Помоги проекту - поделись книгой:
Загудела земля от топота копыт. Разобравшись на ходу по десяткам, потянулись всадники к горам.
У Кулкиши, который впервые в жизни попал в самую гущу конного войска, закружилась голова. Растерянный, стоял он и не знал, как быть и куда податься. Он не мог везти уголь назад, а бросать его так не хотелось… Отвез бы он этот уголь кузнецам-сартам[9], своим давним приятелям, купил бы толокна, сушеного урюка, бязи на рубаху… а послезавтра вернулся бы к своим. Ребятишек обрадовал бы, аильчанам новости привез, самому приятно, что на базаре хорошо побывал. Кулкиши до крайности огорчался тем, что приходилось возвращаться с полдороги, не сделав задуманного. Но и отправиться туда, куда собирался, он не посмел. Подпихнув себе под зад пустые мешки из-под угля, пристроился он к последнему десятку конников и потрусил за ними, непрерывно подгоняя ленивого, как вол, гнедого…
Бекназар впереди. Вороной аргамак шел теперь иноходью. Следом за Бекназаром скакал Эшим.
Пансат ехал, погруженный в размышления. Изредка поглядывал он в сторону Бекназара. Душа у Абиль-бия горела, он никак не мог успокоиться, злоба захлестывала его. Нет, с этим нельзя, невозможно примириться! «Никто не смеет спорить со мной, вставать мне поперек дороги!» Это первое и последнее его условие, а? Да кто он такой, проклятие его отцу, чтобы говорить слова, которые не шли на язык темникам, а темники [10] эти сшибали с трона ханов не хуже, чем бабки с кона! У пансата сжалось сердце.
Айзада пришла с ведрами к роднику. Из родника только что напился небольшой табунок лошадей; лошади негромко фыркали и в нерешительности топтались на месте. Чистая, прозрачная вода выбивалась толчками и растекалась по земле среди густых зарослей пахучей мяты. Пестро-голубые бабочки опускались на сырой песок и тут же снова взлетали, тонкотелые стрекозы трепетали прозрачными крыльями над самой водой. Завидев Айзаду, лошади, неторопливо и осторожно ступая, начали одна за другой подниматься вверх по зеленому склону.
Молодуха опустила ведра на землю и склонилась над неверным, подвижным зеркалом воды. Вихрем крутились песчинки, поднимаясь со дна; дрожало, меняло очертания отраженное водою лицо молодой женщины, хмурое, бледное от тоски и тревоги. Так не шла тоскливая озабоченность красивому лицу, словно созданному для того, чтобы сиять радостью жизни. Женщина и сама удивилась своему отражению: слегка коснулась рукою лба, исхудавших щек, — в жесте был немой вопрос. Как же она изменилась… Айзада вздохнула и запела негромко и грустно.
Ветер подхватил жалобу женского сердца, пронес ее над благоухающими цветами; пронзительно тоскливой нотой ворвалась эта жалоба в беспечное пение птиц и унеслась в высокое синее небо.
Года не прожили они с Темиром, как забрали его в войско. На битву за веру, за хана — так говорили… Ускакали воины, только прогремел над землею топот конских копыт. Прошел год. Никаких вестей. Сколько раз вскакивала она по ночам и бросалась к двери, едва залает собака. Чутко прислушивалась к каждому звуку, долго стояла возле юрты, затаив дыхание, а в юрте тем временем просыпалась старуха свекровь, натужно кашляла, ворочалась беспокойно, — где невестка, что она делает, чего ждет в ночной темноте? Айзада понимала, что кашель этот — некое повеление ей возвращаться в юрту, и Айзада возвращалась, тихонько ложилась на свою постель.
— Что там? Скотина испугалась чего? — стонущим голосом спрашивала старуха, пустым вопросом прикрывая истинные свои мысли. Зачем невестка так часто выходит из юрты по ночам, как бы не сбилась с пути, не завела с кем-нибудь шашни…
— Нет, я просто так… — сдавленно отвечала Айзада и потом долго лежала без сна, думая о своем. В юрте раздавался храп стариков; доносился снаружи унылый крик козодоя. Женщина, не смыкая глаз, глядела в темноту и не замечала иной раз, как наступало утро.
…Айзада утерла рукою слезы, набрала воды и, повесив ведра на коромысло, пошла по тропке вверх. Вдруг увидела: по дороге со стороны зимовки темной тучей движутся всадники, — быстро, словно тучу эту ветер гонит. Айзаде показалось, что она узнает бег некоторых коней. Нет ли среди всадников Темира? Женщина заспешила навстречу им, не обращая внимания на то, что вода из ведер расплескивается по земле. Всадники уже совсем близко… Чужие? Темира пока не видать. Всадники резко свернули к аилу, понеслись по нему, громко причитая на скаку.
— Дорого-ой мо-о-ой!
— Друг и сверстник мо-о-ой!
— Разлучился я с другом, о-о-ой!
Ведра покатились наземь. Зарябило у Айзады в глазах, покачнулись перед нею высокие горы… Темные ели на их склонах — будто вдовы в траурных платьях. Кто? Айзада все еще не теряла надежду, но дрожь сотрясала ее тело. Кто? Вдруг она увидела свою свекровь. С криком выбежала та из юрты, распущенные седые волосы метались у старухи по плечам, она бросалась от одного всадника к другому, цеплялась за стремена.
К Айзаде тем временем скорым шагом подошли две женщины, и на их напряженных лицах прочла она свой приговор. Пятясь от страшных вестниц, Айзада только спрашивала заплетающимся языком:
— Что?.. Что?..
Одна из женщин взяла ее за руку.
— Улетел от тебя твой сокол, бедная моя…
Больше она ничего не слыхала. Окаменела. И только губы едва шевелились, повторяя: «Нет. Не говори так. Не шути надо мной. Нельзя так… шутить»… Лица женщин были мокры от слез. Она увидела эти слезы, вздрогнула, рванулась всем телом, будто убежать хотела от злой вести… и упала без памяти.
Собрался народ. Кажется, горы содрогались от рыданий. Бекназар и джигиты теперь уже не причитали; в суровом молчании опускались они один за другим на колени прямо наземь. Только Эшим все рыдал, вскрикивая глухо:
— Опора моя! Нет больше опоры мое-ей…
Бекназар застыл, как изваяние, стоя на коленях и опираясь о землю согнутой вдвое плетью. Тенирберди стоял, бессильно привалившись спиной к юрте. Покрасневшими пустыми глазами глядел он в сторону кыблы[11]. Слез у него не было: лицо мертво побледнело, жалко торчала борода, а руки тряслись.
— Родной, желанный мой…
Женщины ввели в юрту Айзаду. Набросили ей на голову черное покрывало, усадили рядом со свекровью спиной к людям. Старуха сидела простоволосая, седые длинные пряди рассыпались у нее по спине и по плечам.
Молодая все еще не могла прийти в себя.
Одна из старух — согбенная, горестно шамкающая беззубым ртом — брызнула водой из деревянной пиалы Айзаде в лицо.
— Сирота бессчастная…
Айзада очнулась. И снова горе обожгло ее огнем.
— А-а-а… куда же я теперь? Как же я теперь? — крикнула она и, вырвав руки у державших ее женщин, со стоном расцарапала себе ногтями щеки до крови.
Когда немного утих первый взрыв горя, Бекназар поднял голову.
— Крепись, отец! — сказал он, обращаясь к Тенирберди. — Так, видно, было суждено…
Его поддержал нестройный гул многих голосов:
— Да, да… так суждено… От судьбы не уйдет никто… Не поддавайся горю, Тенирберди-аке, покрепче затяни свой пояс, получше держи себя в руках.
До сих пор Тенирберди действительно держал себя в руках и не проронил на людях ни слезинки. Слова сочувствия сломили остатки его воли, старик заплакал, громко сетуя:
— Судьба моя, судьба! Чем же я провинился перед тобою на старости лет?
— Славный Темир наш… Слезами его не вернешь, нет, не вернешь, Тенирберди-аке! Не обижайтесь на судьбу, вы не одиноки. Нет Темира, но жив Болот.
Восьмилетний Болот был тут же, оплакивал погибшего брата.
— Мы потеряли Темира. Но никого из нас не минует судьба в свое время. Все примем смерть — кто от коня, кто от камня, кто от пули. Никто не вечен в этом мире и ничто не вечно. Высоко подымает вершину могучее дерево, но и оно засыхает и падает мертвым на землю. В синем небе парит белокрылая птица, но и ее настигает гибель в свой час. Таково веление судьбы, — продолжал Бекназар, глядя на людей, сидевших в молчании, с опущенными головами. — В тот день, когда убили Темира, мы находились под Ташкентом. В тот же день предатель выстрелом в спину сразил нашего аскербаши Алымкула. Как убили его, в войске пошла смута, пошли раздоры, каждый род делал, что хотел, войско распалось. Мы не могли оставаться там. Мы беспокоились за свой народ, за его будущее. Похоронили наших убитых и двинулись к родным горам.
Бекназар вздохнул.
— С незапамятных времен спали мы, подложив под себя меч, просыпались от звона меча. Без него не прожить нам и дня. Может, еще пригодится и этот меч, а не пригодится — пусть будет памятью о погибшем батыре. Повесьте этот меч на решетку юрты…
При этих словах Эшим поднялся и, отвязав от своего пояса Темиров меч, взял его в обе руки и поднес Тенирберди, почтительно преклонив перед стариком колени. Все затихли.
Тенирберди смотрел на испачканные засохшей кровью ножны с выражением горькой беспомощности.
— Жеребенок мой… Свет мой ясный…
Сомнения терзали Абиль-бия.
Проклятье! Можно, конечно, неожиданно схватить его… ну, а потом что? Куда его девать? Перед кем поставить на колени? Что государство? Что власть? Караван жизни подошел к неведомому распутью и остановился. Пока этот караван не выберет дорогу, неизвестно, кто кому может приказывать. Если бы он из простых джигитов… но он не из простых, этот Бекназар. Надо сохранять спокойствие, надо выждать, поглядеть, как повернутся дела, черт их дери! Сдвинулся с места камень Бекназарова счастья, но неясно, то ли на гору подымет судьба этот камень, то ли сбросит на дно ущелья… Все так, но не упустить бы время, когда еще можно действовать, не опоздать бы…
Покуда Абиль-бий размышлял да прикидывал, прибыл к нему посыльный из орды.
Сбор созвали на зеленом горном пастбище.
Бии и аксакалы в громоздких тебетеях, едва услыхали известие о спешном сборе, двинулись в путь — кому как не им решать судьбы народные. Они ехали в сопровождении своих джигитов, которые держались поодаль от старейшин. Народу собралось много; узнав, что явился ханский посол, поднялись все, кто мог держать в руке камчу и имел хоть плохонького верхового коня. Рядом с горделивыми и нарядными молодыми джигитами топтались на тощих своих лошаденках худо одетые бедняки. Прибывшие размещались в юртах, которые Абиль-бий приказал установить на ровных прогалинах, поросших травой. Размещались по обычаю, занимая юрты в соответствии со значением своего рода и племени. Неумолчный людской гомон гудел над стоянкой; кучно толпились кони — им не хватало места на ближних склонах.
Но вот съехались все, кого специально звали на сбор. В полдень на вершине холма заревели огромные медные трубы-карнаи[12]. Из юрты Абиль-бия вышло несколько человек. Карнаи ревели все громче, все оглушительнее, они сзывали людей, и горы повторяли их зов многократным, величественным эхом. Абиль-бий шел важно; рядом с ним шагал незнакомый человек, высокий и большелобый, с коротко подстриженной черной бородой — ханский посол. Внимательным, острым взглядом присматривался он к людям, но старался делать это незаметно для них. А люди глядели на него во все глаза, кто с интересом, кто удивленно, глядели и тут же негромко обменивались мнениями.
— Это, значит, посредник хана…
— Видный человек…
Он, стало быть, с самим ханом разговаривал?
— Если бы не разговаривал, не приехал бы сюда передать ханскую волю.
Абиль-бий настороженно прислушивался к этим негромким разговорам. Он сегодня оделся так, как одевался, когда ездил в орду: расшитый узорами красный халат из дорогой ткани, богатая шапка из пушистого белого меха, украшенная султаном, какой носят пятисотники.
— Ассалам алейкум! — прижимая руки к груди, громко и торжественно здоровались аксакалы.
— Алейкум ассалам![13]
Посол и Абиль-бий попеременно отвечали на приветствия, вежливо наклоняя головы. Народ двинулся вслед за аксакалами. Карнаи не умолкали до тех пор, пока посол не ступил на ковер, разостланный на вершине небольшого холма. Абиль-бий, опустившись наземь, воздел руки вверх и громко произнес молитву; множеством нестройных голосов народ, расположившийся у подножья холма, подхватил ее. После этого Абиль-бий снова поднялся и, дождавшись, когда наступит тишина, заговорил громко и внятно:
— О люди, к нам прибыл посол из орды, Он не какой-нибудь чужак. Он сын известного нам Мусулманкула-аталыка Абдурахман. Вы хорошо знаете, что почтенный аталык приходился нам, нашему племени, родственником. Как родственник прибыл к нам и дорогой наш Абдурахман. Орда поручила ему посредничество между нею и нами.
Лицо у Абиль-бия было мягкое, просветленное. Сбор зашумел, заголосил, и Абиль-бий сразу нахмурился, крикнул:
— Отцы народа! Батыры!
Почти сразу стало тихо: все, кто хоть в малой части мог отнести это обращение к себе, смолкли. Слушали теперь с видом важным и горделивым, каждый чувствовал себя ответственным за всех. Абиль-бий медленным взглядом обвел толпу, продолжал:
— Есть у нас заботы, которые стоят на пути к нашему общему благополучию, заботы, отягчающие сердца всех благородных духом… Как сообщил нам посол, отрок Султансеид ушел из этого мира. Судьба не сулила ему быть ханом. Но, почтенные, — здесь голос Абиль-бия зазвенел радостью, — бог открыл путь счастливому сеиду Кудаяру, он вернул ему былую силу, духи предков благословили Кудаяра, он ныне вновь воссел на трон.
Люди слушали в полном молчании. Заговорщики, подославшие предателя-убийцу к Алымкулу, действовали теперь в открытую. Они зарезали хана-отрока Султансеида и, встретив подоспевшего к тому времени с войском из Бухары Кудаяра, возвели его на трон. Дивились люди судьбе Кудаяр-хана — дважды сбрасывала она его с ханского трона и дважды возвращала ему власть, Есть о чем подумать, есть отчего покачать головой…
— Люди! Посол от хана прибыл к нам неделю назад. Мы открыто высказали все, что думали, омыли наши сердца правдивым разговором. Кудаяр-хан просит, чтобы мы признали его. Разве сможем мы отказать хану в этом? Народ без хана все равно что юрта без хозяина.
В эту минуту Абиль-бий увидел Бекназара; не сходя с коня, остановился Бекназар поодаль и внимательно слушал, опершись на согнутую пополам камчу. Он был не один. Человек десять джигитов окружали его. Десять джигитов на взмыленных конях, — видно, крепко погоняли коней хозяева, спеша на сбор. Десять джигитов, которые стояли теперь тихо-тихо и настороженно поглядывали на собравшихся по вызову Абиль-бия людей. Абиль-бий не позвал на сбор Бекназара, хотел наказать его тем, что намеренно отстраняет от участия в таком важном деле. И теперь не нахмурился и не испугался Абиль-бий. «Постой-ка там, в сторонке», — подумал он только и продолжал важную, неторопливую речь.
— О, умудренные разумом, соберитесь с мыслями, подумайте о том, какие тревожные наступили времена. Владыка взошел на золотой свой трон, и сердце его радуется, но не может он и не огорчаться, думая о своем народе. Разве не слышали вы о том, что Чырнай-паша занял Ташкент?
В страхе зашумел народ, раздались тревожные голоса.
— О создатель, что теперь сделают с нами?
— Перебьют нас всех…
— Не приведи, создатель, увидеть черный день!
Абиль-бий внимательно наблюдал за тем, как откликнется народ на его слова, но не терял и нить своей речи.
— Еще недавно датхи[14] кочевников, собрав равнинные и горные племена, напали на орду, сняли корону с головы Кудаяр-хана. Что скрывать, были там и наши джигиты, это известно и богу, и Кудаяр-хану. Теперь поглядите, ради единства народа хан простил им их вину и просит нас простить ему, если он сам в чем грешен был перед нами. Он прислал к нам уважаемого человека, оказал нам честь. Будь гордым перед гордецом, — ведь он не сын святого, а тому, кто тебе кланяется, поклонись и ты, — ведь он не твой клейменый раб! Я хочу сказать вам, что орда — наша, значит, наш долг — повиноваться ей, выполнять ее волю.
— Святые слова! — подался вперед Домбу. — Надо успокоить хана, написать ему ответ на чистой, как совесть, бумаге и попросить посла передать письмо.
Кудаяр-хан спешил укрепить свой трон; особенно беспокоился он о том, чтобы привлечь на свою сторону кочевников. Он рассылал повсюду своих послов, чтобы восстановить старые родовые связи. Это было прежде всего необходимо орде, но не только об этом думали, не только на это рассчитывали многие прозорливые и предусмотрительные умы. Не стал бы и Абиль-бий только для того созывать большой сбор, чтобы выразить преданность и повиновение хану.
— Пансат-уке! И вы, почтенные… можно мне спросить?
Все обернулись в ту сторону, откуда донесся этот неуверенный голос. Заговорил, оказалось, старик Тенирберди. Опираясь на палку, стоял он в гуще людей и, сощурив глаза, пристально глядел на власть имущих. О чем собирался говорить здесь немощный старик? Что ему здесь надо, сидел бы дома да оплакивал, как положено, погибшего сына. Никто, однако, не сказал ни слова"
Тенирберди откашлялся и начал, запинаясь:
— Услышал, что прибыл посол… я тоже… решил поехать сюда…
— Ничего не слышно, милый человек, подойдите поближе или говорите погромче! — предложил Абиль-бий.
— Как? — не понял было старик, но, когда ему растолковали, чего хочет от него Абиль-бий, начал медленно пробираться вперед. — Я был в долине… поле там у меня, просо я посеял. Так я пошел поглядеть, нельзя ли хоть один сноп спелого срезать… Жить надо… заботиться о хлебе насущном. Никто не может покинуть мир по своей воле, уйти вслед за умершим…
— Спятил ты, старик! — перебил его потемневший от гнева Домбу. — Не о твоем просе здесь речь, глумная голова!
Тенирберди только глянул покрасневшими, мутными от слез глазами в лицо Домбу и, побледнев от обиды, выпрямился и заговорил уже твердо и решительно:
— Слово мое короткое. Почтенные, разве мы не видали Кудаяр-хана, разве мы его не знаем? Он родился и вырос среди кочевников. На радость себе или на горе, бог весть, только он два раза уже был ханом, а теперь аллах в третий раз возвел его на трон. Что ж, мы только можем пожелать ему счастья, больше нам ничего не остается. Кудаяр так Кудаяр, ладно, да только скажите, что доброго сделал он для народа?
— Придержи язык! — выкрикнул, вскакивая с места, Домбу.
Народ заволновался, зашумел, как шумит густою листвой большое дерево, когда налетит порыв ветра.
— Ой, Домбу! — погрозил пальцем Тенирберди. — Если я, как ты говоришь, спятил, то на старости это простительно. А ты, Домбу, спятил, не дожив до старости. Здесь сходка, здесь представитель орды. Разве нужно в таких случаях удерживать язык, разве мы собрались, чтобы молчать?
Домбу сник.
— Абиль, твой отец и наш дорогой старший брат, Караш-бий, царствие ему небесное, был хороший человек, да и ты вроде неплох, отца не посрамишь. Скажи нам, уважаемый, что пообещал своим подданным, своему народу этот Кудаяр?
Вопрос попал в цель. Только теперь спохватились те, кто слушал велеречивого Абиль-бия, не смея рта раскрыть, не то что возразить ему. Только теперь осознали люди, что дело идет об их же будущем. В самом деле, чего ждать им. от хана, что он обещает народу? Вопрос умудренного жизнью старика изменил общее настроение.
— Правильный вопрос! Пускай посол ответит!
— Может, он сулит нам тот самый рай, который показал кипчакам.
— Пускай посол ответит прямо!
Абдурахман поднялся. Все притихли, приготовились слушать. Посол держался сейчас просто, скромно, как в тот день, когда прибыл к Абиль-бию. Сохраняя полное спокойствие, стоял он на холме и сверху вниз смотрел на собравшихся, смотрел проницательным и острым взглядом.
— Дорогие родственники, — громко начал он, — единоплеменники мои, бий откровенно сказал о том, что между ханом и кочевниками были ссоры, были взаимные обиды. Если бы не так, не пришлось бы нам спешить сюда, дорогие родичи. Но все эти ссоры и обиды дело прошлое. Это заживающая рана, не надо снова бередить ее. Не на пользу это пойдет нашему единству. Более того, если есть какие не совсем зажившие раны, надо думать лишь о том, чтобы поскорее залечить их. Верно или нет? По-моему, верно, дорогие мои! — говорил он приятным голосом, ласково блестя глазами и слегка склонив голову к плечу. — Подумайте хорошенько, о вы, мудрые старики, подумайте и вы, горячие джигиты. Не только в государстве, в каждой семье бывают нелады. Глава семьи должен вовремя решить все споры, наставить на путь истинный тех, кто заблуждается. Разумный человек всегда послушается доброго совета. Семью надо беречь от ссор и раздоров. Но если глава семьи вместо того, чтобы рассудить по справедливости, начнет не по достоинству хвалить одного и унижать другого — добра не жди. Где нет согласия, там нет и благоденствия.
— Вот-вот! — подхватил Абиль-бий. — Уместно сказано, уместно!
Поделиться книгой: