Помоги проекту - поделись книгой:
«Снег… Какой родной, какой милый! Нет, нельзя выдержать, надо пойти поздороваться с ним, пойти в поле, в лес… Да, да, пойду прямо полем, без дороги, вот к той ели… Может быть, кто-нибудь там меня поджидает. Но кто? Не девушка ли с зелеными глазами, которая обещала когда-то встретиться со мной?..»
В четвертый корпус перевели библиотеку и вместе с нею — «главного библиотекаря». Так Владимир Лихтенштадт оказался в общей камере. Жук тревожился, сумеет ли Владимир поладить со своими новыми однокашниками. Все заставляло думать, что уголовные встретят в штыки «интеллигента», «политика».
В первый же день у Лихтенштадта растащили почти все вещи. Это было сделано так ловко, что даже Иустин не сумел разыскать не только банок с сахаром и чаем, но и белья, суконных подкандальников, байкового одеяла. Содержимое узелка просто-напросто растворилось в камере.
Любое место на нарах, где Владимир хотел устроиться, оказывалось занятым. Когда он читал, захлопывали книгу у него в руках. Прятали очки и потешались, как он неуверенно ходит, сощурив глаза.
Возможно, кто-нибудь и ударил бы «интеллигента», но Жук не отходил от него ни на шаг. Они спорили, даже ссорились.
— Не давай издеваться над собой, — требовал Иустин, — стукни, да покрепче. Не показывай, что ты их боишься.
— Я никого не боюсь, — отвечал Владимир, — мало над нами измываются тюремщики, нужно еще, чтобы мы били друг друга…
Его сгоняли с места. Он говорил:
— Простите.
И искал другого.
Над его «простите» и «пожалуйста» смеялись все, от Орлова до О’Бриена де Ласси. Даже Жук улыбался жалеючи.
— Тебя муха обидит.
Когда в камеру приходил Зимберг или чиновник тюремного управления, многие ожидающе посматривали на Лихтенштадта, — пожалуется? Он не жаловался.
В эти дни Владимир переживал сложную душевную борьбу. Он очень любил мать и без конца сердился, как она, при всем своем уме, не понимает безрассудности мелочной опеки над заключенным в крепость?
Пущены в ход все связи, каждая оказия, каждая лазейка используется, чтобы переслать Владимиру продукты и вещи, которые будто бы необходимы в крепостном быту.
Мать не замечает, что ставит его в положение невозможное. Должна же она видеть: это чуждо ему. Ведь мать всегда так хорошо понимала его. Не может быть, чтобы она обивала пороги в министерствах, плакала перед мундирными олухами. Ох, нет, нет, только не это!
Ничего не просить. Требовать. Ему должны возвратить рукописи, взятые на квартире при обыске. Это подготовительные заметки о Гете, без них трудно продолжать работу над книгой.
Хотелось бы отбывать каторгу не в этих давящих стенах, а в Сибири. Он настаивает лишь на перемене места. Ему не нужно смягчения участи.
Владимиру становилось не по себе, когда он думал, что вдруг будет подана просьба о его помиловании.
В крепости к таким относились с презрением. Тех, кто обращался к царю, называли «подаванцами».
Этого мать никогда не сделает!
Она должна понять, что ее сын не примет решительно ничего, хотя бы в мелочи, что улучшает положение его одного. Просто не может принять. Она его любит, она поймет…
Принесли передачу с продуктами для Лихтенштадта.
Владимир все отдал товарищам по камере. Себе не взял ничего.
Впервые он вступал в спор с матерью, самым близким, самым родным человеком…
Вечерами, после возвращения с работы Владимир беседовал с Иустином. Это были не простые беседы.
Лихтенштадт читал цикл лекций по истории социальных учений для единственного слушателя.
Оба усаживались на нарах, где-нибудь в уголке, подальше от шума и сутолоки. И для них переставала существовать тесная камера.
Иустин видел перед собой мечтателей далекого прошлого — англичанина Томаса Мора, с придуманным им государством «Утопия», где все трудятся и все равны; итальянца Томаса Кампанеллу, этого «безумного монаха», который проповедовал новую жизнь в «Городе Солнца», не знающем частной собственности; француза Этьенна Кабэ, путешественника в фантастическую республику «Икарию»…
Потом Иустин видел двух великих друзей — не мечтателей, ученых. Маркс и Энгельс создавали точную науку революции. Они говорили, что новое общество будет рождаться не в фантазии, а в борьбе. Иустин понимал, что в этой борьбе главной силой должны стать простые люди, рабочие, крестьяне, — такие, как он сам.
Много позже, когда Владимир начал рассказывать о революционных идеях в России, когда он обличал одни и страстно поддерживал другие, Жук не во всем соглашался с ним. Он твердил про себя ясную, на всю жизнь усвоенную истину: новое общество без гнета будет создавать тот, кто и сейчас создает все его материальные ценности — рабочий человек!
В конце второго месяца таких лекций учитель и ученик чаще стали затевать дискуссии по всем правилам. Нередко дискуссия переходила в словесную потасовку. Но заканчивалась она вполне миролюбиво.
— Как много ты знаешь, — отдавал Иустин должное своему учителю, — большое счастье — понимать, знать… Ну, мог ли я подумать, что по-настоящему начну учиться вот здесь, в крепости?
Лихтенштадт отвечал со своей обычной грустной улыбкой:
— Беда моя в том, что я знаю очень мало, — я все время учусь и постоянно спорю с самим собой. Во мне как бы сидят два враждующих человечка. Они дерутся, и кто бы ни одерживал верх, синяки все равно достаются мне…
Жук начал много читать. Книги для него выбирал Владимир.
Беседы учителя и ученика часто носили характер не отвлеченный, а близкий к тюремной жизни. Однажды Владимир сказал:
— В нашей камере много неграмотных. Нужно научить людей читать и писать.
— В крепости, под носом у Зимберга, ты хочешь создать школу? — переспросил Иустин.
— Верно, школу! — подтвердил Лихтенштадт.
— Вот ты какой! — удивился Жук.
Он был уверен, что его учитель более склонен размышлять, чем действовать и перекраивать жизнь. Оказалось, он задумал необыкновенно смелое дело. Все-таки Иустин сказал:
— Утопия.
Это слово он знал уже твердо.
Первым согласился учиться Иван Орлов. Он отнесся к этому, как к шутке. И правда, все складывалось забавно. Бородатый, лысый разбойник твердил: «ба-ба», «ма-ма».
Его поднимали на смех. Он в ответ подмигивал: дескать, вот потеха, ну не чудак ли этот «очкарь»?
Орлов, чтобы позабавить приятелей, переиначивал слоги и, ломая грифелек, негнущимися пальцами выводил палочки, кружочки.
Школьник он был бестолковый, все позабывал, путал. Нельзя было понять, действительно перевирает он сочетания букв или делает это для насмешки над терпеливым Лихтенштадтом.
Все лето и всю осень самым большим развлечением в каземате были уроки, которые Владимир давал старшо́му.
Орлову громко подсказывали; вопили, топотали ногами, когда он отвечал невпопад.
Но закоренелый плут и здесь хитрил. Может быть, никто не понимал этого, кроме Владимира. Потому он и не бросал занятий. Прежде Лихтенштадт не раз под диктовку Орлова писал письма к его дочери. Сейчас — это было рано утром, при слабом свете, пробивавшемся через окно, — диктовал Владимир, а писал Орлов, впервые сам:
«Олюшка! Шлет тебе привет твой отец из Шлиссельбургской крепости. Я научился грамоте, и пишу тебе письмо собственноручно».
Орлов вдруг схватил листок и, не веря в тайну этих черненьких буковок-закорючек, не веря себе, закричал:
— Братцы! Это же я написал Ольге моей письмо!
В камере было тихо. Никто не смеялся, не шутил…
У Лихтенштадта нашлось еще несколько учеников. Потеха кончилась. Началось учение. Каземат и впрямь стал чем-то похож на школьный класс.
Конечно, он оставался обыкновенным тюремным казематом, с потемневшими от грязи стенами, с галдежом и частыми драками. Но тут же, на нарах или за столом, можно было увидеть двоих-троих человек, которые, не обращая внимания на шум, беседовали, читали, писали.
Тогда еще немногие понимали, что это — удар по бесшабашной тюремной «шпанке»…
Весной, только прогнало по Неве последние льдины, маленький пароход с облупленными бортами выгрузил на островной пристани мешки и ящики. В них были калачи, круглые хлебцы, чай Высоцкого.
Каторжники принимали это добро, быстро управлялись с ним и говорили почему-то без всякой благодарности:
— Это наша купчиха расстаралась или генеральша какая.
Крепость иногда получала хлебное подспорье с воли. В народе с далеких времен существовал обычай собирать подаяние для каторжных, для «несчастненьких». Этот сбор, при всей его скудости, принимался охотно, «во спасение души».
Но была еще милостыня от богатства, от ханжества, не от доброго сердца.
— Грехи замаливают. На нашем горбу хотят в рай въехать, — зло шутили арестанты.
За последний десяток лет вокруг Шлиссельбургской крепости непрестанно роились «душеспасители».
Народовольцев «спасала» представительница одной из самых знатных фамилий в России, дряхлая княжна Дундукова-Корсакова. Она даже поселилась в Шлиссельбурге, чтобы быть поближе к крепости.
Княжна старалась вернуть революционеров к религии. Но успеха не имела.
Потом ее место заступила известная среди петербургских дам-патронесс купчиха Воронова. Она была косоглазая и тщедушная, с крысиным лицом, поросшим седыми волосами.
Воронова обращала иноверцев в православие, раздавала зеленые книжечки — проповеди «Исаакиевской кафедры». Они начинались словами, которые в тюрьме звучали величайшей нелепостью и насмешкой: «Все люди братья».
Купчиху допускали в крепость. Каторжников вызывали к ней для разговора. При встрече она, по-монашески опустив глаза, произносила неизменное:
— Храни Христос.
И нередко слышала в ответ:
— Нас больше надзиратели хранят, матушка.
С недавних пор до каторжан дошли слухи, что объявилась новая «генеральша». В точности о ней никто ничего не знал. Одни говорили, будто она доброй души человек, другие называли ее первой богачкой в столице. Известно было, что последний пароход с припасами прислан ею. Догадки эти не слишком занимали заключенных. Воронова ли, иная ли благотворительница — все едино.
Однажды Лихтенштадта вызвали в камеру для свиданий. Орлов ехидно напутствовал его:
— Ну, готовься к божественному разговору. Воронова — старуха въедливая, держись, брат.
Владимир и сам подумал с досадой: «Что нужно от меня этой ханже?» Он решил ни в какие разговоры не вступать, только отвечать на вопросы, по возможности вежливо.
Когда вели лестницей, он посмотрел в окно. По озеру ходили волны. Надзиратель пропустил его в дверь.
Владимир остановился, боясь спугнуть видение, сон. Родное, смуглое лицо. Родные глаза. Он кинулся вперед с криком:
— Мама!
И ударился грудью о прутья решетки.
19. Мать
Неправда, что всякое горе притупляется временем.
Мать, у которой отняли единственного сына, отняли на муку, на казнь, никогда не перестанет думать о нем с болью.
Но горе можно «переломить». Как всякое сильное чувство, оно ищет выхода, и если не свалит человека, то двинет его на великое — труд, борьбу, подвиг.
Марина Львовна Лихтенштадт могла бы назвать день и часы, когда она «переломила» свою беду. Это были часы, проведенные в заводском поселке на берегу Невы, в убогой комнатенке, где в косое окошко гляделся рассвет. О чем говорила ей пожилая, измученная жизнью женщина?
Она не утешала, понимая невозможность утешения. Рассказывала о семье, о заботах, о тревоге за старшего сына. Снова и снова возвращалась к горю своей нечаянной гостьи. Конечно, ничего посоветовать не могла. Только спрашивала:
— Ну, что поделаешь? Как пособить? Надо же что-то делать…
Весь путь до станции, потом в раскачивающемся вагоне Ириновской дороги и на шумных петербургских улицах Марина Львовна повторяла эти слова: «Надо, надо что-то делать!»
Она прекрасно понимала: в ее характере нет ничего героического. Она способна на будничный усидчивый труд переводчицы. Нет, она не героиня. Просто мать.
Много ли под силу материнскому сердцу в этом жестоком мире? Много! Бесконечно много! Тогда еще Марина Львовна не знала этого.
Все последующие недели и месяцы она была занята одним делом. Разыскивала таких же, как она сама, обездоленных: матерей, жен, сестер узников Шлиссельбургской крепости. Они откликнулись в само́м Петербурге, в Молдавии, в Варшаве, в Витебске. Связи устанавливались письмами, через вторые и третьи знакомства. Тут-то и нашлись нити, которые привели ее к важным решениям.
В столице возникла организация, которую называли Группой помощи политическим заключенным Шлиссельбургской крепости. Позже у нее появилось и второе название, менее употребительное: Подпольный красный крест.
Создана она была небольшим кружком петербургских женщин и ставила своей целью — помощь революционерам в неволе.
Марина Львовна возглавила эту группу не колеблясь. С тех пор как у нее отняли сына, она впервые испытала чувство радости.
Работа представлялась не такой уж трудной: нужно собирать деньги и продукты для пересылки в крепость.
Марина Львовна начала с того, что отдала этому делу весь свой заработок переводчицы. Самой ей немного надо. К скудным грошам она добавила материнскую любовь, горячее сердце. Отныне крестовая работа без остатка наполнила ее жизнь.
Поделиться книгой: