Помоги проекту - поделись книгой:
Осматривал Жука статный молодой врач в пенсне с тесемочкой, переброшенной за ухо. Он отпустил конвойных и подошел к узнику. Иустин выпрямился. Он не мог отвести глаз от блестящих пуговиц на тюремном мундире, — белый халат был только наброшен на плечи.
Внезапно Жук шагнул вперед. Он занес над головой скованные руки и обрушился на стоящего перед ним человека всей тяжестью кандалов и своего тела. Оба упали.
Очнувшись, Иустин до мелочей припомнил все происшедшее. Он отдавал себе отчет в том, что его ждет суд скорый и немилостивый. За оскорбление действием любого тюремщика арестанты обычно платились жизнью. Хроника Шлиссельбургской крепости насчитывала многих расстрелянных по такому обвинению.
Перевязывал Жука тот же, в пенсне. У него были легкие, ловкие и сильные пальцы. Он спросил:
— Не больно?
Вопрос этот удивил Иустина…
Позже, в полубреду, он слышал разговор у своей постели.
Врач говорил, что с больного необходимо снять кандалы. Отвечал ему резкий голос Гудемы:
— Будто вы не знаете, что железа снимаются только с мертвого каторжника.
Снова — доктор:
— В таком случае я не отвечаю за его выздоровление.
И опять — Гудема, с иронией:
— Велика беда… Вам, милейший, не в крепости, а в институте благородных девиц служить…
Человек в белом халате накладывал бинты под замкнутыми кандалами. Иустин хотел посмотреть ему в глаза, но он упорно отводил их.
Выздоровление возвращало узнику жажду жизни. Он все чаще думал о прошлом, о будущем. Правда, будущее могло оказаться очень коротким. Жук хорошо помнил, как ударил доктора кандалами. Скоро придется отвечать. Но сколько еще времени может тянуться неизвестность? Надо было прямо поговорить об этом с доктором. Так Иустин и поступил.
Человек в белом халате подергал тесемочку пенсне.
— Вы были в сильном бреду. Вероятно, вам все почудилось.
И вышел из камеры, прямой, холодный и строгий.
Жука перевели из больничного каземата в крепостной. Уходя, узник спросил фельдшера:
— Скажи, как зовут этого, в пенсне?
— Они новый тюремный дохтур, — неодобрительно ответил фельдшер. — Эйхгольц их фамилия.
15. Книги за решеткой
«Мама! Посылаю, как ты просила, список книг. Рубакин, Стенли, Петрашевский… Я хотел бы фотографии Гете, Бетховена, Чехова и снимок с „Острова мертвых“ Беклина».
«Мама! Что это ты вздумала схватить такую гадость — это совершенно лишнее. Вероятно, в вашем „корпусе“ условия гораздо хуже, чем у нас, ибо мы благоденствуем и не знаем ни о каких инфлуэнцах… Прежде всего — книги…»
«Какой ветер! По ночам так жалобно завывает в трубе и окне, словно просится погреться… Я сейчас, впрочем, в отъезде: странствую вместе с Ключевским по лесам и долам Древней Руси — Киевской, Новгородской и Суздальской».
«Ну, да ладно — раз корыто все-таки не разбито, нечего над ним и причитывать. Сколько еще впереди!»
«Людей, людей, людей! Как мне нужны люди, как заражает меня все молодое, задорное, смеющееся… И так — да здравствует жизнь, и — к работе!»
Библиотека Шлиссельбургской крепости была наследием народовольцев. Это они завоевали для следующего поколения каторжан право на чтение — право, равное жизни.
Они говорили: «Без книг… это хуже, чем смерть!» Ни малейшего преувеличения нет в этих словах. Только работа ума, закаляя душевную силу, могла спасти от сумасшествия в крепостном каземате.
И люди бестрепетно шли на смерть, чтобы завоевать, если не для себя, то для других, великое право мыслить.
Один из самых трагических протестов в истории Шлиссельбургской каторги был связан с требованием книг. Осенью 1884 года революционер, чудесный музыкант и певец, любимец товарищей Егор Минаков объявил голодовку в ответ на отказ дать ему возможность читать книги по собственному выбору. В исступлении он кулаком ударил тюремщика.
Суд состоялся здесь же, на острове.
В сентябрьское утро в камерах услышали крик Минакова:
— Прощайте, меня ведут на казнь!
Через несколько минут в цитадели прозвучал залп. Так кончилась жизнь революционера. И так начиналось существование шлиссельбургской библиотеки.
Тюремщики столкнулись с неколебимой волей заключенных. Расстрел Минакова никого не устрашил. Многие готовы были разделить его участь.
Не всех же казнить? Неизбежны огласка, шум. А палачи испокон веков боятся света, огласки. «Пусть уж лучше бунтари смирненько сидят по камерам и читают. Их песенка спета, крылья связаны, не улетят… Да и книжки можно подсунуть душеспасительные. Вреда от этого никому не будет, а может, еще и польза получится: глядишь, иной крамольник на стезю праведную вступит», — так думало крепостное начальство.
Невежды всегда относятся к чтению и книгочеям со скрытым или явным пренебрежением: чтение — не действие.
А получилось действие. Да еще такое, что приостановить его нельзя.
Чем стала библиотека для народовольцев, пожалуй, всего яснее видно на удивительной судьбе Николая Александровича Морозова. В первые годы ему не давали никаких книг, кроме богословских. Он от них не отказался. Библию и Евангелие он читал исправнее любого студента духовной академии. Но каждую страницу просвечивал острым лучом разума.
В крепости Морозов начал собирать материалы для фундаментального труда «Христос». Этот труд ниспровергал многовековые мифы христианства. Арестант, заброшенный на крохотный невский островок, поднял руку на бога!
В течение почти четверти века своего заточения Морозов прочел множество книг, с надзирательской точки зрения невинных. Он изучал математику, механику, физику, химию, астрономию, естественные науки во всем их многообразии.
Он размышлял о бесконечно огромном звездном мире, о бесконечно малом мире незримых атомов и поражался стройности их законов.
Шлиссельбургский узник не соглашался с учеными, которые считали атомы неделимыми. Нет, каждый из них состоит из еще более мелких, взаимосвязанных частиц. Мысль эта, разработанная многими учеными, позже принесла революцию в науку!
В своей одиночке Николай Александрович Морозов написал книгу «Периодические системы строения элементов». Он просил передать рукопись великому русскому химику Менделееву. Конечно, тюремщики этого не сделали.
Выйдя на свободу, Морозов сам выполнил свое давнишнее желание. Менделеев восторженно оценил его работу. Он добился, чтобы шлиссельбуржцу за труд, созданный в тюрьме, присвоили звание доктора химии…
Все, без исключения все оставшиеся в живых народовольцы вспоминали о завоеванной библиотеке, о книгах — своих верных друзьях в заточении — с нежным и светлым, благодарным чувством.
В короткий срок, после 1905 года, когда остров и камеры крепости пустовали, библиотека сильно поубавилась. Но то, что осталось от нее, перешло к молодому поколению шлиссельбуржцев.
Во многом библиотеку надо было создавать заново. Предстояло повторить путь, уже пройденный однажды на рубеже века…
Владимир Лихтенштадт еще на воле обдумал работу о Гете, он хотел написать книгу о материалистическом мировоззрении гениального немецкого поэта.
В крепости времени для этого хватало с избытком. Но — книги! Без книг нечего и приниматься за дело.
И все-таки библиотека нужна ему не для изучения Гете. Это второстепенное. Главное — совсем в другом.
Владимир хорошо понимал, чем была библиотека для народовольцев. Почти все они, люди образованные, за книгой пополняли свои знания. Теперь в крепости — революционеры, большею частью — из гущи народной. Для них библиотека должна стать первым учителем и первой школой.
Все, с кем Владимир поделился своей мыслью, горячо одобрили ее…
В крепости, в видах хозяйственных, создавались мастерские: сапожная, швейная, столярная. Политические заключенные согласились работать в мастерских с тем, чтобы заработанные деньги шли на покупку книг. Но начальство упрямо стояло на своем: покупать только духовные книги.
Каторжане третьего корпуса работали в переплетной мастерской, которая находилась в нижнем этаже. К ним пришел постный, сухонький чинуша, инспектор тюремного управления, чтобы произнести следующую речь:
— Философскую литературу вы не получите, и не требуйте. Она развивает у арестантов всякие фантазии. Читайте книги, которые учат смирению и покорности.
В мастерской засмеялись. Инспектор нахмурился.
— Читайте Четьи-Минеи. Увлекательнейшая книга. Я и сам ее читаю.
Заключенные хохотали так, что стекла в тесном помещении звенели. Инспектор опасливо убрался за порог…
Потребность в книгах на острове была настолько велика, что вызвала явление своеобразное и беспримерное. Появились так называемые «живые книги». Среди политических каторжан нашлись люди с феноменальной памятью. Один из них знал наизусть первый и второй тома «Капитала» Маркса. Другой — прекрасно помнил университетский курс античной истории. Лихтенштадт хранил в своей памяти едва ли не всего Пушкина.
Товарищи, которых интересовал тот или иной предмет, просились на прогулку с «живой книгой». И тот, кто носил это почетное звание, добросовестно листал в своей памяти страницу за страницей.
Но круг такого «чтения» был поневоле ограничен. Ничто не могло заменить простую, печатную, любимую всеми книгу.
За неумеренно настойчивое требование литературы в карцере побывали Жадановский, Петров, Лихтенштадт и многие другие. Они выходили из Светличной башни, отлеживались и, чуть встав на ноги, повторяли свое требование.
Каторжане умели задавать Василию Ивановичу Зимбергу вопросы, на которые ему было очень трудно ответить. Несколько лет назад на острове библиотека существовала. Почему она не может существовать теперь? Почему то, что разрешалось при блаженной памяти Александре Третьем, должно запрещаться при ныне царствующем Николае Втором?
Недавнюю маевку начальник крепости хорошо запомнил. Пожалуй, разумнее всего предупредить новый протест. Пусть уж лучше корпят над книгами, вместо того чтобы устраивать демонстрации. Все-таки спокойней!
Владимир Лихтенштадт отдавал должное постепенности и осторожности в таком деле. Он нащупывал пути, ведущие к известному петербургскому книгопродавцу Вольфу, поставщику двора его величества. Конечно, немалая ирония судьбы заключалась в том, что Вольф снабжал своими изданиями одновременно царя и каторжников.
Списки составлялись на книги, в которых и намека не могло быть на порицание государственного строя России. Каторжане применили уже испробованный в прошлом способ замены в заглавиях слова «социалистический» словом «салициловый». На первых порах эта замена оставалась незамеченной.
Списки просматривал и наполовину сокращал Зимберг. Затем еще многое вычеркивали в тюремном управлении. Все же кое-что от поставщика двора его величества получили.
Письма, которые изредка разрешалось писать родным, — одна страничка, насквозь прочитанная и исчерканная Гудемой, — заполнялись просьбами о присылке книг. Владимир с нетерпением ждал «Фауста» и томик Чехова.
Важным источником для пополнения библиотеки оказалась переплетная мастерская. Заказы для нее приходилось брать на воле. Среди книг, которые сдавались в переплет, было немало интересных, — лист, тетрадка, а то и весь том целиком перекочевывали в камеры. Вот так, постепенно, складывалась библиотека. За каждую книгу каторжане вступали в борьбу.
Вначале библиотекой ведал священник, потом — проворовавшийся и за то попавший на каторгу чиновник. Священник занимался чуждым делом неохотно. Бывший чиновник выслуживался и старался как мог, но невпопад. Он не выдавал для чтения даже пьесу об императоре Нероне на том основании, что «хотя Нерон и не нашей веры, а все же царь, и говорить о нем неуважительно зазорно».
У начальства этот библиотекарь был в чести. Но вскоре ему заменили каторгу поселением. Пришлось искать нового библиотекаря. Тогда-то, к всеобщей радости, на эту хлопотливую должность и назначили Владимира Лихтенштадта.
Каждый день на несколько часов надзиратель приводил Лихтенштадта в камеру, где в беспорядке лежали книги.
Это было счастье. Как будто солнечный луч ворвался под каменные своды. Даже дыхание захватывало, словно летишь в высоту. Когда Владимир в первый раз после такого долгого перерыва прикоснулся к шероховатым, приятно холодным страницам, у него дрожали руки.
Камера была самой обыкновенной. Густое железное сплетение закрывало окно. В эти минуты Владимир смотрел на тюремное окно без злобы, с усмешкой. Книги за решеткой! Какая нелепость! Не придуман еще металл, каким можно остановить полет человеческой мысли. Разве только — вместе с жизнью.
Вот Владимир раскрывает том Ключевского и слышит звон мечей и голос Баяна, поющего о родных просторах. Раскрыл Гомера — и он уже в Элладе, вместе с Одиссеем странствует по морям…
Всего важнее, что это богатство не для него одного, а для всех, кто томится в крепости.
Владимир листал книги бережно, складывал их в стопки. Группировал по темам. Книги только что присланы. Они дороги и как привет с воли.
Наконец-то у него есть свой «Фауст», отличное издание, с богатейшими комментариями. Объемистый том. Какой хороший переплет; матерчатый, крепкий, он долго прослужит. А страницы плотные, весомые.
Лихтенштадт пропустил их под пальцами, ветерок прошел по лицу, будто родная материнская рука приласкала.
Где же эти сказанные навек слова: «Остановись, мгновение!» Вот. Нет, не они.
Что такое? В середине книги — неожиданно титульный лист.
Автор — Вл. Ильин. «Материализм и эмпириокритицизм». Каждому мало-мальски опытному революционеру известно, кто скрывается под этой фамилией.
Лихорадочно быстрым движением Лихтенштадт спрятал книгу в кипу других. Осмотрелся. Прислушался. Закрыт ли дверной «волчок»? Не слышно ли шагов?
Снова достал «Фауста». Никаких сомнений — в него вплетена новая работа Ленина. Но как изумительно это сделано. Тетрадь вклеена в тетрадь, обрез шероховатый, разница в бумаге незаметна.
Владимир надежно спрятал «Фауста».
16. «Шпанка» и «политики»
Из больницы Иустин Жук попал в большую общую камеру четвертого корпуса, достроенного и заселяемого каторжниками.
Василий Иванович Зимберг считал себя тонким психологом. Он полагал, что арестантскую строптивость надо искоренять с толком. Зимберг любил переводить людей из корпуса в корпус, менять режимы.
Он делал это, чтобы не дать прижиться на одном месте, привыкнуть, наладить связи. Каторжник должен чувствовать себя каторжником. Зимберг умел играть на тонких струнах. Человеку страшно оставаться наедине с собой? Пусть посидит в одиночке. Напряженные нервы требуют покоя? Пожалуйте в общую камеру!
На общие камеры начальник крепости возлагал особенно большие надежды. С некоторых пор Зимберг начал сажать политических вместе с уголовными. Уж он-то знал арестантов. «Шпанка» свернет голову «политикам»!
В четвертом корпусе Иустин снова встретился с многими своим давнишними знакомыми по Старой тюрьме. Среди них не было Смолякова: его держали в другом корпусе. Иван Орлов, каторжник с воспаленными глазами, и здесь оставался старшиной камеры. Он встретил Иустина как приятеля — зла против него не таил.
У Жука еще долгое время случались приступы сильного кашля; по ночам обдавало горячим потом, а наутро не мог подняться с нар. В такие дни Орлов кормил его с ложки.
— Думаешь, я позабыл, как ты нам помог поднять ту чертову плиту, — говорил он, — и из-за нас в одиночку угодил. Я все, брат, помню.
Орлов облысел еще больше, даже борода поредела. В хвастовстве у него появился какой-то задор, стремление хоть ложью внести в пресную жизнь блестки удали, молодечества.
Он сам говорил, что убил несколько человек и бегал из всех сибирских каторжных централов — потому его и решили «угомонить» в Шлиссельбургской крепости.
Правдой было то, что бессрочную каторгу он получил за убийство, и перед тем, как попасть в крепость, бежал с Сахалина, прошел тайгу и Уральские горы. Поймали его где-то на Волге.
Поделиться книгой: