Книга жизни [сборник]

– Зачем тебе это знать – это было в другом мире, и там была не я, а совсем незнакомая тебе женщина с другим именем, ты ее не знаешь, для тебя она чужая.

И Юткин больше не пытался узнать о ее прошлом, да он и сам понемногу избавлялся от прошлого, изживал его. Чем больше свыкался с новой жизнью, тем дальше отодвигалась прежняя. Происходило это медленно, ему понадобился месяц, чтобы перестать прятать лицо, завидев знакомых, а вскоре он вообще перестал их замечать. То есть узнавать их узнавал, но никак на это узнавание не реагировал, словно они были за стеклянной стеной.

Встретил как-то Нетесова, тот сначала пролетел мимо, но тут же остановился:

– Николай, ты?

– Я, – спокойно ответил Юткин.

– Ну ты даешь! Что случилось, Варвара выгнала?

– Ничего не случилось, просто взял да ушел.

– Как просто ушел? – не понял Нетесов. – Взял и ушел из прекрасной квартиры, от красивой фигуристой бабы и сюда, и теперь с этой? – кивнул Нетесов в сторону Мальвины, осматривающей мусорный ящик.

– Да, с ней.

– Я не понимаю. Что все-таки случилось? Ты что-то скрываешь.

– Да ничего не случилось. Только надоело все. То надо, это надо, пятое, десятое. А я-то один. Вот и ушел. Теперь никому ничего не должен, никому не обязан.

– Что надоело, точно, – понял Нетесов. – Мне тоже. Но, брат, пока есть силы, надо барахтаться, не опускаться, ты же мужик, возьми себя в руки… Пошли к нам, у нас отоварка хорошая…

– Я не хочу брать себя в руки и не хочу быть мужиком.

– Ну это другой разговор. А Варвара с кем?

– Не знаю. Я как ушел, ее больше не видел.

– И тебе неинтересно, как она живет? Как дочь?

– Нет. Вы живете в одном мире, мы в другом.

– Да, – протянул Нетесов, – честно говоря, никогда бы не подумал. Ну кому что. Ладно, бывай. Только живем мы в одном мире, уйти из мира можно только туда, – показал Нетесов на небо.

Юткин промолчал, и Нетесов ушел. Юткин долго глядел ему вслед, даже шагнул, приподнимая руку, напружинился, словно хотел окликнуть его, мелькнула мысль – может, вместе с Нетесовым вернуться обратно. Слова Нетесова: «Николай, ты?» – напомнили Юткину о нем самом, не о Пьеро, а о Николае, у которого есть жена и дочь… Юткин оглянулся на Мальвину, встретил ее спокойный, все понимающий взгляд и сразу как-то обмяк, успокоился. Его беспокойство походило на беспокойство домашнего гуся, когда мимо пролетает стая диких, пролетели, и гусь снова спокоен.

Раньше, когда Юткин видел бомжей из окна благоустроенной квартиры, они все казались ему на одно лицо, даже не так, они все были одинаково безликими. Но теперь, столкнувшись с ними вплотную, Юткин убедился, что они разные, у каждого свой характер, свои привычки.

Так, Карабас был в курсе всех международных и российских событий, у него одного был телевизор, и он смотрел все политические, экономические программы. В техэтаже Карабас был за главного, усмирял дерущихся, но и защищал от посторонних, так как был очень силен. Все платили ему дань в виде продуктов или денег, полученных за сданные бутылки.

Философ, тот постоянно читал философские трактаты, особенно Сенеку и Шопенгауэра, время от времени выкрикивая на весь этаж какое-нибудь изречение. Как понял Юткин, Философ обычно выкрикивал изречения, которые как-то могли оправдать его теперешний образ жизни. Философ был худущий, с тонкой длинной шеей, но состоял весь из жил и уступал в силе только Карабасу.

Рыжий (Рыжим звали черноволосого мужика, Юткин, как ни пытался, так и не смог узнать, почему его прозвали Рыжим) первым делом вытаскивал из ящиков газеты и журналы, в которых описывалась жизнь звезд эстрады и кино. Его больше огорчало, если он не находил газет, чем отсутствие бутылок и еды. Он следил за жизнью звезд, за их свадьбами и разводами так, словно все они были ему знакомы. И бегал из клетушки в клетушку, делясь новостью: «Смотрите, Анастасия-то сменила хахаля»…

И Карабас, и Философ, и Рыжий словно цеплялись за ту жизнь, с которой вроде бы и разошлись, и в то же время не хотели ее совсем терять.

Зато остальные вели, как сказал Философ, растительный образ жизни. Такое отупевшее стадо ничем не интересующихся людей.

Юткин тоже не читал газет и не ходил к Карабасу смотреть телевизор. Вырвавшись, убежав из того мира, он боялся его соблазнов. Здесь он отдыхал, отдыхал душой. Физически, пожалуй, приходилось трудиться больше, проверка ящиков в такой холод для Юткина, всю жизнь просидевшего в теплом цехе, была неприятной процедурой. А вот душа отдыхала. Никто ничего не требовал, не говорил ему, что он мужчина. Юткин ни за кого не отвечал, ни за кого не переживал, не страдал. Спокойствие – вот что обрел Юткин.

Но мир, из которого, как считал Юткин, он ушел, напомнил о себе, дал понять, что уйти из него, пока живой, нельзя. Где-то в начале апреля в техэтаж ворвались молодые пьяные парни с бейсбольными битами, избили всех без разбору, причем Карабасу досталось больше всех, он единственный пытался оказать сопротивление, остальные встретили побои, как что-то обязательное в их жизни, и лишь только прикрывали головы. Потом парни изнасиловали Мальвину…

Во время этого скотства и нагрянула милиция…

Когда на молодчиков, враз превратившихся в покорных овечек, надели наручники, лейтенант, приглядевшись к Юткину, спросил:

– Как фамилия?

– Юткин, – не сразу ответил Юткин, привыкнув откликаться на Пьеро.

– Юткин… – медленно повторил лейтенант, вспоминая. – Юткин, Уткин… Давно освободился?

– Я не сидел.

– Задерживали?

– Нет.

– Откуда же я твою фамилию и рожу знаю? – лейтенант еще раз поглядел на Юткина и ушел.

Юткин, потоптавшись на месте, присел рядом с Мальвиной на кровать. Он был бы рад, если бы изнасилование Мальвины произошло без него, в его отсутствие, тогда ничего не надо было бы говорить, но раз произошло при нем, надо было как-то утешить Мальвину, что-то сказать…

Мальвина сидела, обхватив ладонями колени, и глянула на Юткина заботливо-тревожным взглядом:

– Больно?

– Есть немного.

– Ничего, все пройдет. Умрем мы, умрут и эти парни. Мне их жалко. Они качают силу, издеваются над другими, а смерть рядом, она у них за спиной и смеется над ними. Все пройдет, а пока надо жить, надо терпеть. Я, наверно, полежу немного. Если хочешь есть, согрей чайник, – Мальвина легла, повернувшись к стене и подогнув колени.

Юткин положил ей руку на плечо, посидел, но вскоре тоже лег, прижавшись к Мальвине и обняв ее.

А утром снова нагрянула милиция. Лейтенант, тот, что вечером спрашивал фамилию у Юткина, удивленно его разглядывая, сказал:

– Ну ты, мужик, даешь. На тебя баба в розыск подала, а ты тут ошиваешься. Такая женщина, квартира приличная, чего тебе надо? Собирайся, пошли.

Юткин глянул на Мальвину, та в ответ улыбнулась своей всепрощающей улыбкой, тихо сказала:

– Надо идти.

Держась за перевязанную голову, Карабас вслед бросил:

– Принцесса с помощью милиционера нашла своего принца, примерив ему кирзовый сапог.

Подвели к машине, и лейтенант, открыв дверцу, спросил:

– Он?

Варвара – это у нее спрашивал милиционер, – сдерживая рыдания, кивнула.

– Садись, – подтолкнул лейтенант Юткина. – Поедешь к мамочке.

Юткину хотелось убежать, спрятаться, по глазам Варвары Юткин понял, что он из себя представляет, стеклянная стена, разделяющая два мира, исчезла, и Юткин сам ужаснулся своему виду, который отражался в глазах Варвары.

Молча доехали до дома, молча поднялись на свой этаж. С каждым этажом безразличие Юткина испарялось, он уже боялся, как бы не вышел кто-нибудь из соседей и не увидел его в таком виде. Юткин злился на себя за эти мысли, но они не уходили. Обретенное было спокойствие рушилось.

Вошли в квартиру, и Варвара приказала:

– Иди, вымойся. Я не могу с тобой говорить, когда ты так выглядишь.

Воду в ванне Юткину пришлось менять дважды, но радости от помывки, блаженства он не испытывал, Юткина беспокоил предстоящий разговор с женой.

Переодевшись в чистое, Юткин почувствовал себя так, словно лишился защитного панциря, открылся перед неприятностями, что несла с собой жизнь. Стоял, не решаясь выйти из ванной, она была последним убежищем, последним местом, где он был защищен, ванная была гранью между Пьеро и Николаем. Стоял, смотрел в зеркало. Зеркало, не узнавая Юткина, безразлично повторяло его небритое, как бы припухшее лицо, «бичевский» загар… Да Юткин и сам не находил того прежнего Николая в безжизненных глазах Пьеро.

– Николай, ты что там застрял? – встревоженный голос Варвары вывел Юткина из оцепенения, он тяжело вздохнул и вышел из ванной.

– Ты что так долго, пошли есть, а то все уже остыло, – Варвара, как только что сам Юткин, вглядывалась в его лицо, видимо, пытаясь разглядеть знакомые, родные черты в этом чужом человеке.

Ели молча, и Юткин, ожидая горьких слов, упреков, вспомнил, что раньше, когда дочь была маленькой, и он за что-то принимался ее ругать за столом, Варвара всегда говорила: «Дай дочери спокойно поесть, никогда не ругай за столом». Видимо, это правило она соблюдала и сейчас, и Юткин тянул время, ел, медленно пережевывая, попросил налить еще чаю, хотя уже был сыт. Но всему приходит конец, пришлось и Юткину вылезать из-за стола…

И сразу тот мир, из которого он пытался убежать, вцепился в него, словно говорила не Варвара, а мир, открыв его сердце, наполнял тревогой, страхом, безнадежностью:

– Ушел, бросил. А нам с дочкой что, от этого легче стало? Ты подумал только о себе, ведь за все время даже не позвонил, не спросил, как дочь. Жива ли? Как я?.. Не знаешь, что меня сократили… Поганая Горелова набирает на работу родственников, да еще родственников своего любовника… Я три месяца не могла устроиться на работу. Подрабатывала уборщицей. Дочка в каждом письме просит денег, надо платить за учебу… А я не смогу, я не достану столько. Но как я напишу ей об этом? Уже три месяца, как отключили телефон… Ты же мужик! Должен быть опорой семьи, а ты нас бросил…

Этот вечер был самым тяжелым в жизни Юткина, боль за дочь, за жену, презрение к самому себе терзали его сердце. Юткину хотелось рыдать, биться головой об пол, чтобы только все забыть, ничего не знать, ничего не понимать, быть дураком. Только бы освободиться от всего этого…

Ночью, хоть и легли вместе, но лежали порознь. И Юткин подумал – брезгует.

Благоустроенная квартира, ванная, чистые простыни, чистое белье, хорошая еда – это то, чем мир заманивает, завлекает человека в свои сети, чтоб потом терзать его… Что-то вроде этого думал Юткин, лежа с женой.

А утром, дождавшись, когда жена уйдет на работу, Юткин ушел к Мальвине.

Деньги от Марии

Когда у Новоселовых училась в школе дочка Мария, в деревне появилась Инесса Рудольфовна, новая учительница пения, влюбленная, а, вернее сказать, помешанная на театре.

Она сразу же организовала два драмкружка: в школе и в сельском клубе. И сельчане валом повалили в клуб и все единогласно признавали артистический талант Новоселовой Марии.

Деревня верила – быть Марии знаменитой артисткой. Но родители, хоть и восхищались талантом дочери, думали иначе. Оба, отец и мать, считали, что надобно Марии подаваться после школы в продавцы – работа чистая, всегда в тепле, и народ уважает. А жизнь артиста, что игра в лотерею. Сколько знаменитых артистов осталось не у дел, доживают свой век чуть ли не в нищете. Сейчас все решает не талант, а деньги. А раз их нет, нечего туда соваться.

Дочь приводила свои доводы: если у человека есть крылья для полета, не надо ему обрезать их. Пусть ей будет трудно. А здесь легко? Разве они забыли, как у Саморцевой вдруг ни с того, ни с сего обнаружили крупную недостачу, и она загремела в тюрьму. А Пономарева Нина живет хорошо потому, что вечерами торгует водкой у себя дома. Но она, Мария, никогда не будет этим заниматься. И потом, с кем здесь она может связать свою судьбу?

Поддерживала ее и Инесса Рудольфовна:

– У вашей девочки талант, а талант – достояние народа. Не держите дочь, дайте ей шанс. Продавцом стать она еще успеет.

И Новоселовы сдались. Но возникла проблема: на какие шиши она поедет и на какие шиши там будет жить.

Эльвира Петровна, мать Марии, когда какой-то вопрос был окончательно решен, действовала целеустремленно и настойчиво:

– Займем! А осенью забьем бычка, борова и рассчитаемся. Если поступит – будем думать дальше. Чего раньше времени стонать.

– К тому же Марии, с ее талантом, могут дать роль в кино еще на первом курсе, – пела свое Инесса Рудольфовна, – а там ее обязательно заметят. Глядишь, пригласят в Голливуд, а это миллионы долларов. И уже не вы ей, а она будет вам присылать деньги.

На это отец Марии, не стесняясь учительницы, сказал:

– Планы наполеонские, дела будут говненские.

Но главное, вопрос был решен: Мария поедет поступать в театральный, в Москву.

И сразу после этого решения Новоселов почувствовал, что дочь как-то отдалилась от него, даже не выкраивалось времени для разговора. То Мария вместе с Инессой Рудольфовной готовили басни, монологи – репетировали сотни раз то, что Мария должна была показать перед приемной комиссией. То обсуждала с матерью, в чем поедет в Москву. И Новоселову было неуютно от того, что он по сути дела вот так, сразу, оказался не нужен дочери, даже не может дать ей никакого совета.

Новоселов прожил всю жизнь в этой самой деревне, выезжал только на три года, когда служил в армии. Здесь жили его дед и прадед, надеялся Новоселов, что будут жить и внуки. Но бог не дал сына. После появления на свет Марии у жены что-то нарушилось по женской части, и врачи запретили ей рожать. Поначалу Новоселов страшно горевал, что на нем прерывается род Новоселовых, но потом, хорошенько подумав, успокоился – ведь и дети Марии будут частью их рода.

И вот теперь он понимал, что дочь уезжает навсегда. Даже если она и не станет знаменитой, все равно – что артистке делать в деревне. И он удивлялся, чему так радуется жена, неужели не понимает, что Мария покидает их навсегда, и ее редкие приезды будут лишь больно ранить их сердца. Ведь ясно, что сами-то они никуда из деревни не тронутся…

А между тем многие на селе говорили о Марии с завистью, и Новоселов даже подумал, а, может, и в самом деле пусть едет, чего держать такой талант возле свиней да коров. К тому же может родиться у нее там, в Москве, сын, и потянет его в деревню. Потянет, скажутся корни. Да и как не сказаться, не одно поколение здесь похоронено.

Подумал. Но так до самого отъезда Марии не решил – хорошо это или плохо, что дочь станет артисткой.

А после отъезда дочери все изменилось, если прежде Новоселов желал, чтобы Мария осталась в деревне, то теперь с таким же желанием хотел, чтобы она поступила в театральный.

И потянулись томительные дни ожидания. Пришло письмо лишь через месяц – сначала, конечно, была телеграмма, доехала, мол, хорошо, не волнуйтесь. Писала Мария, что поступила в студию при театре, что здорова, но очень скучает по деревне. В общем – письмо как письмо. Но что-то в нем насторожило Новоселова – молодая девка так хорошо, если верить письму, устроилась в городе, и вдруг через месяц тоска по деревне. Нет, затосковать можно и через неделю, но уж больно такое бодрое письмо не склеивалось с тоской.

Поделился сомнениями с Эльвирой Петровной. Та сказала:

– Может, и не тоскует, а написала так, чтобы нам приятное сделать, мол, мне хоть и хорошо, но деревню не забываю.

Непонятно было и что такое студия. Поступила она в театральный или нет?

Пошли к Инессе Рудольфовне, та сразу все сомнения развеяла:

– Студия при театре? Да это замечательно! Это прекрасно! Понимаете, знаменитый актер или режиссер набирает группу талантливых ребят, и они учатся актерскому мастерству прямо в театре. Главное, кто руководитель и что за театр. Может, МХАТ? Она ничего об этом не написала?

– Мы в этом деле люди темные, потому, наверно, и не написала, что за театр, – рассудил Новоселов. – Вот в письме к вам она про мелкости и напишет. Для нас главное, что поступила.

– Будем ждать, – улыбнулась Инесса Рудольфовна, – как напишет, так сразу скажу, какое будущее ее ожидает. В руках мастера оживает даже глина, а Мария готовая Галатея.

Шли дни, недели, месяцы, но Инесса Рудольфовна так и не дождалась письма от Марии. Новоселовы стали избегать встреч с учительницей. Им было стыдно. Ведь Инесса Рудольфовна столько лет занималась с их дочерью, и вот теперь Мария, поступив учиться на артистку, ленится написать ей письмо.

Сами Новоселовы получали от дочери раз в месяц коротенькое письмо, мол, все хорошо, учусь и заодно играю на сцене в эпизодических ролях. И по-прежнему просила писать ей до востребования. И настал день, когда Новоселовы получили приятное известие, дочь писала, что теперь ей родительских денег не надо, она часто выступает на сцене и получает прилично, хватает и на еду, и на одежду. И возможно, в скором времени она сама будет присылать им деньги.

Сбывалось то, что предсказывала Инесса Рудольфовна, но этой радостью Новоселовы ни с кем не могли поделиться, потому что село осуждало Марию. Новоселов никогда не думал, что радость может быть такой горькой, когда не можешь о ней рассказать другим. Так никто в деревне и не узнал, что Мария встала на ноги и больше не нуждается в помощи родителей.

А вскоре Новоселову стало не до переживаний, связанных с непонятной холодностью дочери по отношению к учительнице, да и многое другое, еще такое важное вчера, отошло на задний план, стало ненужным – Эльвира Петровна заболела.

Сначала Новоселов отвез жену в райцентр на обследование, сам вернулся в деревню. Но Эльвире Петровне дали направление в областной город, и Новоселову пришлось брать отпуск. За домом присмотреть попросил Бердниковых, соседей. А вот свиней да бычка пришлось продать.