Конец «Русской Бастилии»

Чекалов добросовестно искал заказанного ему «Фауста». Среди типографских рабочих и переплетчиков, людей наиболее грамотных, насчитывалось особенно много большевиков. И все-таки задача оказалась трудной.

Были перерыты все полки у букинистов на Литейном проспекте. По адресам, полученным в лавках, Чекалов перезнакомился со многими книголюбами. У одного из них он увидел разыскиваемого «Фауста».

Конечно, ни за какие деньги эта редкость не продавалась. Но книголюбу предложили чуть ли не инкунабулу в кожаном переплете, с медными застежками. Он с радостью отдал «Фауста», и подумал, что надул простаков, не разбирающихся в книгах. Добытый том требовал нового, более прочного переплета. Сделать его было несложно.

Конечно, Марина Львовна не верила, что скороходовец сумеет разыскать редкое издание Гете, которое сама она, при всех ее издательских знакомствах, достать не надеялась. Когда Чекалов принес драгоценную книгу, Марина Львовна невольно поспешила перелистать ее в поисках библиотечного штампа.

Николай густо покраснел. Пальцы Марины Львовны любовно переворачивали шероховатые прохладные листы. Конечно, она заметила, что переплетенный «Фауст» необычайно вырос в своем объеме.

«Спросит или не спросит?» — думал Николай.

Марина Львовна ни о чем не спросила. Она одной рукой прижала книгу к груди, другую руку протянула товарищу Виктору:

— Спасибо.

— Вам спасибо, — ответил он, пожимая тонкие, теплые пальцы.

21. Лотерея

Первую партию книг пароходом отправили на шлиссельбургский остров. Некоторые из них были закуплены в магазинах. Большая часть — передана родными и друзьями заключенных.

Сверху каждой пачки лежали библии, жития святых, комплекты журнала «Русский паломник». Да и остальные книги — по литературоведению и истории, а также повествования о древних греках и римлянах — свидетельствовали о полной благонадежности посылаемой духовной пищи…

Между тем деятельность подпольного Красного креста разрасталась и становилась все более смелой. Очень различные люди участвовали в ней.

Вера Николаевна Фигнер, находившаяся тогда в Париже, каждый месяц присылала группе сто рублей. Жена одного состоятельного адвоката передала Марине Львовне для шлиссельбургского фонда все свои драгоценности: золотые кольца, броши, серьги. Пианист и дирижер Александр Ильич Зилоти, ученик Листа и учитель Рахманинова, играл концерты, весь сбор с которых поступал в распоряжение Красного креста.

Такие концерты устраивались в зале на Галерной улице, в Тенишевском училище на Моховой.

Но, пожалуй, самый большой и интересный вечер состоялся в знаменитом Сестрорецком курзале. Билеты и программы этого вечера решили не печатать, а рисовать от руки. Никакой цены за них не назначалось. Каждый платил сколько мог.

Помимо концерта, должна была состояться большая художественная лотерея. Для ее устройства Марине Львовне вместе со своими подругами пришлось порядочно похлопотать. Они обратились за помощью к самым видным русским художникам.

В небольшой, завешанной картинами квартире на Петроградской стороне представительниц Красного креста встретил Борис Михайлович Кустодиев. Он был тяжело болен, передвигался в кресле на колесах. Глаза его пытливо светились.

Борис Михайлович переворошил все папки и альбомы, снял несколько рисунков с подрамников. Все это отдал и беспокойно спросил:

— Не мало ли?..

В Куоккале бревенчатый дом на побережье залива был полон гостей. Илья Ефимович Репин увел неожиданных посетительниц в мастерскую на втором этаже. Здесь на мольберте стояло начатое полотно.

Илья Ефимович был в затруднении. Волнуясь, он взбивал и без того пышные волосы. Закончены только крупные вещи. Эскизы в работе.

Репин достал пачку репродукций со своих известных всему миру картин — «Бурлаки на Волге», «Запорожцы», «Садко». На них проставил подпись, сразу сделав каждую из этих открыток бесценной.

— Вот пока только это, — проговорил он, — но я рад, рад…

Свои акварели, рисунки, эскизы дали для лотереи Александр Николаевич Бенуа и Евгений Евгеньевич Лансере.

В успехе вечера можно было не сомневаться.

Главная трудность заключалась в том, чтобы получить в свое распоряжение курзал, не вызвав подозрений у сестрорецкого пристава.

Этот рослый и усатый страж славился своими кулаками, грубостью и особой полицейской хваткой. Он кичился тем, что никому и никогда не удавалось провести его.

Пристав почитал всех знатных петербуржцев, летних завсегдатаев Сестрорецка. Среди них его исключительным уважением пользовался живший на Песочной горе банкир, которого в столице все звали по имени — Митька.

Мог ли страж порядка в чем-нибудь усомниться, когда к нему явился господин банкир собственной персоной, маленький, с толстыми лоснящимися складками на шее. Едва Митька повел речь о курзале, пристав ответил с готовностью:

— В любое время, ваше… ваша…

Усач замялся, не зная, как титуловать этого выкреста: ни «благородие», ни «превосходительство», ни тем более «светлость» в этом случае не подходили.

Митька расхохотался и привычно небрежным жестом протянул приставу сторублевую…

В назначенный час застекленная галерея Сестрорецкого курзала осветилась огнями. Помещение было переполнено.

На эстраде, обтянутой бархатом, артист Феона́ читал «Качели» Сологуба. Медея Фигнер пропела арию Маргариты. Ростовцев декламировал пародийные куплеты.

Началась лотерея.

В этот момент в курзале появился пристав, необычайно торжественный и важный. Рукой в белой перчатке он распушил усы. Кажется, рад ему был только Митька, который не выходил из буфета и тосковал без собутыльников. Пристав заинтересовался целью лотереи: куда пойдут собранные средства?

На этот вопрос Митька ответить не мог. Он позвал жену, та — распорядителей.

Жена банкира была подругой одной из сотрудниц группы. Разумеется, ни о каком подпольном Красном кресте она понятия не имела. Ответ был коротким и успокоительным:

— Все средства назначены в пользу бедствующих артистов.

Впрочем, ответ уже мало интересовал пристава. Митька наливал ему коньяк. Надо думать, банкир и полицейский быстро отрезевели бы, узнай один из них — для кого он в действительности старался, а другой — что впервые в жизни его обвели вокруг пальца…

Группа помощи шлиссельбуржцам еще более увеличила свои средства.

Красный крест не отказывался от помощи состоятельных благотворителей. Дороги́ были деньги, собранные трудом артистов и художников. Но всего дороже — те медяки, которые время от времени приносили с рабочих окраин, с Московской и Нарвской стороны, из Гавани, с Охты.

Стало возможным то, на чем настаивал в своих письмах Владимир Лихтенштадт. Была подготовлена передача на девятьсот человек, заключенных в крепости. При этом не делалось различия между уголовными и политическими.

У Марины Львовны было хорошее настроение еще и потому, что ей разрешили свидание с сыном.

────

В воскресный день Марина Львовна выехала в Шлиссельбург. Всю дорогу она простояла у вагонного окна. Ей казалось, что поезд едва тащится среди лесов и болот.

В Шереметевку она прибежала, задыхаясь от волнения. Остановилась на краю бухты и закрыла лицо, чтобы не видеть того, что теперь, после стольких тревог и ожидания, делало невероятной встречу с сыном.

На мысу на гнущемся шесте летали по воздуху черные шары — знак шторма, при котором выход в Неву запрещен.

Свирепый вид белесой Ладоги не оставлял никаких надежд. По озеру и в истоке реки с воем и ревом ходили высокие волны.

Марина Львовна бросилась к рыбакам, жившим в хатенке на мысу. В ответ на ее просьбу перевезти на остров они только взглянули строго. Пожилой высокий рыбак сказал осуждающе:

— Не можем тебе дать лодку, и никто с тобой не поедет. Жизнь нам не надоела. Видать, Ладоги ты не знаешь.

— Может, мне подождать? — с надеждой спросила женщина. — Должна же буря стихнуть.

— На нашем озере штормы короткими не бывают, — ответил рыбак.

Марина Львовна оставила сумку в хатенке и ушла. Ветер подталкивал в спину, заставлял бежать. Трудно было найти дом в заводском поселке, где когда-то в вечернюю пору ее приняли с таким радушием.

Первому встретившемуся Марина Львовна описала приметы женщины, которую ищет.

— Так это же Чекалиха, — сразу узнал тот и показал дорогу.

Неожиданное снова, как и в первый раз, появление незнакомки испугало Елену Ивановну. Она ждала писем от сына. Почему-то подумалось, что гостья принесла дурную весть.

Узнав, в чем дело, Чекалова попробовала отговорить Марину Львовну от намерения перебраться в шторм на остров. Но она и слушать не хотела.

Погоревала Елена Ивановна и поплакала вместе с нею. А потом сказала:

— Посиди тут маленько. Я скоро приду.

Вернулась она с Игнатом Савельичем. Гостье его не назвала. Просто объяснила, что если он ничего не придумает, — значит, уж никто не в силах пособить.

Дядя Игнат обо всем расспросил подробно. Его тревожила не буря: беспокоился, подпустят ли часовые лодку к острову.

— Комендант крепости извещен обо мне, — уверила Марина Львовна.

Игнат Савельич долго раздумывал. Обе матери с надеждой смотрели на него. Он все время чувствовал на себе их взгляды.

— Ну, вот что, — сказал слесарь гостье совсем просто, словно разговор шел о самом обыкновенном деле, — обогрейтесь, чайку попейте. Через часок приходите в Шереметевку. Я там буду.

В бухте Марина Львовна застала дядю Игната с молодым помощником. Они были в высоких сапогах, с голенищами, подвязанными к поясу. В помощнике нетрудно было узнать Ивана Вишнякова. Он стал рослым парнем. На густых кудрях, на самой макушке еле держалась кепка с засаленным козырьком.

Иван на заводе работал подручным столяра, осваивал отцовское ремесло…

Лодку снаряжали на берегу дядя Игнат вместе с Вишняковым.

Работали без лишних разговоров, быстро и уверенно.

— Давайте-ка вашу сумку, — повернулся слесарь к Марине Львовне, — а сами полезайте вот сюда.

Он показал на дощатую надстроечку на корме, где обычно рыбаки держат снасти.

— Тесно, поди? Потерпеть придется… А ну, давай! — крикнул Игнат Савельич помощнику.

Марина Львовна успела лишь заметить, как мужчины, ухватясь за борта, потащили лодку в пенистую, вздыбленную воду. Больше не видела ничего. В пристройке было темно, под ладонями скользила рыбья чешуя. Лодку швыряло то снизу вверх, то в стороны. Рев, вой, грохот. Длилось это бесконечно долго.

Стража на острове заметила челнок. Солдаты столпились у Государевой башни. С удивлением смотрели, как храбрецы одолевают стихию. Один сидел на веслах, другой ведром отчерпывал воду.

Лодка показывалась на гребне и скатывалась вниз. Можно было разглядеть либо нос, либо корму.

На острове гадали: захлестнет или нет? Казалось, суденышко так и застряло на середине рукава, совсем не подвигается. Но нет, каждый взмах весел, хотя и медленно, приближает ее к крепости. Вот уже видны мокрые лица людей.

Лодка ткнулась носом в песчаник. Сразу ее повернуло боком и, чуть не опрокинув, вышвырнуло на берег.

Солдаты подбежали с нацеленными карабинами. Старший оглядел простую одежду прибывших — рабочие или рыбаки, — закричал:

— Кто? Зачем? По решетке соскучились?

Марина Львовна с трудом выбралась из своего убежища. Едва стоя на ногах, она попросила, чтобы вызвали начальника крепости.

Ее ввели в ворота Государевой башни. Лодочников оставили на берегу. Возле них безотлучно вперед-назад зашагали караульные. Солдат с кокардой на шапке предупредил:

— К стенам не подходить!

Дядя Игнат и Вишняков присели за бортом лодки, прижались друг к другу, чтобы согреться. Ветер летел поверху, над головами. На разъяренную воду смотреть жутко. От одной мысли, что скоро придется снова взяться за весла, становилось не по себе. Разговаривали шепотом.

Игнат Савельич поучал своего молодого товарища:

— Другого случая этак вот заявиться на остров у нас не будет… Примечай, Иван, все хорошенько. Где входы-выходы, где стража отсиживается, какая дорога ближняя. Мало ли, понадобится…

В это время в четвертом тюремном корпусе, в полутемной, с низким потолком камере для свиданий, безмерно взволнованная, сжимая руки, ходила мать. Камера разделена двумя решетками. За одною — Марина Львовна. Пространство за другою было пустым. Дверь, выкрашенная в коричневый цвет, полуоткрыта.

Мать твердила себе: «Только не плакать. Только не плакать». И чувствовала, как слезы подступают к глазам.

Где-то на лестнице прозвучали шаги. Все ближе, ближе. Настежь распахнулась дверь. Мать увидела Владимира. Лишь одно мгновение, самое первое мгновение, когда сын вскрикнул и протянул руки, Марине Львовне показалось, что пол качнулся у нее под ногами и ей не совладать с собой.

Но Владимир тотчас опомнился. Хорошо знакомым жестом он снял очки, полою протер стекла и снова надел.

Между решетками навстречу друг другу ходили двое надзирателей. У них ничего не выражающие, жесткие лица. Смотрят с тупым безразличием.

Нет, они не увидят слез матери. Марина Львовна выпрямилась, стала выше. Она не понимала, как и почему пришло спокойствие.

Не отрываясь, мать смотрела на сына, впитывала в себя каждую новую черточку его облика. Близорукие, за выпуклыми стеклами глаза, все такие же добрые. На очках нет одной дужки, вместо нее привязана ниточка… Щеки продолговатого лица плохо выбриты. Крупные губы шевелятся, хотят сказать что-то никому, кроме матери, не слышное…

Как он похудел, осунулся. И эти цепи. На запястьях синеватые следы железа.

Владимир улыбается чуть-чуть лукаво и застенчиво, как когда-то в детстве. Он совсем взрослый, большой и мужественный человек, ее сын…

Говорили они очень спокойно и о самом простом, о здоровье, о семейных новостях.

22. Ладожский этап