Помоги проекту - поделись книгой:
Они шептали, хотя, кроме низко проносившихся птиц, тут никого не было.
— Вот, вот, — обрадовался Чекалов, — самое главное — понять…
Долго еще рассекали они озерную гладь. Гонялись за рыбацкими баркасами. Качались на волне от проходящих пароходов. Махали руками незнакомым людям, едущим в Сердоболь, на Валаам или на соседнюю Онегу.
Виделась им над озером мара́. Чем-то знакомая и чем-то неведомая, далекая и зовущая мара́ счастья…
Муся первая заметила, что время позднее. Надо плыть к берегу.
Николай говорил ей о тяжелом и горьком. Но на душе у нее было хорошо. Правда, немножко грустно. А все-таки хорошо.
— Скоро праздник, — сказала она, — потом ты уедешь. Когда мы с тобой будем еще вместе?..
Ей хотелось, чтобы Коля заговорил о другом. Но им владело все то же раздумье.
— Этот праздник должен решить многое, — произнес он, — но об этом даже тебе сказать не могу…
Лодка плыла по воде, горевшей закатным пожаром. И с поднятых, на взмахе, весел падали куски огня.
12. Слесарь-чудодей
На маевку жители правого и левого берега собирались почти всегда вместе. На заводе работали в большинстве мужчины, на мануфактуре — женщины.
Такие собрания имели самый безобидный вид. Друзья-приятели проводят денек вместе, на приволье. Полиции тут не к чему придраться.
Сходились в лесу, за Ганнибаловкой. Тащили туда ведерные самовары и всякую снедь. Тренькали балалайки. Голоса подвыпивших парней заводили частушечный перебор.
У молодежи, у подростков была своя игра. Они жгли бочку из-под смолы. Такую бочку добывали накануне. Чаще всего ее выкрадывали из пристанского амбара. Прятали в лесу до нужного часа.
Едва настанут сумерки, в разгар веселья зажигали бочку. Мальчишки прыгали через нее. Потом устраивали хоровод. Все брались за руки, пели песни.
Но главное было не здесь, а в глубине леса, на опушке.
Николай давно уже знал, что в лес неприметно уходят многие рабочие. Были среди них и молодые, но непременно из тех, кого называют «самостоятельными», — люди надежные.
Отец туда не ходил. Сын как-то спросил его:
— Чего они там тайком от других делают?
— Разговоры разговаривают.
В этих словах Михаила Сергеевича чувствовалось неодобрение.
Настало время, и жизнь подсказала Коле вопросы, на которые он искал ответа. Захотелось понять: о чем же тайно «разговоры разговаривают»?
Первомайские сходки — маевки — в Шлиссельбурге были в чести не первый год. Для Коли Чекалова это был просто долгожданный денек, когда можно повеселиться. Но он уже чувствовал, что у маевок есть еще и другой, непонятный ему смысл.
После памятного разговора, когда Игнат Савельич обругал Чекаленка «сопляком», он много думал о старом слесаре.
Игнат Савельич считался на заводе первейшим знатоком машин. Когда разлаживался какой-нибудь механизм, обращались к нему. Слесарь был грамотен, но в чертежах не разбирался. Он говорил, что ему надо посмотреть, «потрогать» железо. И действительно, проходило немного времени — и под его короткими пальцами машина оживала. Так его и звали: «чудодей». Даже мастера-немцы признавали у него талант и нередко просили помощи.
Игнат Савельич и сам придумывал машины. Одно такое устройство приезжали смотреть инженеры из столицы. Устройство было простое: небольшой маховик, пара шестеренок с передачей и тяжелая кувалда, насаженная на штырь.
Кувалда при повороте маховика опускалась на железный брусок, плющила его. Никакому кузнецу такой удар не под силу. Приезжие инженеры расспрашивали Игната Савельича о расчетах и чертежах. Он разводил руками:
— Какие чертежи? Я «по месту» работаю.
Инженеры дивились его бесхитростности.
У себя же в слесарне Игнат Савельич говорил друзьям:
— Экая невидаль «железный кузнец». Никакой от него легкости никому не будет. Нам бы другую машину переделать да по-новому в ход пустить!
Жил Игнат Савельич хотя одиноко, но «на людях». К нему за советом шли, у него можно было при нужде и полтинник перехватить, — зарабатывал он больше других.
Вот этот-то слесарь-чудодей в канун нынешней маевки сказал Чекалову:
— Хватит тебе с ребятней прыгать. Со мной пойдешь. Но о том помалкивай.
Под вечер Игнат Савельич пришел посмотреть, как молодежь разожгла бочку. Он дождался, когда под всеобщий радостный вопль разлетелись обручи и бочка выстрелила снопом искр.
Слесарь кивнул Николаю и вместе с ним пошел в чащу.
На поляне беседа, видимо, заканчивалась. Но стоило подойти Игнату Савельичу, заговорили снова.
Несколько человек сидели и лежали на траве. Почти все они были знакомы Николаю. На него посмотрели сторожко.
Слесарь успокоил товарищей:
— Да это Чекаленок. Наш он.
Николай не понимал, что собственно означает «наш». Но ему нравилось, что о нем так сказали. Он сразу почувствовал себя повзрослевшим.
Будущий семинарист сел в сторонке, под березой с ветвями, росшими на одну сторону. Он старался понять суть разговора. Впервые в жизни паренек из заводского поселка услышал слова «самодержавие», «рабочий класс», «борьба».
Разумеется, о том, что существуют революционеры, что они за рабочих и против царя, он уже знал. Но в школе и в городе о них говорили с оглядкой, шепотом. В его сознании революционеры рисовались какими-то особенными людьми, бесстрашными и гордыми.
Оказалось, слесарь Игнат Савельич, двое кузнецов, конторщик, переплетчик, двое плотников-чистоделов, люди, которых Николай чуть не каждый день встречал на своей улице, — вот они и есть революционеры. Не верилось!
Погруженный в свои мысли, Чекалов не заметил, как стемнело и поляна постепенно начала пустеть. Расходились маленькими группами. Смешивались с молодежью, которая все еще перекликалась в лесу.
Девушки на пнях-гнилушках собирали светлячков. Пускали их в полет, любуясь удаляющимися живыми искорками.
Коля знал, что Муси здесь нет, — ее на такие сходки не пускают. Зато Зосин голосок он услышал сразу, едва вернулся с поляны.
Зося украсила светлячками волосы и с целой ватагой мальчишек носилась по лесу. Светились ее косы, светились глаза.
Тени за деревьями уплотнились, почернели. Все вокруг стало незнакомым. Не раз исхоженные тропинки ускользали, вели неизвестно куда. Посвежело. Тучи обложили лес и пролились крупным холодным дождем.
Толкаясь, обгоняя и окликая друг друга, все побежали по дороге к поселку.
Николай не спешил. Намокшая рубаха облепила тело. Подошвы скользили. Ему нравилось и то, что идет дождь, и что холодок пробирается за ворот, к лопаткам, и что на лужах вспухают и лопаются пузыри.
Этот день, эта маевка навсегда останется в его памяти. Сегодня он перешагнул очень важную веху в своей жизни. Теперь начнется что-то новое? Или просто вот так закончилось его отрочество?
Около Шереметевки, маленького прибрежного селения всего в несколько домиков, на плоском камне он вдруг увидел женщину в платке, накинутом на плечи. Она смотрела на крепость, выступавшую из воды. Николай не мог разглядеть лица женщины, но у него даже сердце сжалось, — так явственно было ее горе.
Чекаленок хотел незаметно пройти. Но ветром повернуло фонарь, укрепленный на невысоком столбе. Николай заметил, что у женщины мокрое лицо, мокрое не от дождя.
— Тетя, — сказал он, — тетя…
Женщина выпрямилась, прижала руки к груди.
— Не пугайтесь, пожалуйста, — сказал Чекаленок.
— Уже ночь и дождь, — удивилась женщина и вдруг заспешила: — Мне на Ириновскую дорогу. Как пройти?
— Не доберетесь вы по грязи… Вам обсушиться надо. Пойдемте к нам, тетя, — предложил юноша, — мама вас чаем напоит…
Они пошли. Коля за руку вел незнакомку.
В жилье Чекаловых огня не зажигали. Керосин стоил дорого.
— Вот ведь допоздна бродишь, — пожурила Елена Ивановна сына, — да кто с тобой?
Нечаянная гостья дрожала от холода. Елена Ивановна переодела ее в свое старенькое платье. Накормила горячими щами, с обеда припасенными для Николая.
У Михаила Сергеевича была ночная работа на заводе. Хозяйка уложила гостью в постель. Сама прикорнула рядышком.
Ночью Николай просыпался и всякий раз слышал, — шепчутся. «О чем?» — спрашивал себя с удивлением и опять засыпал.
Утром незнакомка собралась идти на Ириновскую дорогу. Мать и сын только сейчас разглядели ее. Она была одета хотя небогато, но «по-господски».
Елена Ивановна вспомнила про свое порванное холстинковое платье и «пустые» щи, заговорила униженно:
— Простите нас ради бога. Мы ведь по-простому…
Гостья снова заплакала и поцеловала хозяйку.
— За все эти годы ни от кого не слышала я таких добрых слов, спасибо вам, — сказала гостья и низко поклонилась.
Потом, когда женщина ушла, Николай спросил:
— Кто она?
— Мать! У нее сын в крепости, — строго ответила Елена Ивановна. — Вишь, свидания пока не дают, так она ездит хоть на стены взглянуть. Одно слово — мать.
Через несколько дней Николай попрощался с родными местами. Он уезжал в Гатчинскую учительскую семинарию.
Муся, позабыв про все запреты, пришла к Чекаловым. Она подала школьному другу свою маленькую холодную руку. Повернулась и убежала, так же неожиданно, как и появилась.
Суеверной Елене Ивановне теперь казалось, что недавний ночной приход незнакомки не что иное, как знамение.
— Родной ты мой, — в слезах говорила она сыну, — бойся злых людей и сладких речей. Не напрасно, видать, у нас гостья-то побывала. Не оступись ненароком…
Игнат Савельич провожал Николая до узкоколейки. Было знойно. Шли лесом. Слесарь растирал потную шею.
— Ух, жарища. Торфяники медовой сытой пахнут. Чуешь?
От заболоченных полей тянуло сладковатым духом.
Николай остановился и спросил:
— Дядя Игнат, что вы мне на прощание скажете?
Слесарь стоял на лесной тропке. Крепкими зубами покусывал былинку. На влажном лбу двигались морщины.
— В жизнь идешь, парень, — проговорил он сдержанно тихим голосом. — В Гатчину-то через Питер дорога лежит. Я тебе адресок дам.
Игнат Савельич грубовато-ласково толкнул Николая плечом.
— Топай, топай, парень.
13. Песня без слов
«Из Шекспира: я могу быть замкнутым в ореховую скорлупу, и все же буду царем бесконечного пространства».
«Представляет ли какую-нибудь ценность монета, медная, в четверть ёр (1634 года: очевидно, шведская, с тремя коронами — Швеция, Дания, Норвегия, хотя в это время уния уже не существовала) и буквами CRS: вероятно, по-латыни — Карл, король Швеции. Может быть, стоит отдать ее в какой-нибудь музей, как шлиссельбургскую находку».
«Когда я хожу по камере, кажется, будто мои шаги — все, что осталось от меня. Раз, два, три, четыре… Раз, два, три, четыре… больше ничего».
«Как это ни странно (после всего, что было), но, кажется, опять наступила полоса, когда все радует: солнце и дождь, „желтые листья и зеленые листья“… Кругом все те же бездны, но пока живешь, нужно жить гордо и радостно… Сейчас смотрю на колеблющееся светлое пятно от фонаря, слушаю дождь…»
В баню ходили в кандалах. Низенькое каменное строение внутри походило на преисподнюю. Плавали густые облака пахучего пара. Громыхали бадейки. Кто гоготал, обливаясь водой, кто намыливал пятки, стараясь снять железные кольца.
Конвойные выходили за дверь отдышаться. В эти минуты каторжанам можно было обо всем поговорить, разузнать новости. Правда, стража не разрешала в бане задерживаться, опасаясь встречи заключенных из разных корпусов.
Стража и не подозревала, что такая встреча происходит в каждый банный день.
Поделиться книгой: