Помоги проекту - поделись книгой:
Не было опасности, которая устрашила бы эту пожилую женщину. И не было такого дела, за которое она не взялась бы.
Она ходила к богатым людям собирать пожертвования, иногда скрывая цель этих пожертвований. Ее крохотная квартира постепенно превращалась в склад. Марина Львовна трудилась здесь как работница и как грузчик, связывая пакеты и перенося их.
Всего сложнее было найти пути в тюремное управление, в министерство внутренних дел. Это было необходимо. Группа должна выглядеть как самая обыкновенная благотворительная организация.
Одна из участниц группы со школьных лет дружила с женой министра Щегловитова. Это принесло немалую пользу.
В министерских канцеляриях Марина Львовна появлялась хорошо одетая, держалась с уверенным спокойствием. О ней докладывали:
— Госпожа Лихтенштадт.
Лишь самые близкие подруги по группе знали, что свои платья она шьет сама из всякого старья, остаточков и лоскутков. Ночью она не разгибает спины над переводами и, пока не сдаст рукопись в редакцию, должна жить кое-как.
«Патронат», официально разрешенная организация для сбора пожертвований, представила в распоряжение Марины Львовны квартиру на Суворовском проспекте.
С этого времени группа могла действовать с большею смелостью.
Марина Львовна встретилась в Петербурге с тюремным медиком Эйхгольцем. Этот сдержанный человек не мог говорить об острове каторжников без волнения. Он рассказывал о массовом, систематическом, изо дня в день, убийстве людей недоеданием.
Пища без жиров. Мясо — дважды в год, на рождество и пасху. Жидкие щи и тухлая каша — вот вся еда заключенных.
Цинга, чахотка, нервное истощение — в крепости дело заурядное.
— Мне не лекарства нужны, — говорил медик, — дайте, чем накормить голодных. Ведь среди заключенных почти все — молодые люди. Недоедание превращает их в стариков, ведет к верной смерти…
Эйхгольц взглянул на слушавшую его женщину и увидел слезы в расширенных от ужаса глазах. И он понял ее тайну, — нет, это далеко не обычная патронесса.
Она же смотрела на него и думала: какое сердце у этого человека и легко ли ему носить на плечах тюремные погоны?..
Теперь из жизни Марины Львовны ушло все, что не было так или иначе связано с крестовой работой. Мать думала не только о сыне, но о сотнях его товарищей по судьбе. Они ждут помощи.
Вначале ей мучительно трудно было просить у богатых и равнодушных людей поддержки. Ныне в ее словах не было и тона просьбы. Это — долг, и совестно его не отдать.
Когда-то она страдала, сталкиваясь с душевной грубостью. Позже научилась спокойно проходить мимо нее. Случалось, иной владелец фирмы говорил ей:
— Свободного рубля нет, все в обороте. Да и цели какие-то туманные…
Она уходила, ничего не объясняя.
Бывало и так. В университете профессор с нерусским именем, известный всей России, предупреждал:
— Я дам любую сумму. Но… как бы это сказать… она должна быть передана преимущественно моим соотечественникам. Могу я надеяться? Мне достаточно вашего слова.
— Таких денег мы не примем!
Мать не понимала щедрости без благородства.
Большой успех, окрыливший участниц группы, был достигнут в весенние дни, когда в Петербург приехал на гастроли Московский художественный театр. Студенческая молодежь поголовно влюбилась в его актеров. На концерты и спектакли москвичей выстраивались бесконечные очереди у касс. Потом, в поздний час, прямиком из театра студенты вместе с артистами через весь город шли на острова, любоваться белыми ночами.
Надо было очень верить этим людям, чтобы не сомневаясь посвятить их в тайну шлиссельбургской группы. Это было сделано.
Известная в театральных кругах писательница и искусствовед, большой друг Станиславского, подготовила встречу, решившую все. «Художественники» узнали о сборе средств для узников.
Качалов, Москвин и другие актеры театра устроили концерт, который имел назначение, известное лишь немногим.
Вся выручка была передана в шлиссельбургский фонд.
Тогда возникла мысль и о втором таком же концерте.
Группа получила довольно большие средства. С ними росли и возможности. Забот становилось все больше.
Чудесными помощниками группы стали петербургские студенты. Они взяли на себя хлопоты по упаковке продуктов и доставке их на невский пароход или Ириновскую дорогу.
Перед праздниками, когда разрешались передачи в крепость, кипела работа в квартире на Суворовском. Здесь день и ночь слышались молодые голоса. Съестные припасы от фирмы Медынцева, чай от Высоцкого, мясо от Шевлягина, хлеб и булки от Карпова — все раскладывалось и тщательно завертывалось.
Марина Львовна очень настаивала, чтобы пакеты заворачивались в газеты. При этом она следила, чтобы газеты были свежего выпуска. Каждый раз делались попытки вместе с продуктами переправить и книги. К книгам тюремное начальство относилось настороженно. Все же иногда, убедясь в невинности содержания, принимало их.
Как-то в квартире на Суворовском проспекте появился юноша с длинными русыми волосами, откинутыми со лба. Одет он был по-рабочему: в латаную куртку и брюки, заправленные в сапоги. В руках с темной, натруженной кожей он держал связку книг.
Пришедший удивленно смотрел на Марину Львовну. Он сразу узнал в ней женщину, которую впервые встретил в дождливый вечер на берегу, против шлиссельбургского островка. Она же в этом молодом рабочем, конечно, никак не могла признать паренька из заводского поселка на Неве.
Николай Чекалов чуть не назвал ее «тетей», как тогда. Он подвинул к Марине Львовне связку книг.
— Возьмите, пожалуйста. Просили передать. Для них.
Мать не впервые получала такие посылки «для них». Она показала, куда положить связку.
Но то, что далее сказал молодой рабочий, заставило Марину Львовну пристальней взглянуть на него.
— Пожалуйста, — попросил он, понизив голос, — не держите эти книги на виду. Тут разные книги…
Мать так же спокойно велела:
— Отнесите связку сюда, — и прошла в каморку под лестницей.
Николай облегченно вздохнул, улыбнулся. Он приветливо обратился к Марине Львовне, которую по праву считал своей давней знакомой:
— Если с острова попросят какие книги, скажите мне. Я добуду.
— Тогда вот что, — медленно произнесла мать, — попробуйте достать «Фауста» Гете с двойным русским и немецким текстом. Обе части.
— Хорошо, — согласился Николай.
— Это редкая книга, — предупредила Марина Львовна.
— Не сомневайтесь, достанем, — снова улыбнулся молодой рабочий.
— Запишите, а то забудете.
— У меня память хорошая, — ответил Николай и повернулся к двери.
Марина Львовна остановила его.
— Где же я вас разыщу?
Чекалов помедлил с ответом:
— Не надо разыскивать, сам приду.
— Я должна знать ваше имя и адрес.
Молодой рабочий потупился. Потом поднял голову. У него был открытый, доверчивый взгляд.
— Меня можно найти на «Скороходе», — сказал юноша, — в больничной кассе спросите товарища Виктора.
20. Товарищ Виктор
За эти годы в судьбе Николая Чекалова произошли большие перемены.
Из Гатчины он прислал Мусе письмо. В конверт был вложен листочек со стихами, немножко нескладными, но очень искренними. Назывались они «К товарищам по школе». И начинались так:
В заводском поселке листок со стихами передавали из дома в дом. Их читали многие. Одни одобряли это не слишком удачно срифмованное произведение. Другие говорили, что Чекаленок всегда был чуть-чуть «с заумью».
Дорога к счастью — как ее искал Николай! Он сознавал, что без свободы, без правды счастья нет.
Свое будущее Чекалов представлял себе вполне отчетливо. Он закончит семинарию, станет сельским учителем. Но все обернулось по-другому.
В Гатчине будущие учителя надумали выпускать рукописный журнал. Поначалу журнал был совершенно безобидным. Потом в нем заговорили о том, что глубоко волновало семинаристов, — все о тех же дорогах к счастью.
Журнал стал своего рода общим дневником семинарии. На его страницах делились мыслями, спорили. Издателем, редактором и самым усердным автором был Николай Чекалов.
Каждый новый номер читался в классе, главным образом, на уроках закона божьего. Семинарский батюшка, поглаживая бороду, толковал Евангелие. А семинаристы в это время потихоньку листали страницы журнала.
Вот тут-то он и попался на глаза священнику. Тот заглянул через плечо читавшего и, будучи дальнозорким, огласил вслух начало весьма хлесткой статейки.
К общему недоумению, притча о волхвах стала вдруг перемежаться рассуждением о гнете самодержавия.
Журнал был в руках батюшки. Он успокоил своих питомцев, пообещав вернуть его после прочтения.
Никакого шума по поводу неожиданного открытия в Гатчине не поднимали. Чекалова втихомолку из семинарии исключили. Его лишили права поступления в средние и высшие учебные заведения Российской империи.
Теперь об учительстве нечего было и думать.
С зеленым деревянным сундучком оказался он в Петербурге. Посредине большой площади на тяжелом коне сидел чугунный царь и укоризненно смотрел на выгнанного семинариста.
Извозчики с высоких козел размахивали кнутами, покрикивали на пешеходов. На булыжной мостовой гремели телеги ломовиков. Людские толпы лились по широким улицам.
Николай прислушивался к шуму города.
В тот день и пригодился Чекалову адресок, данный когда-то дядей Игнатом. До Московской заставы бывший семинарист шел пешком. Сразу за Обводным каналом начиналось Горячее поле — место свалок, дымившееся прелым навозом и грязью. В стороне неровными рядами тянулись деревянные и полукаменные домишки.
Наступали сумерки. Петляющая, кривая улица уходила в темь.
В подвале, с окном, мимо которого все время мелькали ноги прохожих, его встретил мужчина с всклокоченными волосами. Он не стал слушать Николая. Налил ему в свою тарелку желтую квасную тюрю и велел есть. Сам улегся на скамье под окном, и заснул раньше, чем гость успел расправиться с тюрей.
Рано утром в темноте хозяин растолкал задремавшего у стола Николая.
— Пойдем.
— Куда?
— На «Скороход». Мастер мне давеча говорил: подручные нужны.
Чекалов не мог взять в толк, как новый знакомый догадался, что он ищет работу. Или уж самый его вид все рассказал?
Так получилось в жизни Чекалова: учился в одной школе, попал в другую. То была суровая рабочая школа. Фабрика «Скороход» с ее высокими кирпичными цехами обувала всю Россию. Ботинки потербургской выделки носили повсюду. Это была самая большая сапожная фабрика в стране.
За Московской заставой скороходовцев только в шутку именовали «сапожниками». Они были зачинщиками многих стачек. Когда на соседнем заводе произошла страшная беда — в ковш с расплавленной сталью упал рабочий, — скороходовцы первыми остановили свои машины и сказали:
— Бастовать!
Грозно, морем в непогоду, шумела рабочая окраина. За несколько дней до того, как Чекалов появился на фабрике, «Правда» напечатала статью «Письма из ада» об издевательствах скороходовских мастеров над рабочими.
Николай с первых дней присматривался к этому аду. Душные мастерские, куда не заглядывает солнце. Верстаки, над которыми с утра до ночи трудятся сапожные подмастерья…
С ребяческих лет Чекалова тянуло к людям гордым, которые, выпрямясь во весь рост, шли навстречу опасности. Таких он повстречал и на «Скороходе».
Большевиков среди рабочих было немного. Но к их голосу прислушивались. Кое-кто знал шлиссельбургского «слесаря-чудодея». Это помогло Николаю стать к ним ближе.
Обидно было, что здесь, как и в заводском поселка Чекалова считали слишком молодым для «настоящей работы». Прошло немало времени, прежде чем ему поручили доставку «Правды» в мастерские. Он поднимался часа в четыре утра, пешком, через спящий город спешил на Ивановскую, где печаталась газета, а к гудку с припрятанной пачкой был уже в скороходовской проходной.
Когда на фабрике рабочие стали устраивать больничную кассу и понадобился надежный и грамотный человек, чтобы ведать ею, скороходовцы сами назвали Чекалова. Больничную кассу признавали и хозяева. Только не всё они знали о ней.
Болезнь обрекала мастерового на нищету, нередко на гибель. Не только лекарства — хлеба в несчастье не на что было купить. Поэтому рабочие и решили собирать понемногу, по грошику, на черный день.
Вот эти деньги скороходовцы и доверили Чекалову. Худощавого, сильно горбящегося молодого рабочего приветливо встречали в мастерских. По своей выборной, «мирской» должности Николай часто бывал в рабочих казармах, в общежитиях, передружился со всей заставской беднотой.
Больничная касса вскоре стала явкой для фабричных большевиков-подпольщиков. Через Николая уславливались о часе и месте собраний, через него передавались все важные вести.
Тогда-то у Чекалова появилось второе имя — товарищ Виктор. Оно было нужно, чтобы случаем не обмолвиться его настоящим именем, не провалить явку.
Миновало немного времени, и товарищ Виктор получил первое серьезное партийное поручение. Оно было передано через скороходовских большевиков, но исходило от городской партийной организации. Надо было установить связь с политическими заключенными Шлиссельбургской крепости. Кому же и заняться этим, как не Чекалову, шлиссельбуржцу родом.
Связь следовало установить со всею осторожностью. Главное — найти пути для передачи на остров сообщений и нелегальной литературы.
Вот почему товарищу Виктору пришлось во второй раз свести знакомство с Мариной Львовной.
Поделиться книгой: