Помоги проекту - поделись книгой:
«Экипажи и телеги наполняют своим грохотом каждую улицу, будто весь мир встал на колеса. На каждом углу толпятся мужчины, женщины и дети… Здесь бьют молоты и гремят бочки, звенят горшки и громыхают кувшины для воды»[161]. Это Лондон 1606 г., его шум описывает британский драматург Томас Деккер (ок. 1572–1632). Три года тому назад умерла королева Елизавета I, новым королем Англии стал Яков I, сын Марии Стюарт, казненной по приказу Елизаветы. Однако интриги сильных мира сего не тревожат лондонцев, они продолжают жить своей шумной жизнью. Берега Темзы кишат людьми, все в движении. Благодаря экспансии в Северную Америку и Карибский бассейн в гавани Лондона приходят корабли со всего света – начинается эпоха подъема. В 1600 г. столица Англии по численности населения еще уступала Парижу, Пекину и Константинополю – там проживали 350 000 человек. Однако к 1700 г. численность населения удвоилась. Ускоряющийся рост мегаполиса невозможно было остановить. В 1871 г. число жителей Лондона достигло 3,9 млн, и он наконец превратился в самый крупный город мира.
Огромную столицу нужно было снабжать продовольствием, что создавало новые источники шума. Крестьяне и скотопромышленники гнали быков, лошадей, овец, коз и свиней на север Лондона, в Смитфилд, лежавший тогда за пределами городских стен. Шум и голоса животных звучали здесь почти беспрерывно. В Средневековье Смитфилд был местом для проведения казней, теперь он превратился в крупнейший на свете скотопригонный рынок, целый шумный микрокосм под боком у оглушительно громкого города. Чарльз Диккенс обессмертил это беспокойное место в своем романе «Приключения Оливера Твиста» (1837–1839): «Свист погонщиков, лай собак, мычанье быков, блеянье овец, хрюканье и визг свиней, крики разносчиков, вопли, проклятья и ругательства со всех сторон; звон колокольчиков, гул голосов, вырывающийся из каждого трактира, толкотня, давка, драки, гиканье и вопли, визг, отвратительный вой, то и дело доносящийся со всех концов рынка, и немытые, небритые, жалкие и грязные люди, мечущиеся туда и сюда, – все это производило ошеломляющее, одуряющее впечатление»[73][162].
Немецкий ученый Георг Кристоф Лихтенберг (1742–1799) дважды посетил Лондон и имел возможность глубоко погрузиться в шум метрополии, который мог показаться особенно громким по сравнению с тихим университетским городком Гёттингеном, где Лихтенберг занимал должность ординарного профессора экспериментальной физики. В письме от 10 января 1775 г. он рассказывает своему другу писателю Генриху Кристиану Бойе (1744–1806) о лобовом столкновении с лондонской суматохой, произошедшем за две недели до того, около восьми часов вечера: «Тысячами огней освещены бесконечные ряды магазинов, в которых продают серебро, гравюры, книги, часы, предметы из стекла и олова, картины, дамскую галантерею; тут же конторы по продаже лотерейных билетов… Непривычному глазу все это кажется чудом; тем бо́льшая осторожность требуется, чтобы осмотреть все надлежащим образом; ведь стоит вам остановиться, как – бумс! – вас сбивает с ног посыльный, крича “By your leave!”[74], в то время как вы уже лежите на земле. Посередине улицы катятся фаэтоны, экипажи, двуколки – одна за другой, одна за другой. Сквозь весь этот грохот, топот тысяч ног, жужжание тысяч голосов слышен бой церковных колоколов, звон почтовых колокольчиков, органы, скрипки, лютни и тамбурины английских савойцев, а также заунывные голоса продавцов горячих и холодных кушаний на углу улицы… Таковы Чипсайд и Флит-стрит декабрьским вечером»[163].
От похожих проблем страдали все большие города, включая Париж и Константинополь. В 2017 г. музыковед из Франции Милен Пардоан опубликовала потрясающе интересную работу, в которой ей удалось оживить давно стихнувшие звуки Парижа. В рамках проекта «Брете» (Project Bretez) она реконструировала акустический ландшафт Парижа XVIII в.[164]. Цоканье лошадиных копыт, кудахтанье кур, гул голосов, удары кузнечных молотов, жужжание мух на рыбном рынке и плеск вод Сены – все это составляет акустический облик города, уже ощутимо громкого, несмотря на отсутствие машин. Эта огромная работа по археологической реконструкции звукового ландшафта позволяет каждому из нас прямо сейчас услышать шум и голоса старого Парижа.
Наряду с рыночным гомоном и дорожным шумом немалую роль в создании акустического ада в большом городе играли сами его жители. Беспардонные соседи, выбивание ковров, нелегальные пивнушки, нетрезвые рабочие, склоки проституток, уличная музыка, лай собак, крик младенцев, стоны больных, драки – все это было частью акустического облика эпохи. Все происходило прямо на улице, совершенно открыто. Укрыться от шума в тихом жилище было невозможно, жалобы на шумовое загрязнение не помогали – ситуация безнадежная.
В противоположность Лондону и Парижу немецкие города между 1500 и 1800 гг. были маленькими и тихими. Конечно, и здесь повседневная жизнь стала значительно более шумной – грохотали экипажи, щелкали кнутами возницы, громкие звуки доносились из кузниц и ремесленных мастерских. Однако это все было еще вполне терпимо, ограничено во времени и пространстве и простительно, поскольку люди шумели, зарабатывая себе на хлеб. Гораздо большую чувствительность немцы выказывали, когда под угрозой оказывался их ночной покой. В процессе формирования нового общества после Тридцатилетней войны наибольшей помехой неожиданно оказались люди, которые должны были этот покой охранять. Ночные стражники зачастую бывали неотесанными мужланами и создавали много шума, даже когда отправляли свою службу по всем правилам. «Журнал охраны порядка и камералистики» (Polizey– und Cameral-Magazin), изданный во Франкфурте-на-Майне в 1773 г., содержит запись касательно задач и обязанностей ночной стражи, которая в Европе XVII и XVIII вв. переживала эпоху расцвета. Журнал также отмечает, что не все стражники образцово выполняют свою работу. «Так, некоторые не желают мириться с их пением и криками, а также с объявлением часов посредством сигнала рожка или трещотки, и бранятся, поскольку это будит их по ночам и мешает отдыху». Отдельные стражники не пользовались любовью сограждан, потому что их «пожелания доброй ночи схожи с ослиным ревом»[165]. Начальник берлинской полиции Иоганн Альбрехт Филиппи (1721–1791) адресовал ночной страже Пруссии саркастические слова: «По-моему, выглядит это так, будто бы я велел моему слуге: “Разбудите меня в семь часов утра”; а он в три часа ночи кричит мне в ухо: “Сударь, сейчас только три, вы можете поспать еще четыре часа!”»[166]
https://youtu.be/0UOGXWYL8ug?si=DqvUrzZvP2WavqJ4
15. Городской шум
XVIII в. На улицах Парижа (реконструкция)
Если в Средневековье многие нарушения спокойствия устранялись по распоряжению свыше, то в раннее Новое время ситуация кардинально изменилась. Споры и ссоры, вражда и распри оставались частью повседневности, но теперь они все чаще фиксируются в документах. Начало производства бумаги в Европе и изобретение книгопечатания, а также все более широкое распространение текстов позволило людям составлять записки о своих конфликтах – не в последнюю очередь с тем, чтобы более профессионально организовать судебный процесс и иметь под рукой все необходимые доказательства. Таким образом, в начале раннего Нового времени именно частные лица чаще всего обращались к государственным или третейским судьям с жалобами на чрезмерный шум – задолго до того, как менее решительные правительства начали издавать соответствующие законы и постановления. В первую очередь выступали против дебоширов представители тех профессий, которые зарабатывали деньги на спокойствии клиентов и боялись лишиться разрешения на свою деятельность, в том числе на продажу спиртного. Так, в документах судебного округа Гросальслебен (Саксония-Анхальт) за 1780 г. есть жалоба Петера Якоба, владельца трактира «Черный медведь» в Аликендорфе, на «двух мушкетеров достославного полка фон Калькштайна» из-за их пьяного буйства[167].
Жизнь в спокойной обстановке постепенно становилась все более желанной – по меньшей мере для привилегированных лиц. Поэтому в договорах появляются первые условия, ограничивающие шум. Так, согласно договору о найме, заключенному в городе Нойсе 16 апреля 1513 г., бургомистр, шеффены и городской совет сдают семейной паре дом, «расположенный под ратушей на Кремерштрассе», за 10 гульденов в год. Один из пунктов этого документа содержит оговорку, с помощью которой магистраты, очевидно, хотели сберечь свой покой, ведь они часто жили вблизи ратуши. Они обязывают арендаторов не сдавать дом «кузнецам, оружейникам и подобным (лицам)»[168].
На рубеже Средневековья и раннего Нового времени, между 1470 и 1530 гг., старый имперский город Нюрнберг переживал период расцвета. В середине XV в. закончились долгие работы по возведению новых городских стен, и город стал больше. Там жили Петер Хенляйн (ок. 1485–1542), изобретатель карманных часов; купец Мартин Бехайм (1459–1507), создатель первого глобуса; знаменитый Альбрехт Дюрер. Эти и многие другие имена уже тогда прославили «нюрнбергское остроумие», как называли изобретательность, отличавшую франконцев[75]. Сказочное богатство нюрнбергских патрициев могло сравниться с состоянием легендарных Фуггеров. Предположительно, доходы одного этого города были больше, чем у целого королевства Богемия[169].
Однако процветание требовало жертв. На рубеже Нового времени Нюрнберг был сравнительно шумным городом. Главной основой его благосостояния была металлообработка: кузнецы, мастера холодной ковки и оружейники работали не покладая рук, изготавливая проволоку, листовой металл, иглы, столовые приборы, посуду, оружие и доспехи. Воды реки Пегниц и ее притоков вращали мельничные колеса, которые, в свою очередь, приводили в движение молоты и пилы; таким образом, рабочий день в многочисленных мастерских и в первых мануфактурах мог продолжаться до глубокой ночи. Наряду с мельницами-лесопилками мельницы-кузни были самыми шумными предприятиями в городе.
Так что совершенно неудивительно, что именно богатые нюрнбергские купцы, управлявшие городом, инициировали принятие первых законов о тишине. Купеческие семейства проживали в пределах городских стен, поэтому их непосредственно касался шум собственных предприятий. Тем чувствительнее должны были реагировать городские власти на любое дополнительное усиление городского шума, в особенности по воскресеньям и праздникам. Итак, первый в Германии официальный закон о тишине происходит из Нюрнберга. В 1602 г. городской сенат запретил «пускать фейерверки и летучие трубки, под угрозой штрафа в пятьдесят гульденов»[170].
https://youtu.be/Oq730CLiqyI?si=MpQznr2zkQrciem-
16. Грохот фабрик
XVIII в. Историческая лесопилка (Шварцвальд)
По-видимому, все усилия по борьбе с шумом имели лишь частичный успех. Городской совет регулярно обновлял свои постановления, распространяя их в виде листовок. В 1619, 1646 и 1674 гг. последовали дальнейшие ограничения. В 1685 г. сенат был вынужден выступить против уличных торговцев, которые выходили на улицы Нюрнберга в посвященные Господу воскресные дни и устраивали «ссоры, склоки и прочий крик», нарушая покой горожан. Повсюду «возмутительное богохульство, площадная брань, легкомысленная божба», и все это переходит пределы допустимого. 26 марта 1685 г. городской совет повелевает нюрнбержцам «впредь по воскресным и праздничным дням вовсе воздерживаться от продажи и покупки плодов и приготовленных из них блюд на рыночной площади и в домах; также от забоя скота и изготовления колбас, от стирки, развешивания белья и всего прочего, что можно счесть ручной работой; не в меньшей мере – от сопровождающейся громкими криками торговли вразнос хлебом, мясом и молоком во время проповеди; пивоварам на своих телегах и всем прочим упряжкам (воздерживаться) от быстрой езды мимо церковных дверей во время ранней мессы, проповеди, обучения детей и вечерней мессы»[171]. Хотя патриции угрожали согражданам «подлинными и чувствительными телесными наказаниями», установить в городе тишину, очевидно, не удалось. В 1744, 1752, 1762 и 1768 гг. были изданы следующие декреты, имевшие столь же незначительный успех.
Так что законы о тишине были тогда исключением из правил, а до появления действенных законодательных мер было еще далеко.
Доставка новостей: почему мясники трубили в почтовый рожок
Шум, который создают современные СМИ, вырос из грохота самой разрушительной природной катастрофы в истории Европы – лиссабонского землетрясения 1 ноября 1755 г., унесшего до 100 000 человеческих жизней. Почти целый город рухнул как карточный домик; гигантская волна цунами уносила людей в море; уцелевшие дома уничтожил пожар. Подземные толчки ощущались не только в Лиссабоне, но и во всей Европе, до самой Финляндии. Волны цунами, достигавшие в высоту 6–15 м, обрушились на Алгарви (Южная Португалия) и североафриканское побережье. Его волны докатились даже до Барбадоса и Мартиники, лежащих по другую сторону Атлантического океана. Джакомо Казанова (1725–1798) рассказывал в своих мемуарах, как сотрясалась свинцовая крыша тюрьмы в венецианском Дворце дожей[76].
Весть о катастрофе отправилась в разные уголки земного шара: по морю, по суше, по торговым путям и с конными курьерами. Три недели спустя она достигла Парижа и Лондона, на несколько дней позже – германских земель. Некий купец сообщил одной из венских газет: «Среди общего шума, порожденного столь великим несчастьем, слышен был отчаянный крик и жалобы множества страдальцев, вопивших к небесам и призывавшим милость Господа, Чье страшное наказание их постигло»[172]. Гамбургская газета сообщала, что Лиссабон представляет собой «не что иное, как огромное нагромождение камней, под которым погребены заживо более 100 000 человек»[173]. Все крупные периодические издания Европы еще долго рассказывали о катастрофе. Дело было даже не в жадности до сенсаций. Такие торговые города, как Гамбург, Любек, Лондон и Амстердам, имели многочисленные конторы в Лиссабоне и следили за конъюнктурой.
Напечатанные на скорую руку книги, но в первую очередь листовки демонстрировали картины разрушения и давали представление о звучании катастрофы. Лейпцигская листовка под названием «Подробное и достоверное известие об ужасном землетрясении в Лиссабоне» сообщала, как цунами подняло на огромную высоту воду в реке Тежу и затем обрушилось на город. В центре Лиссабона «двери трещали и срывались с петель, рушились стены и эркеры. Говоря кратко, казалось, будто настали последние времена, так что вскоре не останется камня на камне. Те, кто еще спал, были пробуждены ужаснейшим образом – сильным трясением их домов и обрушением жилищ их соседей; они пытались спастись бегством, однако большинство этих несчастных были погребены под руинами своих домов»[174]. Цунами выбросило на берег стоявшие в гавани корабли, выжившие спасались «наполовину обнаженные, наполовину прикрытые одеждой» на возвышенности над Лиссабоном. «Среди них видели и французского посла с супругой, в одном нижнем платье. Другие знатные дамы были совсем не прибраны». На спасение людей, оставшихся под завалами зданий, особенно не надеялись. «Некоторые храбрые люди отважились спуститься к руинам несчастного города, где они повсюду слышали глухие жалобные голоса мужчин, женщин и детей»[175].
Эта катастрофа имела всемирно-историческое значение для культуры, философии и мировоззрения эпохи. Просветители размышляли о том, почему это громкое потрясение постигло именно ультракатолическую Португалию и именно в День Всех Святых, 1 ноября. Как попустил Господь случиться такому несчастью, которое разрушило до основания множество церквей, но пощадило Альфаму – квартал кабаков, проституток и маргиналов? Эту тему обсуждали Кант, Вольтер и Лессинг. О землетрясении писал Гёте. Георг Филипп Телеман сочинил в память об этом событии ораторию «Громовая ода» (Die Donnerode), первое исполнение которой состоялось в 1756 г. А Генрих фон Клейст (1777–1811) 50 лет спустя посвятил шуму подобной катастрофы свою новеллу «Землетрясение в Чили»: «Вот обрушился поблизости дом… огненные языки… (вырывались) из крыш соседних домов… Здесь лежала груда тел убитых, тут раздавались из-под развалин стоны, там люди испускали крики с объятых пламенем крыш»[77]. В кафе и трактирах, в городах и в деревнях месяцами говорили только об этом. Катастрофа глубоко поразила Европу и пошатнула основы старого порядка. В газете Berlinischer Nachrichten от 23 декабря 1755 г. это было сформулировано так: «Кажется, что в природе царит полный хаос, ведь нигде и не услышишь иных разговоров, кроме как про ужасное землетрясение, жестокие штормовые ветра, сильные громы, молнии и град, лесные пожары, стремительные наводнения и другие проявления Божьего гнева»[176].
Раньше информация распространялась без газет и без листовок – только значительно медленнее и нерегулярно. В XVI–XVII вв. люди собирались, чтобы послушать последние новости, привезенные заезжими путешественниками или торговцами, и это было настоящее событие. Первыми «почтальонами», возвещающими свой приход, были переезжающие с места на место мясники. Уже в Средневековье они дули в рожок, подавая сигнал, что готовы забрать с собой письма. Гуртовщики, разъезжавшие повсюду с целью покупки скота, заодно развозили посылки и прочую корреспонденцию. Звук рожка издалека сообщал об их приближении к станции смены лошадей и позволял быстрее получить новую лошадь для дальнейшего движения. До 1500 г. «почта мясников» была широко распространенным явлением.
Их традиции переняла почтовая служба, появившаяся в Германии в XVI в. Пронзительный сигнал медного или латунного рожка, сообщавшего об отъезде или прибытии конного курьера или, чуть позже, почтовой кареты, столетиями был неотъемлемой частью акустического ландшафта Европы. С тех пор как организацию почтовой службы взял в свои руки итальянский род Таксис, ее сеть раскинулась на территории от Норвегии до Испании. «Тра-та-та, поет рожок» (Trari Trara, die Post ist da), поется в известной детской песенке. Хотя она появилась лишь в XIX в., люди и раньше узнавали о прибытии почтальона на слух. Звонкий голос рожка возвещал прибытие новостей: хороших или плохих, радостных и печальных. Рожок был их глашатаем. И поныне он остается символом почтовой службы.
У почтальонов, которые начиная с XVII в. правили почтовой упряжкой, были и другие причины постоянно иметь при себе рожок. С его помощью они могли предупредить о своем приближении других участников дорожного движения, потребовать освободить дорогу и заранее просигнализировать многочисленным таможенникам еще раздробленной Европы о необходимости открыть шлагбаум. От уплаты таможенных пошлин они были освобождены. Стоило почтальону протрубить в рожок – и перед ним открывались городские ворота, а на станциях-реле начинали готовить свежих лошадей для его упряжки. Как и во многих других случаях из истории шума, речь идет о символе власти, законности и авторитета, который вручался должностному лицу свыше, управлением имперской почтовой службы. Его неправомерное использование было наказуемо, как сейчас – установка на автомобиль спецсигнала. Наказанию подлежал любой рядовой путешественник, торговец или частный гонец, уличенный в использовании почтового рожка. В Пруссии ему пришлось бы заплатить штраф 12 талеров, а за особенно громкий сигнал виновного ожидало телесное наказание.
https://youtu.be/0twzFyFEQrM?si=xSG-JEvWl6sjlbHV
17. Сигналы оповещения
Фанфара на почтовом рожке. Оригинал XVIII в.
В дальнейшем новости распространялись преимущественно в печатных изданиях, например в газетах. С тихим шелестом, практически бесшумно они разлетались во все уголки Европы, а затем и Америки, разнося по миру представление о звуках начинающегося Нового времени. Именно тогда увидели свет первые листовки и напечатанные гравюры, возникли «новые газеты» (
Первая ежедневная газета появилась в 1650 г. в Лейпциге. В июле этого года печатник Тимофей Рицш (1614–1678) начал издавать свои Einkommende Zeitungen. Этот листок выходил шесть дней в неделю, почти как современные газеты. По сравнению с временами Иоганна Гутенберга, когда еще использовался метод ручного набора, печатные станки Ренессанса и раннего Нового времени работали эффективнее и могли произвести много копий. Один-единственный пресс мог напечатать до 3600 страниц в день – и дал название целой отрасли СМИ. Почти в каждом крупном европейском городе существовало множество периодических изданий. В 1703 г. в Австрии появился первый номер Wienerische Diarium, предшественника Wiener Zeitung. Последняя издается до сих пор и является старейшей из всех ныне существующих ежедневных газет.
Тот, кто умел читать и писать, теперь наслаждался новыми возможностями. На страницах многочисленных газет ему открывались сообщения о ходе военных действий и местных происшествиях, открытиях и изобретениях; он мог прочесть стихи и рассказы о путешествиях, а также самые невероятные курьезы. В начале 1780-х гг. Трансильванию наводнила саранча. Тучи вредных насекомых несколько дней летали по стране, пожирая урожай на полях. Устрашающий гул и жужжание издалека предупреждали людей об их приближении. В 1782 г. Ungrische Magazin oder Beyträge zur ungrischen Geschichte, Geographie, Naturwissenschaft und der dahin einschlagenden Litteratur («Венгерский журнал, или Сообщения касательно венгерской истории, географии, естественных наук и соответствующей литературы») писал, что в страхе перед «перелетной саранчой… множество крестьян собрались в одном месте» и «попытались отогнать саранчу криками, шумом и игрой на разных инструментах» – увы, безуспешно[178].
Первые газеты публиковали все без разбору, поэтому на их страницы попадала непроверенная информация, слухи и политически ангажированные материалы. Сообщения о «добрых дикарях», которые являются не кем иным, как животными в человеческом теле, смешивались с наполовину правдивыми новостями из области политики и естественных наук. «Вопреки всеобщему мнению звук грома порождается не электрическим взрывом, а отзвук его – не эхо сего взрыва, – писали Göttingischen Anzeigen еще в июне 1792 г., – но гром есть последствие внезапного возникновения большого облака»[179]. Издатели совершенно открыто вставали на ту или иную сторону в каком-либо конфликте, как было, например, во время американской Войны за независимость (1775–1783). Большинство из них поддерживали Англию, поскольку почти все германские земли имели с ней тесные торговые связи. «Пренеприятнейшее известие, что королевский фрегат “Фокс”… захвачен американцами», – писала Münchener Zeitung 5 августа 1777 г. Новые медиа следили и за событиями в экзотических странах. Так, 29 мая 1700 г. мюнхенский Mercurii Relation, oder Wöchentliche Reichs Ordinari Zeitungen сообщил об успешном восстании коренного населения Кении против португальских колонизаторов, которые уже более сотни лет владели этой территорией и использовали ее как опорный пункт на пути в Индию. «С восточного берега Африки пришли донесения, которые сообщают, что мавры овладели Момбасой после осады, продолжавшейся более года».
Разные части света становились все ближе друг к другу.
XIX век. Шум выходит из-под контроля
Удивительный век
Лишь 1 января 1901 г. газеты подвели итоги ушедшего века. Почти все немецкие издания сошлись на том, что новое столетие начинается именно сейчас, и все отдавали должное XIX столетию. «Редко случается так, что гений эпохи сосредоточивает в столь кратком временном промежутке столь много головокружительных сенсаций», – отмечает Berliner Morgenpost, и мнения других газет не слишком отличаются от этого[180]. И в самом деле, они прощались, пожалуй, с самым удивительным веком во всей истории человечества. Никогда прежде мир не менялся так быстро.
Почти в мгновение ока мир оказался опутан сетью железных дорог, связавших между собой города, страны и в конце концов континенты. По асфальтированным улицам поехали первые экипажи без лошадей, запыхтели паровые омнибусы, а в конце века не редкостью был и автомобиль. Уже в 1899 г. скорость моторного транспорта превысила 100 км/ч. Раньше люди зачастую жили там же, где работали, но теперь дом и работа все чаще располагались в разных местах – возник феномен часа пик. Дорожное движение в больших городах впервые оказалось на грани коллапса, а шум достиг таких масштабов, что стал реально угрожать здоровью. Жизнь множества людей в корне изменилась. Миллионы переезжали из деревни в растущие города, чтобы найти работу на фабриках и жилье – в рабочих казармах. Эти бараки сформировали облик нового города. Нищета становилась все более заметной, в том числе на слух.
Современная городская планировка также меняла акустический облик города XIX в. – в сторону усиления звука. Улицы стали шире, дома – больше, город – гигантским. Имя Жоржа-Эжена Османа (1809–1891) связано с данными процессами в наибольшей степени. Этот французский барон, сын священника, составил план перестройки Парижа и создал тот образ города, который мы знаем сейчас. Осман уничтожил узкие, извилистые улицы, средневековую нерегулярность планировки – все, что могло улавливать и поглощать звук. Теперь в облике города стали доминировать ровные гладкие фасады и широкие бульвары – идеальные резонансные площади, усиливающие уличный шум. Эти акустические особенности способствовали также сохранению анонимности источника звука: все сложнее было понять, откуда и от кого он исходит.
Чем больше людей проживали вместе на небольшой площади, тем сильнее была шумовая нагрузка, которую они создавали друг другу. Слишком тесное соседство имело свои последствия – число жалоб на шум росло. Деревянные полы, тонкие стены, окна с одним стеклом и плохо закрывающиеся двери практически не препятствовали распространению звуков. Эффективного способа защиты от шума просто не было. Во второй половине XIX в. численность населения городов невероятно возросла, вследствие чего начался настоящий строительный бум. Строили не только казармы для пролетариата, но и простые дешевые жилые дома для мелкой буржуазии, и великолепные особняки для зажиточных граждан – причем все в равной степени страдали от шума, проникающего в их жилища. Слышно было почти все: как выбивают коврики и перины, колотят вальками для стирки, играют на пианино, спорят, топают и хлопают дверьми, как играют дети и лают собаки. В такой ситуации оказывалось все больше людей. Если в 1871 г. две трети населения Германии жили еще в деревнях или в маленьких городах, то дальше ситуация начала быстро меняться. К 1910 г. уже более половины немцев жили в крупных городах, и это число все возрастало.
Сохранившиеся дома эпохи грюндерства красноречиво свидетельствуют о том, как плохо они защищали своих жильцов от шума. Несмотря на их солидный облик, строились они на скорую руку, в режиме экономии, так что стены их оказывались тонкими и непрочными. Если вы начнете сверлить стену в доме старой постройки, будьте готовы, что из дыры посыплется песок. Дешевым изоляционным материалом служили тогда газеты. Широко распространена была так называемая «стена Рабица». Ее проект набросал берлинский каменщик Карл Рабиц (1823–1891); она представляла собой простую проволочную сетку, покрытую штукатуркой. Быстро и дешево – идеально для строительного бума эпохи грюндерства, очень похоже на гипсокартон с современного строительного рынка. Дома росли как грибы после дождя, но совершенно не защищали от шума. В Англии, Германии и Франции старались найти другие средства уменьшения шумового загрязнения во внутренних помещениях дома. Роскошные интерьеры квартир Викторианской и вильгельмовской эпох – толстые ковры, драпировки, тяжелые бархатные портьеры – имели не только эстетическое значение. Они поглощали звуки, помогая хоть как-то защититься от уличного шума в своих четырех стенах.
Дома строились из сильно обожженного кирпича, прекрасно проводящего звук снаружи внутрь жилища. По газовым и водопроводным трубам в квартиры поступали не только газ и вода, но и звуки с других этажей: шум первых унитазов, плеск воды в душе, дребезжание электрических дверных звонков и первых телефонных аппаратов. В начале XX в. эти бытовые новинки можно было услышать во многих домах. В первую очередь они появились в особняках зажиточных горожан, но постепенно проникли и в многоквартирные дома[181]. Тепло– и звукоизоляция находились еще в зачаточном состоянии, предпринимаемые жильцами и инженерами попытки исправить ситуацию заканчивались неудачами – все, кроме одной. Окна с двойным остеклением, тогда еще двустворчатые, постепенно становились частью стандарта жилого помещения – по меньшей мере для зажиточных горожан.
Невероятный, дикий, стихийный грохот стоял в первых на свете индустриальных зонах, где выплавлялись миллионы тонн пылающего алым металла – железа и стали. Никогда прежде человеку не приходилось работать в таком дыму, пыли, жаре и шуме. Впервые в истории численность населения Земли превысила миллиард человек. Плотность населения в городах выросла чрезвычайно, так что скученно живущие люди все сильнее действовали друг другу на нервы. Электричество превратило ночь в день, телеграф соединил континенты, огромные корабли перевозили многие тысячи пассажиров через Атлантику.
От каждого нового изобретения этой эпохи захватывало дух. Между 1830 и 1900 гг. в жизнь людей вошло невероятное число поразительных инноваций: аппарат Морзе, автомобиль, отбойный молоток, граммофон, электрический ток, телефон, пылесос, паровой автомобиль, трамвай, велосипед, клаксон, пишущая машинка, динамит. Столько нового и незнакомого, что становилось страшно. Люди боялись отстать от времени. Появились новые болезни, а медицина исследовала влияние грязи и шума на здоровье людей. Возникла психология. Нервозность вошла в моду – и стала мучением, главной болезнью XIX в. «Быстрее, больше, громче» – вот новое мерило успеха и прогресса.
Повседневная жизнь стала менее спокойной, но более шумной и опасной. Никогда прежде столько людей не погибало в результате несчастных случаев – в дорожно-транспортных происшествиях с участием экипажей и автомобилей, от взрывов паровых котлов, в шахтах и в железнодорожных катастрофах. Благодаря достижениям военной промышленности разрушительная сила войны достигла невероятных масштабов, предвещая только худшее. Был изобретен пулемет, а мощные пушки Круппа несли смерть и разрушение на огромные расстояния, поражая ряды противника на дистанции в несколько километров. В 1883 г. мир потряс самый громкий из когда-либо происходивших взрывов.
В 1800 г. людей будило главным образом пение петухов, а в 1900 г. – фабричные сирены. За сотню лет жизнь изменилась до неузнаваемости.
«Постоянный шум и гул»: путь к индустриальной цивилизации
Художник Адольф фон Менцель (1815–1905) был не просто летописцем Нового времени. Он запечатлел – скорее всего, сам о том не подозревая – произошедшие в XIX в. революционные изменения в истории шума. Менцель родился через 30 лет после смерти прусского короля Фридриха II и дожил до нового рубежа эпох. В течение 90 лет его жизни по Европе неудержимо распространялся все возрастающий шум. В 1852 г. художник пишет «Концерт для флейты Фридриха Великого в Сан-Суси»[182]. Сам он не мог услышать нежную мелодию этого камерного концерта в исполнении самого короля, но для него это было еще совсем недавнее прошлое. Написанное им полотно по-своему волшебно – это символ мира, еще не знавшего фабрик, моторов и железных дорог.
В 1872 г. фон Менцель начинает работу над новой картиной, которая как нельзя более наглядно демонстрирует переход к новой акустической реальности. «Железопрокатный завод» (или «Современные циклопы») – одно из важнейших его полотен. Оно позволяет вообразить себе, каким тяжелым, изнуряющим был труд, каким жарким – пламя, как далеко зашел технический прогресс и какими громкими были звуки. Железными щипцами рабочие подталкивают раскаленный металл внутрь машины, прокатывающей его с помощью паровых молотов. Их товарищи, стоящие возле вальцов, утирают пот; жара и шум их совершенно измучили. Некий юноша смотрит вокруг себя расширенными от ужаса глазами – возможно, он впервые на этой ужасно шумной фабрике. Спрятавшись за большим листом металла, который едва ли защищает их от жара и уж точно не защищает от оглушительного грохота, несколько рабочих устроили себе перерыв на обед. Молодая женщина, которая принесла им корзину с едой, сжалась на полу так же, как и они, пытаясь укрыться от адского шума.
Чтобы написать эту картину, фон Менцель посетил фабричный цех в Кёнигсхютте в Верхней Силезии (ныне город Хожув, Польша). На том самом чугунопрокатном стане изготавливали железнодорожные рельсы. В 1871 г. – год основания Германской империи – на производстве были заняты примерно 3000 человек. В те времена картина Менцеля стала сенсацией. Впервые художественное полотно запечатлело тяжкий труд современных рабочих – и новую форму шумовой нагрузки, уровень которой во всем мире стремительно рос. Металлургическая промышленность в США и шахты Великобритании, ткацкие фабрики Швейцарии и Италии – везде рабочие одинаково страдали от шума.
Адольф фон Менцель, этот маленький в буквальном смысле слова человек (его рост составлял всего 1 м 40 см), был непосредственным свидетелем превращения Берлина, своей второй родины, в крупный индустриальный и международный центр. В 1815 г., когда будущий художник родился в семье дворянина и литографа Карла Эрдманна фон Менцеля, Берлин оставался во многом провинциальным городком, а численность его населения едва достигала 200 000 человек. По дорогам его катились упряжки, жизнь текла неторопливо. К 1905 г., когда художник скончался, в Берлине проживали уже более двух миллионов человек. На глазах фон Менцеля происходил переход к индустриальной цивилизации. За время его жизни были изобретены автомобиль, телефон, трамвай и граммофон. Этот художник увековечил на своих полотнах не только великие исторические моменты, но и бесчисленные берлинские стройки. И начало истории железных дорог. В 1838 г. была открыта первая железная дорога в Пруссии, связавшая Берлин с Потсдамом, и фон Менцель внимательно следил за ее строительством. На его картине «Железная дорога Берлин – Потсдам» (1847) запечатлен паровоз, идущий по одноколейке в сторону Потсдама, – из трубы идет дым, из топки летят искры.
Промышленная революция случилась не в одночасье. По окончании Наполеоновских войн она постепенно становилась частью повседневности. Революция происходила не только в области техники, радикально изменился весь образ жизни. А начиналось все в 1760-х гг. совсем незаметно, украдкой. Британский ткач Джеймс Харгривс (1720–1778), проживавший в маленьком тихом городке Освальдтвистл к северу от Манчестера, не мог и предположить, что его изобретение станет началом новой эпохи. Правда, он догадывался, что разозлит других прядильщиков и ткачей, которые точно не будут с ним церемониться. Так что он никому не рассказывал, над чем работает в своей мастерской, – а это была Spinning Jenny, автоматическая прялка, которую он успешно опробовал на производстве в 1764 г. Она могла спрясть шерстяную, хлопковую, конопляную или льняную нить сразу из шести волокон. Благодаря нескольким одновременно вращающимся веретенам одна эта машина могла заменить восьмерых прядильщиц или прядильщиков. «Дженни» работала с негромким постукиванием, шипением и жужжанием. Легкий вздох ветерка по сравнению с ревом той акустической бури, которая поднимется позже.
Следующий шаг был сделан через пять лет, и именно он стал началом индустриальной эры. Ричард Аркрайт (1732–1792), который жил всего в 30 км от Харгривса, был по профессии парикмахером, но подлинной его страстью была современная техника. С помощью одного часовщика он значительно усовершенствовал прядильную машину. В 1769 г. появилась его Waterframe, которая работала от водяного колеса и была намного быстрее, чем ручная «дженни». И звуки она издавала более громкие. Позднее, когда паровой двигатель заменил собой механическую силу воды, путь индустриализации был полностью открыт. Ричард Аркрайт, практически не ходивший в школу, получил право именоваться сэром и до сих пор считается основателем текстильной промышленности. Он стал предтечей всех индустриальных магнатов – от Фридриха Круппа до Джона Д. Рокфеллера, от Августа Борстига до Корнелиуса Вандербильта.
Третью машину, которая приготовила дорогу текстильной индустрии и сделала прямой ее стезю, изобрел не кто иной, как священник. Духовный сан не мешал Эдмунду Картрайту (1743–1823) горячо интересоваться техникой. Плодом его скрупулезной работы стал первый в истории механический ткацкий станок Power Loom. Этот и последующие станки стучали, шипели и грохотали, производя хлопковые ткани. Всего за несколько лет Манчестер превратился в крупнейший центр текстильного производства. Если в 1717 г. в этом городке на северо-востоке Англии проживали всего 8000 человек, то к 1819 г. это число увеличилось десятикратно и достигло 100 000. Почти все жители Манчестера – мужчины, женщины и дети – работали на прядильных машинах, механических ткацких станках или же окрашивали полученные ткани. Скрип и стук наполняли город. Изнурительный труд рабочих мог продолжаться до 16 часов за смену, с раннего утра до глубокой ночи, и все это время возле них неустанно пыхтели и стучали паровые машины, приводившие в движение ткацкие станки и механические прялки.
Писательница Иоганна Шопенгауэр (1766–1838), мать философа Артура Шопенгауэра, в 1803–1805 гг. совершила большое путешествие по разным городам Европы, в ходе которого посетила также Манчестер. «Мрачный, весь в угольно-черном дыму, он похож на огромную кузницу или некую подобную мастерскую», – писала госпожа Шопенгауэр, которая вскоре после этого путешествия поселится в Веймаре и будет близким другом самого Гёте. «Кажется, здесь всеми владеет единственная идея: работа, выручка, алчность; повсюду слышен шум прялок и ткацких станков, а на каждом лице – цифры, ничего, кроме цифр»[183]. Под неумолчный стрекот и грохот у машин трудились работники, преимущественно женщины и дети. Они очищали хлопок с помощью быстро движущегося гребня или проворно связывали оборвавшиеся хлопковые нити. «Все на фабрике, даже самое малое и незначительное, совершается с изумительной точностью и тонкостью и в то же время с молниеносной скоростью, – отмечает пораженная писательница. – В конце концов нам показалось, будто все эти колеса суть подлинно живые существа, а хлопочущие вокруг них люди – механизмы»[184].
https://youtu.be/7N03_lfz5G8?si=S3TVFUbvHzE8bQwF
18. Неумолчный стук
Механический ткацкий станок XIX в.
Чудовищная грязь и ужасный шум шокировали французского публициста и политика Алексиса де Токвиля (1805–1859), который посетил Манчестер в 1835 г. «Над городом лежит густой черный дым. Сквозь него солнце кажется тусклым диском. Отгороженные от лучей светила дымовой завесой, на земле копошатся 300 000 человеческих существ. Множество звуков раздаются в этом влажном и темном лабиринте. Однако это не те привычные звуки, которые слышны над стенами больших городов. Суетливые шаги множества ног, скрип шестеренок, беспрестанно трущихся друг о друга своими зубчатыми краями, шипение пара, выходящего из котла, равномерный стук ткацкого станка, шум идущих навстречу друг другу тяжело груженных вагонеток – вот что касается слуха, и ничего больше»[185].
Манчестер поразительно напоминает Cittá di Dite, огненный город из «Ада» Данте, говорил немецкий писатель, путешественник и социальный реформатор Виктор Эме Хубер (1800–1869) примерно 20 лет спустя. «Да, приглушенный гул, который ты слышишь из тех адских дворцов, по-своему жуток, ведь это механический шум, которого нет и в самом аду»[186]. Паровые машины и работающие ткацкие станки издают «безжизненный скрип, жужжание и шипение», а у работающих там людей «мрачные, изможденные лица».
Во всем мире – во Франции, в Австралии, в США – текстильная промышленность переживала революционные изменения благодаря внедрению механических ткацких станков. Эти скрипучие машины уже давали представление о том, какого высокого уровня может достичь шум в фабричных помещениях XIX–XX вв. Гул нескольких дюжин ткацких станков был громким и сильно действовал на нервы. Некоторое представление о нем помогают составить рассказы женщин, работавших около 1840 г. на фабриках города Лоуэлл (штат Массачусетс), который считался американским Манчестером того времени. Эти женщины были родом преимущественно из сельской округи Новой Англии. Жизнь внезапно забросила этих людей, привыкших к относительной тишине деревенской жизни, в шумный мир текстильной фабрики. Американка Бенита Айслер собрала и опубликовала их записки. К шуму привыкаешь, пишет одна из работниц, Сьюзан, примерно в 1840 г. А вот посетители, впервые входящие в цех, совершенно теряются: «Они знают, что люди могут приучиться спать даже под грохот Ниагарского водопада – а ткацкая фабрика ему ничуть не уступает, – но все-таки они удивляются, что мы выдерживаем такой шум»[187].
Наряду с выплавкой железа и стали добыча угля в наибольшей мере способствовала становлению индустриальной цивилизации. Одним из мировых лидеров по добыче угля стала Германия – вместе с Англией, Бельгией и Верхней Силезией. Погоня за каменным углем постепенно превращалась в крайне шумное действо – по мере того, как в нем оказывалось задействовано все больше машин. Рост удельного веса угольной промышленности в горном деле Германии был колоссален. Если в 1820 г. в шахтах Рейнской и Рурской областей трудились лишь 3556 горняков, то к концу века их число достигло 228 593 человек – почти в 65 раз больше[188].
Расположенный в Рурской области город Эссен был воплощением молоха индустриализации: фабричные трубы, угольные шахты, бараки, в которых жили шахтеры. Шум, дым и вонь им приходилось терпеть не только на рабочем месте. Рурская область шумела днем и ночью, не давая людям покоя и отдыха даже в свободное время. Юрист Густав Кеппер (1872–1969), родом из Кобленца, работал в местной ремесленной палате, а свободное время посвящал литературному творчеству. В числе прочего он описывал труд горняков. «Гудят паровые свистки, тяжело стучат огромные машины, на рельсах в башенном копре[78] над шахтой катятся взад-вперед вагонетки, наполненные и уже пустые – ужасный шум обрушивается на нас, людей большого города; при нашей чувствительности и тонкой нервной организации истерический припадок неизбежен»[189].
Колоссальный рост добычи угля обеспечила еще одна новая машина, ставшая подлинным воплощением шума. Грохот пневматического бура, откалывающего куски породы от цельного пласта, впервые прозвучал в шахте в 1865 г. и не смолкает до сих пор. Длинные трубопроводы подачи сжатого воздуха связывали буры с паровыми машинами. В течение десяти лет шахты смогли втрое увеличить объем добычи угля, но грохот там стоял невообразимый, а защиты от него не было никакой. Вскоре появились маленькие пневматические сверла для бурения шпуров[79], а с 1867 г. под землей начали использовать динамит.
Шумное триумфальное шествие индустриализации сопровождалось несчастными случаями и катастрофами. Сотни рабочих ежегодно становились жертвами аварий на производстве, где они имели дело с паровыми котлами, доменными печами, тяжелыми станками. Так, 19 февраля 1848 г. на страницах Leipziger Zeitung появилось сообщение, подобные которому можно было прочесть практически каждый день: «На днях в Манчестере произошел ужасающий взрыв. На прядильной фабрике господина Райли с чудовищным грохотом взлетел на воздух паровой котел, отчего все находившееся поблизости было разрушено, а семь человек – убиты на месте. Паровая машина работала уже давно, и единственной причиной несчастного случая называют ее изношенность. Господин Райли арестован»[190]. Развитие СМИ, в первую очередь газет, шло семимильными шагами, поэтому новости о катастрофах молниеносно распространялись по миру. В декабре 1886 г. в Йоркшире два последовавших один за другим взрыва метана унесли жизни 388 горняков. В 1892 г. в Богемии более трехсот человек стали жертвами пожара в шахте. 15 января 1868 г. в шахте Ной-Изерлон (Германия) воспламенилась угольная пыль, погиб 81 шахтер. «Взрыв произошел четверть седьмого утра», – написало профессиональное издание горнопромышленников Berggeist[191]. Вагонетки, находившиеся под землей, сплющились, шахты и машинные залы были похожи на поле недавней битвы. Нередко аварии затрагивали и ближайшую округу фабрики, как произошло, например, в августе 1890 г. возле Чикаго. «11 августа взорвалась доменная печь, принадлежавшая Иллинойсскому сталелитейному обществу в Джолиете; в это время в ней находилось 40 000 фунтов расплавленного металла, – лаконично сообщает одна из мюнхенских газет. – Мощность взрыва была столь велика, что все дома в городе были потрясены до основания. Тела четверых рабочих были разорваны взрывом на мелкие кусочки, один человек сгорел заживо, и еще множество получили сильные ожоги»[192].
Выплавка чугуна и стали относилась к числу самых грязных и шумных отраслей промышленности, и она сильно меняла целые области Европы. То, что раньше было деревянным или каменным, теперь отливали из металла, так что потребность в нем была велика. Из чугуна делали мосты, лестницы, стропила, даже дымовые трубы. Оглушительно громкое пыхтение, шипение, треск, шум и грохот окружали мужчин в кожаных фартуках, стоявших у раскаленных докрасна доменных печей. Во время выплавки меди, которая на многих фабриках начиналась в половине третьего ночи, раздавалось шипение, похожее на шум штормового ветра, – это серная кислота выходила из пузырящегося жидкого металла. Сурьма и сера со свистом улетучивались, а кобальт, никель и олово образовывали шлаки. Газета Berg– und Hüttenmannische Zeitung от 1 ноября 1872 г. рассказывала о процессе выплавки стали новым, бессемеровским, методом: «В данном периоде наряду с азотом выделяется большое количество окиси углерода, отсюда большая сила кипения при фришевании… В печи шум, отчетливо слышны звуки взрывов, и появляются фиолетовые полосы».
Джон Коккериль (1790–1840), бельгийский предприниматель с английскими корнями, стал одним из первых сталелитейных магнатов Европы. В имении Серен, близ Льежа, он буквально на пустом месте создал гигантский промышленный ландшафт. Рядом с шахтами, где добывали уголь и металл, он построил и металлургический завод. Коккериль изготавливал рельсы для железнодорожного транспорта, которому было суждено большое будущее. Более 20 паровых машин шипели и скрежетали днем и ночью. В этом сталелитейном концерне, который по сей день занимается производством современных паровых котлов и локомотивов, уже тогда работали более 7000 человек. Европейские газеты и журналы чествовали чугуно– и сталелитейное предприятие Коккериля как «величайшую в мире фабрику»[193]. В Льеж зачастили журналисты и рядовые посетители, желавшие своими глазами взглянуть на молох индустриализации и услышать его голос.
Репортер нюрнбергского издания Friedens– und Kriegs-Kurier, посетивший фабрику Коккериля в 1839 г., был поражен до глубины души, хотя сам был родом из знаменитого центра развития металлургии и успел повидать многое. Деревня Серен, лежащая на левом берегу Мааса и населенная почти исключительно фабричными рабочими, внезапно предстала перед ним как «лес огромных дымящих труб, она сразу привлекала внимание путешественников, незнакомых с этой местностью, своим видом и непрестанным шумом»[194]. Фабрика отличалась «колоссальной величиной и протяженностью, а также чрезвычайно высоким уровнем механизации»; по мнению корреспондента, во всей Европе едва ли нашлось бы второе такое предприятие. Среди деревенских домов и фабричных цехов, расположенных прямо на берегу Мааса, постоянно раздавались рев, гром и скрежет, из громадных труб с адским шипением вырывалось пламя. «Ужасающий шум, днем и ночью наполняющий эти места, производит неизгладимое впечатление». По вечерам в Льеже «небо все время красноватое, будто подсвеченное заревом далекого пожара»[195].
Газеты XIX в. достаточно часто публиковали подобные репортажи. Они пробуждали в читателях любопытство. Людям хотелось лично побывать на фабрике, чтобы своими глазами увидеть ее и услышать ее звучание. Бюргеры, литераторы, художники и музыканты потянулись в паломничество к этим грохочущим храмам Современности. Начиная с 1880 г. посещение фабрик вошло в моду. Дамы в украшенных кружевом платьях и господа в сюртуках и цилиндрах группами прогуливались по шумным и жарким цехам, где мокрые от пота рабочие занимались литьем стали и изготовлением паровых котлов. С восторгом и некоторым ужасом люди созерцали громадные машины, докрасна раскаленный металл и летящие из-под молотов искры. Они покидали цех с чувством некоторого облегчения: какое счастье, что им не приходится зарабатывать себе на кусок хлеба таким тяжким трудом. Посетители шли нескончаемым потоком, так что на некоторых фабриках эти осмотры в конце концов пришлось запретить, поскольку они мешали производственному процессу.
Путеводители, репортажи в прессе, открытки с индустриальными мотивами – свидетельства неподдельного восхищения промышленностью, свойственного той эпохе[196]. В томе, посвященном Рейнланду (1892), путеводитель Baedeker[80] увлеченно описывает сталелитейную фабрику Круппа в Эссене. Над огромной территорией доминирует «похожая на маяк» конструкция высотой 69 м. «Она принадлежит огромному паровому молоту весом 1000 центнеров, – поясняет путеводитель. – В новом великолепном здании со стеклянной крышей располагаются гидравлические кузнечные прессы для литой стали и прокатный стан для бронепластин. Численность рабочих достигает 15 000 человек, некоторые из них проживают совместно в своего рода поселке. Посетители не допускаются»[197].
Напротив, Чарльз Диккенс на страницах своего еженедельника Household Words описывал повседневную жизнь английских рабочих критически и требовал перемен. В 1850 г. он посетил бумажную мельницу-фабрику, расположенную в Кенте, на берегу речки Дарент, и сразу обратил внимание на сельскую идиллию этих мест: пение соловьев, жужжание пчел, шелест листвы. Однако вблизи фабрики звуковой ландшафт изменился до неузнаваемости. Диккенс услышал «стук и рокот, будто некий могучий исполин занят тяжким трудом»[198]. Один из работников показал ему, где собирают тряпье, измельчают его и варят в шипящих котлах, после чего писатель отправился в то помещение, где с помощью специальной паровой машины происходило измельчение сырья. «Вокруг стук и треск, грохот и скрежет, а она упоенно рубит и режет – ничего подобного не выпадало даже на мою австрийскую долю», – описывает свои впечатления Диккенс[199].
Даже высокочувствительный Генрих Гейне не отказался от погружения в шум и грязь. В сентябре 1824 г., во время своего путешествия по Гарцу, он посетил несколько шахт, где смог лично увидеть, в каких условиях работают горняки. Вместе со своими друзьями-студентами он спустился в серебряный рудник шахты «Каролина» в Клаустале и впоследствии описал свои неприятные акустические впечатления. «Я сначала спустился в “Каролину”. Это самая грязная и унылая “Каролина”, которую я когда-либо знавал. Ступеньки покрыты липкой грязью… Там, внизу, неясный шорох и жужжанье, то и дело натыкаешься на балки и канаты, которые непрестанно движутся, поднимая наверх бочки с кусками руды или рудничную воду… До самых нижних галерей, – люди уверяют, что там уже слышно, как американцы кричат “ура, Лафайет!” – я не дошел: говоря между нами, и то место, где я побывал, мне показалось достаточно глубоким – непрерывный гул и свист, таинственное движенье машин, журчание подземных ручьев»[81][200].
В январе 1827 г. корреспондент Düsseldorfer Zeitung был обеспокоен «шумом и скрежетом» пароходов на Рейне. Он пишет, что рыбная ловля уже терпит урон и можно опасаться того, что «шум, который производят эти суда во время движения, со временем распугает всю рыбу»[201]. В индустрии XIX в. еще не принято было задумываться о шуме, антисанитарии и загрязнении окружающей среды, однако первые самокритичные голоса уже звучали. В пояснении к «Австрийскому промышленному уставу» авторы осторожно отмечали: «Начиная с разнообразных, всюду проникающих дурных запахов, источаемых фабричными трубами, и заканчивая грохотом, который производит во время работы прилежный молотобоец, – в благословенном занятии промышленностью может скрываться червоточина, угрожающая, как минимум, нашему покою, а сверх того – безопасности нашей персоны или нашего имущества»[202]. Тем не менее Oesterreichischen Zeitschrift für Berg– und Hüttenwesen сразу выдвинул контраргумент: критика не достигает своей цели, «поскольку служит лишь укреплению прискорбно широко распространенного ныне сопротивления строительству фабрик»[203]. Эта фраза показывает, что именно затрудняло борьбу с шумом в последующие десятилетия: критик шума автоматически превращался во врага прогресса.
Шум на колесах: общественный транспорт покоряет мир
Именно транспорт стал главной причиной радикальных перемен в акустическом ландшафте городов XIX в. Дорожное движение в мегаполисах было почти таким же оживленным, как сейчас, только с двумя отличиями. Во-первых, оно не регулировалось практически никакими правилами; во-вторых, ассортимент транспортных средств был существенно больше. На улицах царил полный хаос. По городу тек извилистый поток, состоявший из экипажей, телег и тележек, конных омнибусов, трамваев, первых паровых автомобилей, детских колясок, тачек и лавировавших между ними, будто в диковинном танце, пешеходов. Свободное пространство еще сокращалось за счет выбоин, немощеных и строящихся участков; улицы бывали грязными, а сточные канавы были заполнены нечистотами, вследствие чего передвигаться по городу становилось еще сложнее.
Первоначально главными источниками шума оставались, как встарь, лошадиные копыта и окованные железом колеса повозок. На булыжных мостовых их цокот и грохот достигали такой громкости, что пробирали до нутра. Оси упряжек скрипели и скрежетали, как и сами телеги, нагруженные ящиками, металлическими прутками или деревянными палками. С раскатистым грохотом скатывались вниз бочки с пивом, пугая лошадей, которые начинали ржать. А в отсутствие правил дорожного движения каждый должен был сам следить за тем, чтобы не попасть под колеса. Кучера безостановочно звенели колокольчиками, свистели и дули в рожки, кричали до хрипоты и с резким щелканьем размахивали кнутами. Еще до изобретения клаксона на улицах звучала пронзительная какофония разнообразных сигналов тревоги и предупреждения. Баронесса Хильдегард фон Шпицемберг (1843–1914), знаменитая владелица салона в Берлине вильгельмовской эпохи, находила дорожное движение в городе на рубеже веков «оглушительно громким». Она доверила свои впечатления дневнику: «Всевозможные упряжки, дрожки, экипажи на двух и трех колесах катятся по дорогам сотнями, догоняя, нагоняя, обгоняя и врезаясь друг в друга; их скрип и грохот режут уши, перейти улицу в большом городе для местного жителя – целое приключение, а для провинциала – сущая пытка»[204].
В XIX в. возникло то, что мы сейчас называем городским и пригородным общественным транспортом. Все больше горожан регулярно перемещались на значительные расстояния – на работу, в школу или просто ради удовольствия. Так, к транспортировке грузов добавились пассажирские перевозки. Первая в мире система общественного транспорта появилась в Париже в 1662 г., когда были запущены
С укладкой рельсов началось триумфальное шествие трамваев. 30 июня 1827 г. во Франции открылось движение по первой в Европе трамвайной линии. Лошади тянули вагоны от Сен-Этьена до соседнего Андрезье-Бутеона – правда, пока лишь грузовые. Они везли каменный уголь в порт на берегу Луары. Первый городской трамвай, предназначенный для перевозки пассажиров, был запущен 26 ноября 1832 г. в Нью-Йорке, а следующий – в 1859 г. в Рио-де-Жанейро. Лишь в 1864 г. их примеру последовали немецкие города Берлин и Гамбург. Первые трамваи были верны акустическим традициям упряжек – только в их репертуаре был еще звон колокольчиков, грохот вагонов и громкие крики кучеров и кондукторов.
Почти в то же самое время, когда появлялись первые конки, изобретатели уже разрабатывали конструкцию парового двигателя. Британский инженер Ричард Тревитик (1771–1833), который позже станет одним из создателей железнодорожного транспорта, впервые механизировал общественный транспорт. В 1803 г. он сконструировал из остатков сломавшегося паромобиля новое транспортное средство, снабженное гигантскими железными колесами и паровым котлом в задней части. Отслужившая свой век карета стала кабиной, которую Тревитик поставил на огромные стальные рессоры, из-за чего в дороге ее качало, но практически не трясло. В начале того же года он привез свое изобретение, профинансированное из средств его двоюродного брата, в Лондон, и уже в мае «лондонская паровая карета» стала одной из достопримечательностей мегаполиса. На глазах изумленной публики паромобиль ехал по направлению к Темзе, движение его сопровождалось мерным стуком, грохотом и пыхтением. Помещалось в нем 7 человек. Этот экипаж, оснащенный рулем, кабиной и мотором, уже имел сходство с современным автомобилем. Химик Хамфри Дэви (1778–1829), который открыл обезболивающие свойства веселящего газа (оксида азота), восторженно писал своему другу: «Надеюсь вскоре услышать, что английские улицы заполнены драконами капитана Тревитика»[205].
Опыт Тревитика побудил множество инженеров заняться разработкой новых моделей парового транспорта. Так что в следующие десятилетия по все еще скверным улицам Англии стучали и гремели бесчисленные паровые омнибусы – и диковинные повозки, похожие на паровой каток с прицепом, и богато украшенные самоходные экипажи. В 1835 г. по маршруту Лондон – Бирмингем собирались запустить паровую карету, которая могла бы перевозить более 40 пассажиров со скоростью 24 км/ч. Однако в первой же поездке омнибус разбился на повороте. Пассажирские перевозки с помощью этих пыхтящих великанов оставались рискованным делом. Поскольку из-за паровых омнибусов происходило огромное количество несчастных случаев, власти Лондона издали первый в истории закон, регулировавший движение моторного транспорта. В нем содержалось одно, по современным меркам курьезное, правило: для предотвращения аварий, происходящих из-за превышения скорости, впереди транспортного средства должен бежать сигнальщик – человек с красным флагом. Этот знаменитый Закон о локомотивах (Red Flag Act, 1865) был скорее жестом отчаяния, пользы от него было мало[206]. Он был отменен в 1896 г., а паровые омнибусы канули в Лету.
https://youtu.be/Dx_5hE4aGBQ?si=2fMiLuG93ugbxXSh
19. Шум на колесах
1803 г. «Паровая карета» Ричарда Тревитика (реконструкция)
Гораздо успешнее шло развитие надземных и подземных железных дорог, и здесь впереди всех был будущий мегаполис Нью-Йорк. Сначала сообщение между Хадсоном и Ист-Ривер выглядело очень скромно. Годами по городу разъезжали лишь повозки, цокали копыта лошадей. После 1820 г. Бродвей заполонили почтовые кареты, а после 1832-го к ним прибавились первые в мире конки. Таким было начало общественного транспорта – громкое бряцанье, стук, грохот, непрестанный звон кучерских колокольчиков. По «Железной дороге Нью-Йорка и Гарлема» пассажиры могли проехать от Бауэри к Юнион-сквер через Принс-стрит.
Поделиться книгой: