Сломанный меч

Тенирберди так обрадовался, что не сразу смог протянуть руку за подарком, и радость его была приятна охотнику.

— Охотился по первой пороше, мех — как серебро. Примите этот скромный подарок за дорогой и носите на здоровье, Тенирберди-аке.

Тенирберди не по-стариковски ловко поднялся на ноги, встряхнул мех, держа шкуру за морду. Хвост рыси мел по земле, прекрасный мех играл на солнце серебристым блеском.

— Хороша! — просиял Тенирберди. — На шапку многовато… да… шкурка большая… Выйдет на шубу воротник. А с шапкой можно и повременить.

— Ладно, Тенирберди-аке, на шапку пойдет черно-бурая лиса!

— Спасибо тебе, соколятник!

Тенирберди развязал бурдюк с кумысом. Соскучившийся по обстоятельной беседе старик не отпускал Са-рыбая до самого захода солнца.

Наконец охотник решительно встал с места.

— Мне пора, Тенирберди-аке. Повидались, потолковали, что может быть лучше для человека.

Тенирберди уговаривал:

— Сары мой, куда ты? Отведал только нашего плохонького кумыса, как же так? Дом наш недалеко…

— Спасибо. Я не раз гостил у вас. Живы будем, еще повидаемся, Тенирберди-аке.

Тенирберди снова показал в улыбке беззубые десны.

— Ну ладно, Сары мой, — сказал он, вежливо подсаживая гостя в седло, — спасибо, что помнишь старика. Бог тебя наградит за то, что ты меня уважил.

Удерживая коня за повод, он продолжал:

— Ты уезжаешь от меня с пустыми руками. Хлеб, видишь, не поспел… Ну, конь под тобой, приезжай еще раз, когда будет урожай. Увезешь ячменя коню на корм и проса себе на бозо[3]. Погреешь зимой живот. Доброго пути, Сары мои!

— Будьте здоровы! — тронув коня, отвечал Сарыбай. — До свидания, Тенирберди-аке.

Тенирберди крикнул ему вслед, чтобы подтвердить свое обещание:

— Приезжай, Сары, обязательно приезжай, не забудь!

Долго стоял потом старик под деревом, глядя на свисающий с ветки подарок охотника и слегка дотрагиваясь ладонью до легкого, пушистого меха. На такой подарок надо ответить подарком, не менее ценным. Так велит обычай. Уважили тебя — уважь и ты. Кто дарит первым, тем самым дает знать, что желает нечто получить в подарок именно от этого человека. Почти меновая торговля, закрепленная многовековой традицией. Тенирберди решил отдать Сарыбаю вьюк проса — соколятник должен остаться доволен.

Солнце гасло, прячась за горы. На зеленую долину опускался прохладный вечер.

3

Отряд из пятисот джигитов, днем и ночью настегивая коней, уходил все дальше от поля битвы, от неумолимо настигающих пуль, от смятения, от непонятной и потому страшной силы, которая в решающий момент лишила войско главнокомандующего. Уходил к родным кочевьям, туда, где остались престарелые родители, любимые жены и дети. Каждый всадник охвачен был тревогой и спешил, — так спешит беркут, заметив подбирающегося к гнезду охотника. Вдали уже маячили знакомые горы с белыми вершинами, будто матери, повязавшие на головы белые платки и вышедшие сыновьям навстречу. С новой силой вспыхнула у джигитов тоска по отчему краю при виде этих гор, с новой силой погнали они коней. Рубахи у всадников прилипали к телу, онемели согнутые ноги. Кони исхудали, шерсть у них не просыхала от пота. На рассвете седьмого дня доскакали джигиты до предгорий, где встретились им первые стойбища, — пустые, оставленные людьми.

Темнела холодная зола в яме-очаге. Торчал неподалеку врытый в землю кол. По вытоптанной скотом земле, подымая легкую пыль, шурша пожелтевшей травой, дул, что-то отыскивал порывистый ветерок. В сае [4] журчал родник; летала над ним с пронзительным чекотаньем беспокойная, вертлявая сорока. Трепеща пестрыми крыльями, она то и дело ныряла в густые заросли. И больше ни единого живого существа.

Жители откочевали выше в горы, на пастбища. Но даже давно брошенная, опустевшая стоянка успокоила джигитов. Только теперь почувствовали они тяжелую усталость, расседлали коней, стреножили их и пустили на траву. Сами же растянулись на земле и, подложив седла под головы, заснули таким крепким сном, каким можно спать, наверное, только на родном месте…

Перевалило за полночь. Кулкиши отправился в путь затемно, чтобы доехать по холодку, — так и дорога короче покажется. Ехал, нигде не задерживаясь. Поднялся на невысокий перевал и вдруг услыхал людской говор, конское фырканье, донеслось даже звучное похрустыванье травы на зубах у лошадей. Там и сям огоньки… Что за табор расположился на старом стойбище? Сердце у Кулкиши гулко забилось от страха, по коже подирал мороз. Разбойники?

…Кулкиши привели к человеку, который, опершись на локоть, лежал на курпаче [5], лежал и невеселую, видно, думу думал, потому что хмур был, неподвижен и глаза опустил. На вид лежащему было лет тридцать. На голове у него красная повязка, над повязкой торчит султан сотника. Темно-синий камзол заправлен в расшитые понизу узором кожаные штаны, из-под которых торчат загнутые вверх носки красных кожаных сапог. Опоясан человек был кривым мечом.

Кулкиши глянул повнимательнее и — узнал. Бекназар! Кулкиши негромко поздоровался. Голос его, должно быть, показался Бекназару знакомым. Окинув Кулкиши быстрым взглядом, сотник привстал. Кулкиши осмелел:

— Бекназар, дорогой… благополучно ли возвратились, помоги вам святой покровитель джигитов?

Бекназар крепко прижал руку Кулкиши к своей груди.

— Кулаке! [6] Как дела? Как народ наш, Кулаке?

— Слава богу, слава богу… народ живет себе… Лишь бы с вами все было благополучно.

Бекназар оживился, сел, скрестив ноги.

— Доброго пути вам, Кулаке, но куда это вы едете, на ночь глядя?

— Да все забота о хлебе насущном гонит, Бекназар! На базар собрался.

— Урожай-то не поспел еще?

— Вот то-то, что нет… Через неделю ячмень должен поспеть, пожелтел уже. Не только детям, а и нам самим надоели кислый айран[7] да жидкий кумыс. Не утерпел, нажег немного угля, хочу продать на базаре и купить толокна.

— Где сейчас аил Тенирберди-ака?

— У каменистого родника. Мы все там собрались. Тенирберди-аба стережет от потравы свое ячменное поле в долине возле речки.

Снова нахмурился Бекназар; уставившись в одну точку, думал он некоторое время, а потом сказал тихо:

— Кулаке, возвращайся. Прямо отсюда возвращайся назад…

— Ладно, — ни о чем не расспрашивая, согласился растерянный Кулкиши, а Бекназар, казалось, и не слыхал его ответа и больше не замечал его самого.

Только теперь обступили Кулкиши джигиты, градом посыпались вопросы.

— Кулаке, скажи-ка, где наш аил сейчас?

— А наш, Кулаке?

— Трава в этом году как? Скоту сытно?

— Падежа не было?

Кулкиши отвечал, но на сердце у него было тревожно. Почему Бекназар так настойчиво советовал ему возвращаться? Он поехал по делам, а как же теперь — с пустыми руками назад?.. Еле-еле отделался от джигитов. Вспомнил о лошади.

— Конь-то мой где? — беспокойно спросил он у Эшима. — Вас много, как бы не забрал кто моего коня!

— Зачем, кому он нужен? Пасется тут где-нибудь…

Кулкиши нашел гнедого чуть подальше при дороге. Вьюк сбился на сторону; передними ногами конь запутался в поводьях и теперь не мог ступить ни шагу. Умное животное с укоризной поглядело на хозяина и негромко заржало.

Высоко в небе обломком кривого меча проблескивал сквозь медленно плывущее темное облако месяц. Восток белел. Слабое, неверное пламя костра, вспыхивая, ненадолго освещало смуглое лицо Бекназара. Потом лицо его снова пряталось в густой тени.

— Бекназар-аке, пансат [8] ждет вас, — сказал, подходя к костру, посланный джигит.

Брови у Бекназара сошлись на переносице, но ни слова не произнес он в ответ. Посланный постоял немного и, не решившись повторить приказ, незаметно удалился.

— Кони готовы? — спросил Бекназар, обращаясь к своим джигитам.

— Готовы, Бекназар-аке…

Бекназар встал. Эшим подвел к нему горячего вороного аргамака с белой звездой на лбу. Бекназар, однако, не сел в седло, а быстрыми шагами пошел к костру, который светился поодаль. Эшим, держа в поводу своего и Бекназарова коня, пустился следом за сотником неспешной пробежкой. За ними двинулись и остальные джигиты — кто верхом, кто пеший.

Перед Бекназаром расступились, когда он подошел. Не шевельнулся лишь человек в парчовом халате внакидку, устало задремавший, сидя у огня. Человек был худой, с сильно припухшими веками, седобородый. Белого меха тебетей лежал позади него на траве, а он сидел попросту — в черной суконной чеплашке. Известный и влиятельный по всей Аксыйской округе Кокандского государства Абиль-бий имел военный чин пансата.

— Ассалам алейкум! — громко поздоровался Бекна-зар в мгновенно наступившей у костра настороженной тишине.

Абиль-бий откликнулся приветливо и с таким видом, будто он только сию минуту заметил приход сотника:

— Сюда… Подойди, батыр… — он хлопнул себя по колену.

— Вы приказали позвать меня, пансат-аке?

Абиль-бий окинул Бекназара пристальным взглядом и начал неторопливо, вкрадчиво:

— Батыр… есть одно дело, которое надо обсудить. В трудное время нет ничего лучше доброго совета. Давай посоветуемся.

Бекназар опустился на землю возле костра, поджав под себя одну ногу.

— Я слушаю вас.

Абиль-бий был явно чем-то встревожен. Еще раз посмотрел он испытующе на Бекназара.

— Из семьи, которая распадается, прежде всего уходит согласие. Несправедливым становится отец, бесчестным — сын, сплетницей — хозяйка и воровкой — невестка. Они не уважают друг друга, забывают о долге перед семьей. Вот о чем нам надо крепко подумать, батыр.

Карачал-батыр, который сидел неподвижно и грел руки над огнем, не особенно прислушивался к словам Абиль-бия. Всю свою жизнь Карачал провел на коне; смелый, но невежественный, он не умел ценить хорошо сказанное и веское слово и всегда был грубой силой в руках Абиль-бия, силой, которую, когда есть в ней нужда, можно было направить в любую сторону.

— Закрылись глаза аталыка, — продолжал пансат. — В орде теперь начнется собачья грызня, начнутся драки, будь они прокляты. А русские наступают. Мы же обезглавлены, нас раздирают междоусобицы. Воспользовавшись этим, нас разгромят русские либо растопчет хан. Что тогда? — Абиль-бий благочестиво провел несколько раз своей худой, жилистой рукой по бороде.

— А когда ее не было, собачьей-то грызни, в вашей орде? — сказал Бекназар. — Для народа ваша орда — истинное бедствие.

Абиль-бий улыбнулся едва заметно.

— Орда не только наша, она и ваша, батыр.

Бекназар промолчал, Абиль-бий чутко следил за выражением его лица и, казалось, даже за тем, как он дышит. И хорошего, и плохого можно было ожидать от этого разговора. Сотник Бекназар… В последнее время он держит себя отчужденно и независимо. Почему? Провинился и хочет скрыть свою вину? Затаил обиду? Смерть Алымкула от руки предателя сделала еще заметней холод отчуждения. Бекназар окончательно разуверился в тех, кто возглавлял ханство, — они занимались по преимуществу интригами и дворцовыми переворотами; сейчас Бекназар ненавидел пансата только за то, что он близок был к правящей верхушке. От самого Ташкента двигались они по одной дороге, но встретились для разговора впервые.

Абиль-бий все смотрел на Бекназара. Пансат готов был к любому решению. Хотелось ему во что бы то ни стало сохранить даже в смутное время свое положение, свое влияние на таких, как этот ловкий сотник, сохранить, опираясь на родственные связи, на обычай. Но именно в смутное время надо было вести себя как можно осторожнее, не лезть вперед, не проявлять излишнее рвение и, обласкав Бекназара, использовать его в своих целях. А там видно будет! Впалые щеки пансата дрожали, глаза покраснели от ветра и бессонных ночей.

— Нам сейчас необходимо единство, батыр.

Бекназар выжидал. Сидел, будто каменный, глядя на угли в костре. На последние слова пансата кивнул согласно.

— Кроме тебя, батыр, некому сейчас возглавить войско рода сару, — продолжал Абиль-бий. — Надо бы об этом объявить народу нашему, как прибудем к своим аилам. Собрать всех — и молодых, и стариков — и объявить. Но джигиты наши устали, трудно будет вновь собрать их, когда разойдутся они по домам. На это уйдет много времени. Значит, не собирать их надо лишний раз, а распустить по домам так, чтобы они готовы были по первому боевому зову вскочить в седла, чтобы знали, под чье знамя зовут их.

Бий сделал паузу и сказал значительно:

— Если тебе понадобится наш совет, совет старшего, умудренного жизнью, мы готовы дать тебе этот совет, готовы помочь тебе.

Пансат ожидал, что после таких слов Бекназар вскочит, начнет кланяться и благодарить. Но тот ничего не сказал, не шевельнулся, даже не изменился в лице. Проницательный Абиль-бий понял, конечно, что значило это молчание: «Я могу договориться с джигитами и без твоей помощи, бий. Я проживу и без твоих советов». Неужели понапрасну все это говорится? Неужели он чересчур избаловал сотника, дал ему много воли? Пансат еле сдерживался. А Бекназар в свою очередь хорошо чувствовал, какая буря бушует в груди у пансата, но не боялся этой бури ничуть. Снежный вихрь силен, но разбивается, налетев на скалу.

— Попробуем, — сказал сотник, и небрежный ответ уверенного в своих силах человека только подлил масла в огонь. Абиль-бий все же овладел собой, изо всех сил стиснув зубы. Ладно, пусть сотник берет на себя воинские заботы. Пусть водрузит на свои плечи весь груз смут и междоусобиц, пусть отвечает за все своей головой! Пансат шевельнул губами, спрятавшимися в седой щетине усов и бороды, и сказал еле слышно:

— Тогда надо объявить.

Пока шла беседа у костра Абиль-бия, воинский табор гудел, подымаясь в дорогу. Джигиты ловили коней, седлали их, затаптывали костры, шумно переговаривались. Теперь все воины по приказу сотников, пятидесятников, десятников двинулись к костру пансата, чтобы услышать новость.

Абиль-бий, Карачал и Бекназар сели в седла. Бекназар поднял вверх согнутую пополам плеть, повернулся к Абиль-бию, этим безмолвным жестом предоставляя ему слово. Пансат пристальным взглядом поглядел на стоящих в первых рядах вожаков, откашлялся. Передние приумолкли.

— Батыры, — начал пансат, — долгие речи разводить не к чему. Мы вступили на свою землю. Дальше пути наши начнут расходиться, джигиты разъедутся по родным аилам. Надо, чтобы, уезжая, каждый крепко запомнил одно. За этим и собрали мы вас… — Абиль-бий заговорил о древних обычаях почитания старших, о том, что младшему надлежит оставаться скромным, даже если он возвысится до небес, — так велит и шариат. Только после этого перешел он к сути дела.

— Вы сами видели, орда снова распалась. Видели вы и то, как наступают русские. В это тяжкое время безвластие приведет к разладу, свяжет нас по рукам и по ногам, лишит нас сил перед лицом наступающего врага. Надо, чтобы войско наше подчинялось одному предводителю, батыры. Я старый человек. Выберите себе военачальника-саркера из молодых — такого, чтобы и на язык и на руку был он силен. Такой у нас Бекназар. Что вы на это скажете? — Абиль-бий повысил голос, чтобы все слышали его. — Что бы ни случилось, мы его на произвол судьбы не оставим. Во всех начинаниях, во всех свершениях поддержим его, сколько хватит у нас сил. Ошибется он, свернет с прямого пути, — выведем на прямую дорогу, направим, сколько хватит у нас ума.

Новость взволновала всех, все пять сотен, приготовившиеся двинуться к родным кочевьям. Одни открыто радовались, громко выкликая имя Бекназара, другие было заспорили между собой, загудели, но успокоились, услыхав последние слова Абиль-бия. Пансат это заметил, и душа его снова закипела обидой, но внешне он оставался невозмутим.

Бекназар поклонился войску. Кто-то из джигитов еще раз громко выкрикнул его имя. Бекназар присмотрелся — кто? — но так и не узнал, увидел только в предрассветной мгле, что это всадник на горячем, нетерпеливом вороном коне. Конь гарцевал на месте, а всадник крутил над головой зажатую в руке камчу.

— Джигиты! — крикнул Бекназар, и голос его покрыл разраставшийся шум. — Вы слышали волю пансата. Если вы хотите в смутное время доверить мне ваши головы и силу ваших коней, хотите идти за мной, так дайте мне самому выбрать для вас дорогу. Слушайте меня беспрекословно, выполняйте мои приказы и не обсуждайте их, не вмешивайтесь в мои распоряжения. Это первое мое условие…

Сразу понял лукавый Абиль-бий, к кому прежде всего относятся эти слова. К нему, конечно! Старый хитрец потемнел лицом, — понял, что обманулся… Да, он, который участвовал в стольких интригах и переворотах, обманулся. Но понял он своим изворотливым умом и то, что не надо сейчас ссориться с Бекназаром; надо скрыть обиду и злость до поры до времени. И он бровью не повел на слова сотника. Бекназар честолюбив и самолюбив, он берет власть не для того, чтобы стать послушным орудием в чужих руках и выполнять чужую волю. Он и сам умеет властвовать. И это нравилось Абиль-бию. Он оценил слова Бекназара по достоинству, хоть они больно задели его самого.

Гудели голоса, приветствуя Бекназара; всадники напирали со всех сторон, круг в центре сузился.

— Джигиты! — снова крикнул Бекназар. — Полгода не снимали мы поясов, рубахи приросли к спинам…

Снова гул одобрения.

— Нам надо отдохнуть. Чем ближе к горам будем мы подъезжать, тем больше встретим наших аилов. Мы разойдемся по домам, мы должны сообщить родным о наших товарищах, павших в бою. Мы почтим их память, а потом каждый вернется в свою семью. Но не надо терять связь друг с другом. Пусть от каждого аила один джигит держит связь со мной. Это необходимо. Во всеоружии надо встречать беду, а там видно будет. Батыры! Хочу сказать о последнем моем условии…

Какое еще условие? Голоса стихли.

— Пусть не придется мне дважды повторять мои приказания! Никто не смеет перебивать меня, когда я говорю. Никто не смеет обгонять меня, когда я веду войско.

Его снова шумно поддержало большинство. Бекназар подтолкнул ногами своего скакуна.

— В дорогу!

Отдохнувший за время привала аргамак резко взял с места и, гордо подняв голову с яркой белой отметиной на лбу, понесся вперед.