Конец «Русской Бастилии»

Единственным кормильцем оставался отец. Вся надежда была на подраставшего сына.

Николая Чекалова мальчишки из заводского поселка дразнили «Колей Тихим». Он не озорничал, любил книги, дружил с девчонками. Другого за такие качества давно бы на смех подняли, а то и «фонарей» понавесили. Но Коля умел постоять за себя. Он был сильный, с крепкими, ухватистыми руками. «Рабочая косточка», — говорил о нем отец.

Из всех своих сверстников Николай не мог одолеть только Ванюшку Вишнякова, сына заводского столяра. Маленький Ванюшка, словно бычок, стоял на широко расставленных ногах, с места его не сдвинешь. А он еще подзадоривает:

— Ну, давай. Ну, ударь!

Мальчишки, обступившие их, хохочут, подталкивают друг к другу.

— Задай ему, Чекаленок! — кричат одни.

— Двинь его покрепче, Иван! — требуют другие.

Но обоим скоро надоедает эта потеха. Они вместе удирают в лес, искать птичьи гнезда…

Николай учился в шлиссельбургской приходской школе. С первого года он считался лучшим учеником. Он помогал Зосе и даже Мусе, хотя та была классом старше.

В школу ходили почти всегда вместе, втроем или вчетвером, если с ними увязывался и Ванюшка Вишняков.

В предутренних сумерках на Неве было страшно. С Ладоги студеными порывами дул ветер. Протоптанные тропы на льду заметало. Того и гляди, в промоину оступишься.

Зося и Муся держались за Николая. Он был одет хуже их. Прятал за пазуху замерзшие до синевы пальцы. На берегу оттирали друг другу побелевшие носы. Кидались снегом.

Переходя Неву, Чекаленок, чтобы не сбиться с дороги, обычно смотрел на тускло светившиеся слева едва различимые огни Шлиссельбургской крепости.

Сама крепость проступала мрачной громадой, темней ночи. Своим таинственным видом она будила мысль.

Сначала с нею связывались ребяческие представления о проклятом острове, о древнем замке. Каменные высокие стены с бойницами. Жутковатая дымка неизвестности…

С годами Николай понял, что на острове за гранитными стенами томятся смелые и необыкновенные люди.

Однажды он даже видел их. Серую толпу арестантов в суконных армяках пригнали на пристань разбирать обветшавший барак. Они шли, волоча кандалы. Но работали умело и ловко, даже пересмеивались. Ребятишкам через штыки конвойных перебрасывали фигурки, куклы и крестики, слепленные из глины или хлебного мякиша. Одну такую фигурку Коля поднял. Но солдат выхватил ее, разломал и бросил на дорогу.

В заводском поселке мальчуган рассказал, что видел людей оттуда, с острова.

Старый слесарь Игнат Савельич, живший в баньке, переделанной в хату, объяснил ему:

— Ты повстречал уголовных каторжных. А есть еще каторжные особой стати — политические. Тех не увидишь. Их с острова не отпускают.

На уроке в школе Чекалов спросил учителя, кто такие «политические» и за что их держат в крепости?

Учитель не ответил. Но в тот же день директор школы вызвал Николая и сказал ему, быстрыми пальцами застегивая блестящие пуговицы мундира:

— Не всякий вопрос, который взбредет в голову, задавай. Твое счастье, что учишься отменно…

Старик слесарь, узнав о случившемся, хохотнул в прокуренные сивые усы:

— Не там, где надо, спрашиваешь, сопляк…

За последние годы Николай сильно вырос. Вытянулся, а в плечах шире не стал. У него появились новые, нешкольные товарищи. И книги он читал другие, каких в классе не видывали. Пора было и в люди выходить.

11. Ладога, Ладога…

Весной Николай заканчивал школу.

Уездный попечитель народных училищ, барон Медэм, велел ему прийти в свое щегловское имение.

Для воспитанников шлиссельбургской школы имелось одно бесплатное место в учительской семинарии. Это место могло быть отдано только лучшему и самому благонадежному ученику.

Разговор с Медэмом решал все будущее Николая.

В Щеглове Чекалов бывал и прежде. Заводские мальчишки и девчонки носили туда ягоды, грибы.

Никогда еще Николай не приближался к мызе Медэм с таким волнением, как сейчас. Белый двухэтажный особняк стоял на холме, в большом парке. Его вековые ясени и клены виднелись издали.

По пути к особняку надо было еще пройти коровники, огромные помещения, сложенные из рваного камня.

Хозяйство Медэма считалось образцовым во всей Петербургской губернии. Здесь был выращен не только превосходный молочный скот, но и построены обширные службы с водопроводом, с бетонными стоками. В оранжереях выводились редкостные растения.

Занималась хозяйством баронесса, крупная женщина с властным голосом. Она сама чертила и рассчитывала проекты будущих построек, выбирала коров на племя, выписывала семена и цветочные луковицы из Голландии. С ребятишками, приносившими свой лесной сбор, долго и сердито торговалась.

Барон был честолюбив. Постоянно вел тяжбу со своим богатейшим соседом Всеволожским. В Шлиссельбургском уезде исполнял должности то предводителя дворянства, то воинского начальника, то попечителя училищ…

Чекалов миновал каменные столбы у входа в парк и объяснил сторожу, что его вызвал сам господин барон. Николай прошел по берегу круглого пруда, полюбовался заповедным дубом. Этот дуб был так огромен и стар, что раскололся надвое; стальные обручи, охватывавшие ствол, глубоко въелись в кору.

В особняке к Чекалову выбежала тоненькая черненькая девочка, баронская приемная дочка, хромуша Лизонька.

— К папа́? — спросила она. — Подождите здесь.

И заколыхалась, припадая на короткую ножку.

Барон вышел, подвинул к себе кресло, сел. Он курил и смотрел на пришедшего, ничего не говоря.

Николай держал в руках шапку. Он чувствовал, что, против воли, робеет, и сердился на себя за это.

— Итак, ты желаешь стать учителем? — наконец спросил барон; у него был приятный, мягко раскатывающийся голос. — Но понимаешь ли ты, что означает сие звание?

Медэм говорил о том, как велика разница между приходским школьником, слесарским сыном Колькой Чекаловым и семинаристом, а затем и учителем «господином Чекаловым».

— Ты навсегда покидаешь свою среду, ты поднимешься над нею, ты будешь учить.

Коля подумал: сейчас барон непременно повторит слова Мусиной матери насчет «мастеровщины». Нет, он не сказал этих слов.

— Можешь идти, мое решение тебе сообщат, — сказал Медэм.

Будущему семинаристу казалось, что его исхлестали. Окрик сторожа у ворот, отдаляющий взгляд хромуши, баронское разглядывание и это «ты, ты, ты» — хлоп, хлоп, хлоп по щекам!

Только сейчас Николай заметил, что не идет, а бежит по дороге от мызы к заводскому поселку. Скорее домой, к своим! Хорошо бы еще сегодня выбраться на озеро.

────

Ладогу Николай Чекалов любил с детства. Здесь он топил свои ребяческие горести. И черпал первые радости.

С отцом или молодыми заводскими рабочими он в субботний вечер отправлялся на рыбалку. Перед тем помогал смолить лодку, разбирать осыпанные чешуей сети.

У него были приятели среди пароходных кочегаров и матросов. Почти каждое лето он плавал с ними на Валаам. Он умело загружал топку осиновыми чурками, вместе с поваром мыл посуду, на яле ходил за пассажирами к пристани, где по мелководью пароход не мог пристать. Помощь добровольного юнги матросы ценили.

Денег ему не причиталось. Зато досыта кормили у общего котла.

Отец охотно отпускал Николая в такие путешествия: все-таки едок с плеч долой.

Как-то на полпути к Валааму судно, на котором плыл Чекаленок, попало в бурю. Горизонт вначале был чист, только ветер как будто стал крепче. Шкипер недовольно пробормотал:

— Битая волна пошла. Ну, теперь качнет.

Лишь позже Николай разобрался, что это за штука, «битая волна». Получается она при резкой перемене ветра — на Ладоге такие перемены часты. Волны не успевают изменить свое направление и движутся наперекор шквальному порыву. Такие волны невысоки, безобидны на вид, но коварны.

Наверно, получаса не прошло — закипела вода вокруг суденышка. Захлестнула борта. Только рулевая рубка торчит посреди валов. Палуба то проваливается под ногами, то с силой давит на ступни, то вдруг метнется в сторону. Деревянный корпус трещит, вот-вот разойдется обшивка. Жутко.

А люди делают свою обыкновенную работу. Сменная вахта спит на поднимающихся дыбом койках — у каждой сбоку высокий дощатый край, чтобы не упал, не разбился матрос. В камбузе, среди пляшущих кастрюль, повар доваривает обед. Шкипер в нахлобученной зюйдвестке стоит около рулевого, то и дело сам берется за колесо.

По стеклам рубки бегут струи. Темно, как ночью. Команда трудится спокойно и деловито. Люди будто говорят буре: «Мы сильнее тебя. Нас не одолеть. Побушуешь и перестанешь. А мы не свернем с дороги».

Матросы посмеиваются над пассажирами в черных рясах. Это послушники Валаамского монастыря. Они попрятались в трюм. Крестятся и надолго опускаются в земном поклоне. Если надо взять в углу трюма лом или другой инструмент, приходится шагать через лежащих монахов…

Колю укачало. На ногах еле держится, весь позеленел. Матросов оглядывает с завистью: «Вот бы стать таким, как они, ничего не страшиться!» И обидно, что он такой невидный и несильный рядом с омытыми штормовою водой ладожскими молодцами.

Чекаленок заснул, сломленный усталостью. Его последней мыслью было, что, наверно, этому бешеному реву конца не будет.

Проснулся он на рассвете. И подумал, не приснилась ли буря? Тишина удивительная. Не только волн, даже ряби нет. Не поймешь, где озеро, а где небо.

Больно ныла кожа на ладонях, сожженная бегом снастей. На лбу раздулась здоровенная шишка, набитая при падении с трапа. Вот уж это не могло присниться. Буря была. Да еще какая!.. Ладога, ее дали и ветер, ее люди с детства до́роги Николаю. Он любил простор и тайны огромного, как море, озера.

Этих тайн было много, открывались они не сразу и не всякому.

Ему наперечет были ведомы большие и малые островки — «зеленцы». На них никто не жил. Здесь поднимались травы в человечий рост и водились птицы, которые клевали хлеб прямо из рук.

Он знал такие места на озере, где, если только терпеливо ждать, можно увидеть, как из воды высунется круглая, гладкая голова тюленя. Зверь шумно потянет воздух, мелькнет ластами и исчезнет. Только круги разойдутся по воде.

Но всего удивительнее была мара́ — озерные миражи. Коля много слышал о них. Но не верил, пока не увидел сам.

Произошло это на исходе жаркого, грозового лета. На краю озера появился корабль с причудливой оснасткой. Он плыл под парусами, хотя не было ни малейшего ветра.

Николай отвел глаза. Когда он снова посмотрел на озеро, корабль исчез.

Чекаленку объяснили, что это и есть мара́. Где-то далеко, за линией горизонта, действительно плывет судно. А игра световых лучей перенесла его сюда, за десятки верст, да еще пририсовала паруса, каких у него, конечно, нет.

Много на Ладоге интересного, такого, что известно лишь коренным местным жителям…

────

Возвратясь с мызы Медэм, Николай прежде всего полез на чердак за веслами.

Елена Ивановна рассердилась. Она ждала сына с такой тревогой, а он слова ей не сказал, взял кусок хлеба со стола, посолил и пошел за ворота.

— Поел бы по-человечески, — сказала она.

— Некогда! — откликнулся сын.

На плече у него блестели весла.

«Какой-то он невеселый, — озабоченно вздохнула мать, — все ли по добру?»

Николай тихонько постучал в Мусино окошко и, не дожидаясь, пошел к Неве. Муся догнала его уже на краю поселка.

Вдалеке за нею бежала Зоська. Один башмак у нее был на ноге, другой в руках. Она смешно подпрыгивала и кричала тоненьким голоском:

— Подожди-ите меня!

Странно, Зося совсем не росла и не менялась. Она не понимала, что у Николая и Муси есть что-то такое, о чем нужно знать только им двоим.

Когда девочка добежала до Невы, лодка уже отчалила.

— Завтра мы вместе с тобой поедем! — прокричал ей Коля. — Ладно?

Зося стояла на берегу. Маленьким кулачком она то терла глаза, то грозила уплывшим.

Лодка выходила на озеро.

Николай с силой греб против течения. Вода звучно разбивалась о килевой брус.

— Тебя обидел Медэм? — спросила Муся. — Не говори, я знаю.

— Думать о нем не хочется, — ответил Чекалов. Весла в его руках прогибались, врезаясь в воду.

Берега уходили все дальше. Дымкой затянуло синие леса и селения среди них.

Лодка качалась на светлых глубинах. Темноперые судачки затеяли под нею веселую возню.

Юноша заговорил так, как говорят, когда знают, что рядом друг и он поймет.

— Какое право имеет Медэм обращаться со мною как со слугой? Ты бы только посмотрела на него. Толстые щеки, острые губы. Усики шевелятся. Голос у него, наверно, негромкий. А мне показалось, он орет: «Все в моих руках! Все в моих руках!»

Мусины серые глаза потемнели. Она смотрела на Николая, Колюшку, и не узнавала его.

— Послушай, разве это так и должно быть, чтобы одни жили в богатстве, а другие, как мы с тобой, — в нужде, в нужде! Это справедливо?

— Я понимаю, это несправедливо, — сказала Муся.