Сломанный меч

Авторизованный перевод с киргизского Л. ЛЕБЕДЕВОЙ

Художник И. УРМАНЧЕ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Тысяча восемьсот шестьдесят пятый год…

Генерал Черняев стоял на холме, трава на котором давно уж высохла, выгорела под лучами жаркого азиатского солнца, и смотрел в подзорную трубу. Теперь он видел перед собою не только степь, но и темневшие вдалеке стены незнакомого Ташкента, зеленые селения с высокими минаретами, полосы камыша вдоль рек и — множество кокандских воинов, муравьями расползавшихся по равнине. Отряды конницы, длинные цепочки пехоты. Высоко поднималась пыль и снова оседала на землю, на редкий пожелтевший ковыль, на заросли верблюжьей колючки.

Сюда, на холм, доносилось конское ржанье и нестройный гул сотен человеческих голосов. Генерал не ожидал, что кокандцы окажутся столь предусмотрительными. Однако на его моложавом, холеном лице не было сейчас сомнения в победе. Генерал со вниманием всматривался в развернувшуюся перед ним картину, и под каштановыми усами играла у него на губах довольная улыбка. Разве он впервые видит этих воинов с кривыми мечами? У него полторы тысячи солдат, вооружен-ных скорострельными ружьями, у него артиллерия. О чем же беспокоиться? Генерал не видел пока ничего такого, что могло бы внушить опасение.

Главнокомандующий кокандцев — аскербаши — тоже наблюдал: забрав в руку поводья своего светло-серого коня, он смотрел, как рассыпается по степи, рыщет по холмам и увалам его воинство. Аскербаши был бледен. От бессонных ночей покраснели глаза, резче выделились морщины на иссушенном степными ветрами лице. Маленький сухощавый старик казался еще меньше в накинутом на плечи темном парчовом бурнусе без рукавов, свободными складками ниспадавшем на могучий круп серого аргамака. Но, как говорят, невелика птичка, да коготок востер. Так и человека делает иной раз грозным и внушительным не наружность, а положение. Невзрачный старик искоса поглядывал на окружавших его приближенных и телохранителей, но ни с кем не разговаривал, ни с кем не советовался и лишь негромко отдавал приказания о перемещениях воинских отрядов.

Оба войска теперь, после трехдневного выслеживания, рыскания, тайных переходов, совершаемых в пугающей тишине, подошли почти вплотную одно к другому. Конные части кокандцев вырвались вперед. Они быстро меняли построения; отдельные всадники то носились вскачь по степи, то вдруг останавливались, как бы прислушиваясь настороженно.

Передовые подразделения войска генерала Черняева уже завязали бой. Сыпалась неумолчная дробь барабанов, время от времени била артиллерия. Черняевцы в бурном натиске потеснили левое крыло кокандцев. Солдаты, издали похожие в своих белых рубахах на аистов, наступали с двух сторон; не подходя к неприятелю ближе, чем на расстояние ружейного выстрела, они упорно продвигались вперед.

Аскербаши задумался, горько сморщив лицо, редко моргая покрасневшими веками. Руку, в которой зажата была камча, он поднес ко лбу и надолго замер в этой позе. Приближенные толпились растерянно и безмолвно возле того, кого все они считали полностью ответственным за исход сражения. Каждый исподтишка бросал испытующий взгляд на аскербаши — как, что будет? Аскербаши устало вздохнул.

— Чырнай-паша не хочет рукопашной, не подпускает наших ближе, чем на выстрел из ружья… так ему легче уничтожать нас, верно?

Абдымомуи-бек, ближе других находившийся к главнокомандующему, склонился перед ним.

— Повелитель прав, таков и есть замысел неверного, — негромко сказал он.

Аскербаши не произнес в ответ ни слова — он продолжал думать, с беспокойством и тревогой глядя на то, как все ближе подкатывается лавина сражающихся. Наконец отдал короткий приказ:

— Окружение…

Аскербаши хотел завлечь неприятеля, пропустить его без особого сопротивления в самую гущу своих отрядов, лишить таким образом артиллерийской поддержки, а затем, ударив с флангов, окружить и заставить принять бой лицом к лицу. Тогда скорострельные ружья окажутся почти бесполезными для русских солдат и почти безвредными — для кокандских воинов. Генерал Черняев попадет в железное кольцо. Удастся ли это? Кровь ударила военачальнику в голову, сердце сжалось при мысли о том, что генерал, быть может, уже разгадал его замысел. Терпение, выдержка изменяли ему с каждым мгновением; аскербаши погнал коня на левый фланг…

Генерал Черняев опустил подзорную трубу. Еще некоторое время смотрел он невооруженным глазом на поле битвы, прикидывая расстояние, потом приказал, чтобы резервные казачьи сотни вступили в бой. Генерал действовал осмотрительно: если этим сотням придется отступить под давлением количественно их превосходящего врага, то отступят они под прикрытие своих пушек и при поддержке артиллерийского огня снова перейдут в наступление. Если же контратаки не последует, можно будет потеснить кокандцев еще и занять новые выгодные позиции. Генерал снова поднес подзорную трубу к глазу. Одетые в красное пехотинцы-сарбазы поспешно выкатывали на бугры медные пушчонки, так называемые «китайки». Ближе, там, где сосредоточились конники-сипаи, то и дело вспыхивали выстрелы фитильных ружей. Генерал не мог понять, куда палят кокандские стрелки. Пригляделся к растянувшейся в цепь роте своих стрелков — нет, там как будто бы нет потерь ни убитыми, ни ранеными. Но вот в поле зрения генерала попал холм в самом центре неприятельского расположения. На холме группа всадников… Вот они двинулись к своему левому флангу, предводительствуемые стариком на светло-сером коне. Черняев глядел на старика, приговаривая:

— Алымкул… знаменитый аскербаши… Да, да, он самый… Явился, значит, на переднюю линию…

Алымкул приказал отборным частям сипаев немного отступить. Сам он в сопровождении нескольких телохранителей остался на пути у ведущих наступление частей генерала Черняева. Пули взрывали землю совсем рядом. Светло-серый аргамак, тихо всхрапывая и насторожив уши, прислушивался к незнакомым звукам, беспокойно грыз удила и переступал ногами. Аскербаши горячил скакуна, подхлестывая его собранными в левую руку поводьями. Зажатая в правой руке сабля со свистом рассекала воздух; Алымкул несколько раз выкрикнул боевой клич, желая привлечь к себе внимание врага. Он приказал палить из пушек безостановочно — пусть Черняев думает, что аскербаши предлагает ему открытый бой. Нечего было надеяться, конечно, что «китайки» нанесут противнику сколько-нибудь серьезный урон, — они по сравнению с артиллерией русских все равно что игрушечные. Ядра далеко не долетали до цели и, падая, катились потом по пыльной земле, но сарбазы заряжали снова и снова и палили, как бешеные, из подпрыгивающих пушчонок. Аскербаши все еще гарцевал на холме. Вдруг конь одного из телохранителей громко заржал, резко взвился на дыбы и тут же упал замертво, придавив седока. Страх отразился на лицах у всех, кто окружал главнокомандующего, но сам он и бровью не повел и, словно ища смерти, оставался на виду у неприятеля… Генерал Черняев видел все это. Аскербаши казался ему легкомысленным — так впору вести себя молодому джигиту с горячей, неразумной головой… Генерал опустил подзорную трубу и улыбнулся.

— На Востоке еще не боятся подставлять под пули незащищенную грудь. А пуля и героя не пощадит! Этак наш аскербаши скоро угодит на тот свет.

— Насколько мне известно, он выходец из маленького кочевого племени басыз, — напомнил генералу стоявший подле него ориенталист в военном мундире. — Он, так сказать, вождь и вдохновитель самой беспокойной и воинственной части кокандцев. Этот невзрачный старичок сумел благодаря своей хитрости и уму объединить и снова сделать боеспособными истощенные междоусобными распрями разрозненные роды и племена. В меру своих возможностей, конечно.

Генерал к этим словам отнесся неодобрительно. Все еще вглядываясь в даль, он сказал негромко, будто самому себе:

— Поздно спохватился. Пусть трепыхается, сколько хочет, да подставляет грудь под пули — его дело проиграно…

— Это ясно.

Генерал не спеша пожевал губами, сплюнул на землю, вытер рот белоснежным платком и, расправив привычным жестом усы, отдал приказ ударить из орудия по холму, на котором находился Алымкул со свитой.

— Та-ак, посмотрим, что ты за герой…

И генерал снова поднес к глазам подзорную трубу. Ему интересно и весело было увидеть, какой переполох начнется там, на холме, когда, вздымая серую пыль, грянется оземь тяжелое ядро из могучей пушки, когда шарахнется светло-серый аргамак, прочь унося своего безрассудно смелого хозяина. Но аргамака на холме не было! Генерал посмотрел еще, козырьком наставив ладонь над глазами. Редкие кусты верблюжьей колючки… труп лошади… и больше ничего. В ту же минуту слева и справа появились, хлынули конные неприятельские лавы.

— Обмануть решил, ах, старая лиса! Окружить хочет! — вскрикнул Черняев. — Отойти назад! Быстро!

Связной с приказом генерала поскакал во весь опор к стрелковой роте на передовую. Генерал побледнел, его все больше охватывал веселый азарт.

— Живей! Держать оборону со всех сторон, прикрываясь орудийным огнем. Ха, я же говорил, что они привыкли лезть прямо под пули! Ладно, пускай лезут, если полосатые халаты пулей не пробьешь! — возбужденно приговаривал генерал, блестя глазами. Он внимательно наблюдал за быстрым перемещением передовых отрядов неприятеля, и эта быстрота начинала его беспокоить. Что, если конница прорвется сквозь артиллерийский заслон?

Именно это задумал кокандский аскербаши. Не надо сразу идти напрямик; надо прежде всего потеснить один из флангов неприятеля, смять его, окружить и ударить с тыла, чтобы расстроить вражеские ряды, заставить их развернуться и принять рукопашный бой. А для этого нужно смело идти навстречу выстрелам. Не испугаешься пули — победа за тобой, испугаешься — все, конец, поражение, разгром… Отступать — но куда? До каких пор отступать? Охваченный боевой горячкой, аскербаши уже не мог спокойно стоять на месте; он готов был со слезами ярости уговаривать каждого воина, чтобы только поднять в атаку все свое войско.

— Хайт! Айт! Волк попался в капкан, сам пришел в него. Загоняйте волка, хайт, хайт! Окружайте, топчите…

Вытянувшееся цепью многочисленное войско с грозным шумом, точно бурный селевой поток, охватывало левый фланг черняевцев. Пули сыпались градом, но вспыхнувшие огнем сердца уже не ведали страха; размахивая мечами, неслись вперед на крыльях смерти кокандские конники, готовые, казалось, в беге опередить своих коней. У-у-у! Хайт! Хайт-тайт! Земля гудела от протяжного крика, от грохота барабанов, от топота копыт. Установленные на высотах пушки генерала Черняева изрыгали раскаленные ядра. Легкие на скаку аргамаки шарахались от катящихся ядер, перепрыгивали через трупы людей и лошадей и, тут же, настигнутые пулями, падали со стонущим ржанием; то один, то другой всадник опрокидывался с седла, раненный или убитый, а конь продолжал тащить вперед запутавшегося ногами в стременах хозяина. Запах крови смешивался с запахом пороха, отравляя воздух.

— Хайт! Хайт! Окружайте! Смять их, растоптать… Хайт! Да помогут вам духи предков…

Голос аскербаши, то властный, то жалобно-пронзительный, точно песня дервиша, неумолчно звучал над хаосом сражения. Им словно насыщены были столбом поднявшаяся пыль, кровавый чад и голубоватый пороховой дым.

Генерал Черняев занял круговую оборону. Солдаты и спешенные казачьи сотни отстреливались лежа, внося Сумятицу в ряды одичало несущихся конников. Но натиск был таким бурным, что черняевцы хоть и медленно, а все же отступали. Кокандцы несли огромные потери, но рвались напролом, разливались неудержимым потоком, и уже вступали врукопашную самые отчаянные из них. Пренебрежительная улыбка медленно сходила с лица генерала Черняева. Насколько хватит сил отстреливаться? Насколько хватит упорства у этих дикарей?.. Что-то дрогнуло в сердце генерала…

Аскербаши тем временем отделился от своей свиты. За ним теперь следовал только один телохранитель: словно тень, не отставая ни на шаг, ни на миг не теряя военачальника из виду. Мрачен был этот телохранитель, смуглый дочерна, суровый и безмолвный всадник на вороном без единой отметины коне. Крепко сжав губы, сощурив глаза так, что не видно было белков, пристально глядел телохранитель на своего господина, а фитильное ружье, которое держал он, готово было выстрелить в любую минуту. Аскербаши был, казалось, само средоточие буйного наступления кокандской конницы; он носился среди своих воинов на светло-сером скакуне, размахивая мечом, и грозным кличем неустанно призывал к атаке.

— Хайт! Х-а-айт!..

Вдруг аскербаши остановился. Считанные секунды он был неподвижен, но черный телохранитель, быстро оглядевшись по сторонам, тут же кинул зоркий взгляд на спину главнокомандующего и неожиданно соскочил с вороного на землю. На него никто не обратил внимания в горячке боя. Укрывшись за корпусом лошади, телохранитель просунул ствол ружья сквозь гриву вороного. Он спешил, и руки у него дрожали, он не мог целиться. Телохранитель потянул ружье к себе, затем снова просунул его сквозь гриву и, убедившись, что на него по-прежнему никто не смотрит, выстрелил главнокомандующему в спину. Аскербаши дернулся, закинул назад голову, но тут же склонился всем телом к луке седла и замер. Маленькие глазки телохранителя теперь были широко раскрыты; согнувшись, натягивая поводья трясущимися руками, медленно пятился он назад. Аскербаши, напрягая последние силы, повернул голову, изо рта у него показалась кровь. Обессиленным, хриплым голосом окликнул он телохранителя по имени, позвал его на помощь. Тот не отозвался. Страх сотрясал его; с трудом взобрался он в седло и, понукая коня, поехал прочь — опасливо, точно вор. Черной тенью мелькнул он несколько раз среди других всадников и наконец скрылся.

Главнокомандующий очнулся и понял, что ранен. Упорная сила родилась где-то в глубине его существа, возвращая от смертного изнеможения к сопротивлению боли и смерти. Он ухватился руками за гриву аргамака. Увидев, что меч упал, нагнулся, чтобы достать его, но не смог, не хватило сил. Аскербаши начал сползать с седла. Светло-серый конь, чувствуя, что хозяин натягивает узду, сделал круг и в испуге остановился. Алымкул, ухватившись за стремя, попробовал встать. Лоб его покрылся испариной, кровь изо рта стекала на грудь. Он захлебнулся кровью и, выпустив стремя, упал лицом вниз, широко раскинув руки. Конь вздрогнул от запаха крови, захрипел и попятился.

О, игра судьбы… Он, Алымкул — аталык[1], всевластный правитель, опора народа и государства… Он ли не выбирал в друзья себе умных, а в родичи — сильных? Где они все? Почему нет рядом никого теперь, когда он лежит, захлебываясь кровью?

Опершись о землю слабеющей рукой, в последний раз приподнялся он и, как беркут, которого не удержали в вышине сломанные крылья, с тоской во взоре поглядел вдаль. Красный туман застилал глаза, огненно-красными показались ему и земля, и трава, и камни, и даже собственные руки — костистые, поросшие жесткими волосами; с криком метались в адском огне, не находя выхода, несущиеся навстречу пулям конные воины…

Свита аталыка сгрудилась вдалеке. Люди пригнулись к шеям коней, чтобы укрыться от выстрелов. Но вот один из телохранителей заметил светло-серого аргамака, который, лишившись хозяина, то брел, путаясь в упавших поводьях, то шарахался в сторону. Телохранитель испуганно охнул, и на его голос все обернулись. Несколько человек бросилось ловить коня. Тревога охватила сердце каждого, бледностью залила все лица, страхом наполнила взгляды. Где аталык? Что случилось? Не сговариваясь, поскакали все туда, откуда прибрел светло-серый конь.

Алымкул лежал ничком между двумя кустами верблюжьей колючки. Темная кровь расплылась под ним, растекаясь в стороны и впитываясь в землю. Его перевернули на спину.

Упав возле аталыка на колени, зарыдал верный ему Абдымомун-бек. Остальные молчали, хотя у многих слезы навернулись на глаза. Смерть Алымкула ошеломила его приближенных, и кое-кто, крепко стиснув челюсти и сжав губы, озирался, отыскивая путь к бегству и спасению собственной жизни.

— Это убийство…

— Предательское убийство. Ему стреляли в спину.

— Откуда? Кто стрелял?

Плачущий Абдымомун-бек в гневе ударил кулаком по земле.

— Глаз глазу враг… что за времена пришли! Где были телохранители? Тащите их сюда, чтоб глаза у них вытекли, у скотов! Всех сюда!

Из телохранителей не досчитались одного, того, кто теперь несся, вздымая пыль, по дороге в Ташкент — черный всадник на вороном без отметины коне.

Быстрее ветра облетела войско весть о том, что главнокомандующий предательски убит. И смешались яростно атакующие конные сотни; то один, то другой всадник натягивал повод коня. Растерянными чувствовали себя тысячники и пятисотпики; все нерешительнее звучали слова боевых команд, все подозрительнее оглядывались один на другого те, от которых зависело бросить воинов в битву или остановить их. Кого теперь слушать? Чьи приказы выполнять? Никто не хотел взять их на себя. В самый тяжелый момент войско оказалось обезглавленным.

Передовые части кокандского войска уже зашли в тыл Черняеву; неожиданно ряды их начали редеть, наступающая лавина повернула прочь, понеслась в сторону, не вступив в бой. Передние остались без прикрытия и без поддержки. Всадники превратились в живые мишени для пуль. То один, то другой валился с седла наземь. Не щадили пули и коней.

Генерал Черняев получил возможность поправить положение своих отрядов, укрепить позиции и теперь готовился отразить вторую атаку кокандцев. Откуда ждать их на сей раз? Генерал не торопясь наводил подзорную трубу по всем тем направлениям, откуда можно было ожидать атаки. Пока ничего подозрительного видно не было. На холмах и холмиках колыхались от ветра боевые знамена, барабаны сзывали к ним воинов. Единое, слитное, как поток, войско на глазах у генерала распалось: конники отступали, по одному, по два, по нескольку человек подтягивались к своим знаменам. Что с ними случилось? И почему командующий покинул свой наблюдательный пункт и оставил поле боя в такой час?

Генерал глазам своим не верил. Какую новую хитрость задумал старый волк?

— Что с ними случилось? — повторял Черняев, снова и снова поднося к глазам подзорную трубу. — Вот он, Восток! На каждом шагу неожиданность.

Беспокойный светло-серый конь, как генерал ни высматривал, больше не попадал в поле зрения.

2

Зеленая долина. Поросшие негустым камышом и невысоким кустарником речные берега. В разнотравье там и сям разбросаны красновато-розовые пятна — цветет клевер; чуть подрагивают пахучие желто-серые верхушки полыни, белые головки опушившихся одуванчиков будто ждут дуновения ветра. Но ветра нет, и оттого так безмятежен неровный полет белых и желтых бабочек. В неподвижном воздухе стоит тишина, в которой особенно четки птичьи трели.

Тенирберди медленно спускался по зеленому склону в долину; рыжая кобыла, за которой шел жеребенок, осторожно ступала по извилистой узкой тропе.

На берегу реки одинокое тутовое дерево, раскидистое, тенистое — шахский тут, как его здесь называют. Ни один путник, если он не спешит, не откажется отдохнуть под этим деревом, корявые ветви которого усыпаны плодами, а листва никогда, даже при полном безветрии, не остается спокойной. Издали верхушка дерева напоминает темное озерко, покрытое рябью, — вечно шепчутся, кипят, переливаются листья тута.

Тенирберди ослабил подпругу, сиял уздечку и пустил кобылу пастись в горном клевере. Отвязал от тороки маленький бурдюк с кумысом, не спеша отнес его в тень дерева и подвесил на ветку. Два сорокопута вырвались из густой листвы, взмыли вверх; золотисто-желтые крылья сверкнули на солнце, и птицы закружились, распевая, над деревом. Старик постоял, следя за их полетом, любуясь сверканием крыльев и слушая веселую песню. Потом он по стариковскому обыкновению помолился, вознося богу благодарность за все живущее, и пошел к ячменному полю. Он приехал нынче поглядеть на свой ячмень — скоро ли созреет урожай.

Дождь в этом году выпал вовремя; рано посеянный ячмень хорошо выколосился, стоял густо, тяжелые колосья клонились к земле, полные сочных зерен, — сердце радовалось на них. Старик-земледелец улыбался, искорки вспыхивали у него в глазах. Он сорвал колос, растер его в ладонях, надавил ногтем на крупное зерно и удовлетворенно покивал головой.

В прошлый раз зерно было еще молочное, а сегодня уже затвердело. Самое большее через неделю можно жать, а там и отведать ячменный взвар, если богу будет угодно…

Он не хотел бросать зерна на землю. Собрав в горсть, ловко кинул их себе в рот. Глаза старика смотрели теперь вдаль, — туда, где скорее угадывалась, чем видна была сквозь светло-серые облака цепочка высоких гор со снежными вершинами, и куда медленно плыло солнце.

Нескорым стариковским шагом, ни о чем не думая, брел Тенирберди по краю ячменного поля. Губы старика шевелились: он все еще жевал, посасывал зерна. Остановился ненадолго, стряхнул приставшую к рукам зеленую колючую полову и пошел дальше.

Он был худой, высокий, костистый. Борода и волосы с проседью, а усы белые, как иней; только жесткие, сильно отросшие к старости брови оставались черными. Лицо темно-бронзовое, прорезанное глубокими, крупными морщинами. Умудренный жизнью, полный естественного достоинства человек.

К дереву, между тем, подъехал еще один всадник. Кто бы это мог быть? Сощурив слезящиеся от яркого солнечного света глаза, наставив над ними ладонь козырьком, смотрел старик, как спешивается всадник. Все с той же медлительностью переставляя худые ноги, Тенирберди двинулся обратно. Прежде всего оглядел привязанного к дереву коня. Незнакомый. Хозяин коня, заложив за спину руки с зажатой в одной из них свернутой пополам камчой, стоял и смотрел на реку. Услышав шаги старика, он обернулся и шагнул навстречу, но старик смотрел настороженно и отчужденно, на приветствие ответил холодно. Человек с камчой протянул к Тенирберди руки, здороваясь, и тогда старик узнал его.

— О, да это Сарыбай-соколятник! В добрый час, в добрый час… Иди сюда, посиди…

Сарыбай улыбнулся.

— Давненько тебя не видно…

Тенирберди снял с ветки и расстелил черную козью шкуру, усадил на подстилку неожиданного гостя, сам же встал коленями прямо на землю, нагретую солнцем. Тепло разлилось у старика по всему телу.

— Да, мой Сары… добро пожаловать, давненько тебя не видно, — повторил Тенирберди.

Сарыбай — худощавый, с редкой и жесткой рыжей бородой, с сильно припухшими веками зорких глаз — одет был в тонкий кашгарский халат, заправленный в широкие, расшитые богатым узором кожаные штаны. На ногах у него сыромятные сапоги с загнутыми вверх носами, в руке — камча с серебряной рукоятью.

— Слоняюсь без дела, Тенирберди-аке. Беркут мой линяет.

— Если тебе нечего делать, посторожил бы мое просо, оно вот-вот поспеет, — пошутил Тенирберди и почти беззвучно рассмеялся, обнажая беззубые десны. — Посади своего линялого беркута на верхушку дерева, ни один воробей на поле не прилетит!

Сарыбай ответил на шутку шуткой.

— А какую плату получу я за праведный труд моего беркута, Тенирберди-аке?

— Поделим урожай!

— Ну, если так, я готов каждый год сажать моего беркута на тутовое дерево, чтобы иметь долю в вашем урожае.

— Идет!

— Неплохо я заживу, неплохо! Буду полеживать в юрте и получать готовую еду. И коня не надо мучить, он тоже отдохнет!

Посмеялись. Потом Тенирберди, сдвинув косматые брови так, что в них совсем спрятались его глаза, сказал:

— Ты прав, мой Сары… Нелегко добывать пропитание. Вот ячмень мой не совсем еще поспел, а я хотел было собрать небольшой снопик и накормить ребятишек поджаренным зерном. Каждый день надо присматривать за полем, того и гляди скот потравит. Аил вон он где — за холмом, у источника, ты сам знаешь. Да… надо, надо ребятишек кормить…

— Как же, Тенирберди-аке, жить-то надо. Хлеб сеять, конечно, дело спокойное, если все идет по порядку.

Для кочевников, которые всю жизнь перегоняют скот с места на место в поисках сочных пастбищ и чистой, изобильной воды, хлебопашество — занятие редкое. Они считают, что это дело для стариков или для тех, кто послабее. К земледелию кочевник обращается после какой-нибудь беды — скот угонят, джут [2] случится или еще что. Тогда только и оценят зерно, его вкус, его притягательную силу. Куда привычней охотиться с гончими или с беркутом, куда легче напасть из-за какой-нибудь пустой ссоры на соседний род, ограбить его, ежели силы достанет. Все это исстари ведется, от дальних предков.

Сарыбай-соколятник поддакивал Тенирберди, чтобы не обидеть старика. Сам он, мирза-охотник, выпускает своего беркута на любую дичь, когда и где захочет, живет весело, сытно и свободно, а на бедняков, сеющих по долинам ячмень, смотрит сверху вниз, неинтересна ему вся эта суета. «Нашу долю аллах щедро рассыпал по горам», — эта нехитрая мысль составляет основу его жизни. Беспечный, беззаботный, словно сытый ребенок, соколятник сидел и поигрывал бахромой на серебряной рукоятке камчи.

— Решил навестить вас, Тенирберди-аке, долгих лет жизни вам.

— Бог благословит тебя, мой Сары.

— Неприлично приходить с пустыми руками… — Са-рыбай вытащил из расшитой охотничьей сумки шкуру рыси. — Вот вам на шапку.