изменила цвет. Старица! Они любили ходить сюда с Марией. По весне рыбачили, потом чуть позднее переплывали на лодке или перебродили на остров за диким луком, были на острове и черемуха, и красная смородина, в самом углу, в ельнике – черная.

Мария в школе с мальчиками не дружила, хотя была красивой, стройной, и на танцах все парни толпились возле нее. Если провожали, то группой, самое малое – двое-трое и никогда – один. Новоселов не уверен, целовалась ли она с каким-нибудь мальчиком, и вдруг такое. Нет, надо ехать в Москву, увидеть самому – спутал Смольников Марию с похожей девушкой, спутал. Надо ехать, обязательно ехать, увидеть Марию, поговорить с ней.

Осталось найти денег на дорогу. Выход напрашивался один: попросить в долг у Смольникова.

Смольников просьбе Новоселова не удивился, впечатление было такое, что он ждал этого:

– А зачем тебе лезть в долги? Ты вот поторопился, убежал, а я тебе одно дельце предложить хотел. Хабибулин заболел, а мне нужен напарник. Слетаем в Москву, заберем товар и обратно. За твою помощь оплачиваю проезд и сверху накину. Согласен?

Новоселов молча кивнул, лучшего не надо было и желать.

– Эльвира-то отпустит?

– Отпустит. Скажу, есть возможность проведать Марию.

– Тогда готовься, через день вылетаем.

Уже в самолете, прислонившись лбом к холодному иллюминатору, Новоселов подумал, что нехорошо, ох, нехорошо, прилететь тайком и подсматривать за дочерью. Хорошо бы завалиться прямо к ней, сидеть, смотреть, как она ест ватрушки, испеченные Эльвирой, и отвечать на вопросы о доме, о деревенской жизни…

Да вот нет адреса, все до востребования да до востребования. Потому, наверно, и не давала адреса, что… Нет, не может быть.

«Не думать об этом, не думать, иначе сойдешь с ума», – уговаривал себя Новоселов, стараясь заставить себя думать о другом, но мысли непременно возвращались к Марии, единственной дочери, кровинушке, наследнице его рода…

Когда самолет приземлился в Домодедово, и Новоселов ступил на московскую землю, первой его мыслью было – где-то рядом, не зная о его приезде, Мария.

Брат Смольникова, Виктор, жил в новом микрорайоне, в двухкомнатной квартире. Новоселов и Виктор с детства знали друг друга, и потому не было той неловкости, которая бывает между только встретившимися людьми. Виктор познакомил с женой, вялой, блеклой женщиной, блеклость ее бросалась в глаза из-за яркого халата.

За столом разговор повели о деревне, и Виктор неожиданно спросил:

– Николай, а чем твоя дочка занимается, взрослая уже поди?

Вопрос застал Новоселова врасплох, но выручил Смольников. Не раздумывая, словно заранее предвидел такой вопрос, ответил:

– Она у него в Ленинграде учится. – И тут же перевел разговор на другое.

Когда на несколько минут остались за столом одни, Виктор с женой были на кухне, Новоселов шепнул:

– Скажи ему насчет этого дома, ну где все это гадье собирается.

– Ты что, офонарел? – сказал Смольников. – Сам-то подумай, приехали женатые, солидные деревенские мужики и сразу, от порога – подавай нам стриптиз. Погоди день-два.

Ждать пришлось не день, и не два, а несколько, все они прошли для Новоселова одинаково. Днем таскался с сумками за Смольниковым, вечером ему же помогал укладывать, перетаривать принесенное за день.

То ли от долгого ожидания, то ли от толчеи в городе, от мелькания перед глазами машин, людей, то ли еще от чего, но Новоселова охватило какое-то тупое безразличие. Так, видимо, приговоренный к смерти, не зная точной даты казни, устает бояться и впадает в апатию.

И вот, когда сумки, тюки были упакованы, Смольников сказал:

– Все, сегодня идем в клуб.

И Новоселов не сразу понял, так как его понятие «клуб» разнилось с тем клубом, куда они должны были идти. Как все перевернуто, перемешано, если одни и те же слова могут обозначать и светлое, и мерзость.

Поехали. Новоселову казалось, что он отличит это здание среди тысяч других, но остановились возле обыкновенного дома, каких в Москве много. Но уже у входа их остановили двое рослых парней, и Виктор сказал:

– Эти со мной, братья из деревни. Шеф знает.

– Ну покажи им, покажи, только после им на своих баб будет тошно смотреть, – засмеялся один из охранников, но второй успокоил:

– Ничего, мужики, в темноте все бабы одинаковы. А посмотреть есть на что, телки первого сорта.

Еще когда ехали в метро, и здесь в небольшой каморке Виктора, Новоселов думал одно: «Зачем я еду, зачем я здесь? Да, я хотел увидеть Марию, но не хотел, чтобы она была здесь. И вообще, не надо было мне сюда приезжать, то, что я делаю – подлость…» И думая так, он продолжал сидеть и ждать. И почти не слышал наставлений Смольникова, который говорил:

– Ты, Коля, что ни увидишь – молчи. Не поднимай шума, не кричи. Во-первых, брата подведешь – его мигом отсюда турнут, во-вторых, эти мордовороты, если представление сорвем, нам кости переломают. И, в-третьих, дочери можешь навредить, у них тут такая дисциплина, рабыни и то лучше жили. Так что смотри, не подведи.

Там, внизу, слышались музыка, смех.

Но вот музыка стихла – разбитная, блатная музыка. И зазвучала другая, завораживающая, и нежный голос певицы запел на иностранном языке, конечно же, о любви. И на сцене появились девушки в длинных пушистых одеяниях, похожих на розовые облака, казалось, эти облака и внесли девушек, и как ни был напряжен Новоселов, он невольно подумал – как ангелы. Но вот розовые облака стали отставать, оседать на пол, и девушки вышли, выплыли, словно из пены, почти раздетые – уж больно мало было материи затрачено на плавки и на бюстгальтера…

– Вон, смотри, – шепнул Смольников, – Мария! Вторая слева.

Да Новоселов уже и сам увидел дочь, и вглядывался в ее лицо, выискивая следы тяжелых переживаний, следы испуга, стыда. Нет, лицо дочери улыбалось, вот Мария заученным движением скинула бюстгальтер и бросила его в зал, к пирующим, жирующим. Новоселов проследил за полетом бюстгальтера и не поверил глазам – в зале сидели и женщины. Это что же за монстры такие? Ужаснулся он: сидеть и смотреть, как другие женщины бесстыдно оголяются, смотреть, как через некоторое время их поведут в номера, а потом поведут этих – поганых, чавкающих в зале…

Между тем в зал полетели и плавки, и Мария стояла на сцене в чем мать родила…

Новоселов, понурив голову, вышел из каморки. Смольников последовал за ним, с сожалением оглядываясь на сцену.

Все! Рухнула последняя надежда. Новоселов думал, что ее заставляют, распинают на сцене, что она страдает, а она вышла с веселой улыбкой, словно в сельском клубе петь озорные частушки. Все – у него нет больше дочери!..

Когда заявился домой, Эльвира Петровна ахнула:

– Коля, ты что, заболел? Худущий какой, и глаза ввалились. Да что с тобой?

– Да не спал две ночи, сутки в Москве, в аэропорту просидели, да еще ночь в райцентре «Зарю» ждал. А что худой, так с утра до вечера, как савраска, за Смольниковым по Москве скакал. А Марию я так и не нашел, там этих студий, театров… Ничего, на следующий год сама приедет.

Вроде вывернулся. А хотелось грохнуться на пол, уткнуться жене в колени и разреветься, как в детстве. Но приходилось нести боль одному. Нести осторожно, не расплескивая, чтобы не обжечь болью и Эльвиру.

Нет, пусть у него выгорит все внутри, Эльвире он ничего не скажет!

А Эльвира Петровна, поверив рассказу мужа о двух бессонных ночах и беготне по Москве, больше никаких вопросов не задавала и больше к нему особо не приглядывалась.

А на работе, Новоселов трудился в ремонтных мастерских, заметили за ним такую странность: делая что-то, вдруг замрет, уставившись в одну точку, и может так, не двигаясь, стоять или сидеть, пока не окликнешь. Да он с первого раза и не услышит, иногда кричать надо, чтоб очнулся.

А поздней осенью, когда осень только дома на календарном листке, а во дворе настоящая зима: встала река и морозы под сорок, в мастерские неожиданно заявился Смольников и весело крикнул:

– Пламенный привет бывшим гегемонам от коммерческих деятелей.

Был он в кожаной меховой куртке, норковой шапке и вид имел представительный. Поручковался со всеми, вступив в веселую перепалку. Ему – как дела, торгаш? Он в ответ – все прекрасно, голожопые пролетарии… Последним, с кем поручковался, был Новоселов, стиснув ему руку, Смольников прошептал:

– Был недавно в Москве, видел Марию. Пошли, поговорим. Дома никого.

Напоминание о дочери бросило Новоселова в жар, и, когда вышли из мастерских, он набрал горсть снега и растер им лицо.

При встрече с ними молодые восхищенно оглядывали Смольникова, старые, видимо, принимая за начальника, здоровались, почтительно склоняя голову.

Новоселов не вытерпел, зло крикнул проходившей бабке:

– Пантелеевна, ты что кланяешься, разве не видишь, кто это? Алексея не узнала?

– Узнала, Коля, и вижу, потому и кланяюсь.

– Что видишь?

– А то. Рожа гладкая, сытая, да и одежа… А день-то ноне рабочий, ты вон в телогрейке, – разговорилась бабка, – у нас ведь в рабочее время кто вот так, руки в брюки, хер в карман, ходит? Начальники. Думаю, вдруг и Алексей каким-нибудь начальником сделался, больно много их при новой власти развелось. Не покланяюсь, так он мне или пенсию не выдаст, или вообще из дому выгонит. Как тут не кланяться, да тут собаке покланяешься, лишь бы не кусала. А по телевизору, я его к соседу, Витьке Вертлявому, хожу смотреть, хожу редко, когда сам-то тверезый, так по телевизору все о свободе, да о свободе. Да кака это свобода – хоть сейчас в прорубь головой. Эх! – бабка махнула рукой и засеменила дальше.

– Тяжело старым людям, особенно одиноким, – вздохнул, глядя вслед бабке, Смольников. – Все, что работяги за семьдесят лет по крохам собрали – бесплатное образование, медицина, нормальная пенсия, а, главное, уверенность в завтрашнем дне, – все разом отобрали. А как вернуть? Вопрос.

Они подошли к дому и только толкнули калитку, как к ним с громким лаем кинулась огромная собака, но тут же виновато завиляла хвостом.

– Стареешь, Тобик, стареешь, раньше за километр своих чуял. Так и мы, туркаемся, туркаемся, а потом… – Смольников поднялся на крыльцо и уже там докончил: – Тобику повезло, его не выкинут на улицу, умрет сытый и в своей конуре, а человек – кому он нынче нужен под старость? Государству? Да государство, наоборот, последние портки снимет. Демократия.

Вошли в дом, и Смольников, скинув куртку и шапку, быстро достал бутылку водки, нарезал сала, принес соленых огурцов, грибов, хлеб. Разлил.

– Давай за встречу.