Дневники теней

Силы

Оставшись наедине, окружённый лишь бушующей огненной стихией моей новой обители, я вновь ощутил боль утраты, которая отошла на второй план во время явления этого существа. Мысли мои хаотично стали метаться из стороны в сторону, не находя надёжного пристанища. Желание биться в истерике под гнётом досады и разочарования соперничало с жаждой мести, порождаемой ненавистью и злостью.

“Как же он мог, мой некогда единственный друг, опуститься до подобной подлости?” — витало в моей голове. — “Мы были в сложной ситуации, и я могу понять то предательство, которое он сотворил по отношению ко мне. Ведь знай я что происходит на самом деле, не будь это для меня шокирующим сюрпризом, возможно мёртвым остался бы лежать он. Нет, за это я на него зла не держу — я сам виноват. Поддавшись чувству, я пренебрёг предзнаменованиями трагических событий, которые должны были произойти. Все эти издевательства, мучения, истязания, которым мы подверглись, ярчайшими красками обрисовывали картину единственно возможного исхода. Но как он мог поступить так с моими родными? Они же ни в чем не были виноваты. Можно было утихомирить мать и другим способом. Неужели Аульц не понял, что это очередная проверка, а не необходимость? Я должен до него добраться, пусть его кости сгнили уже тысячу раз, но он должен ответить передо мной, сначала своими речами принеся мне удовлетворение, а затем и физически. Но как же я могу это сделать?"

Время тянулось неумолимо, одновременно давая возможность поразмыслить и сводя меня с ума. Между душевными терзаниями и приступами панической злости от невозможности осуществления мести, маленьким червячком в мой воспаленный мозг пробралась идея величия и превосходства. Этот червячок засел глубоко и усердно точил серое вещество, присутствующие в моей голове, изо всех сил пытаясь вернуть меня к действительности, к осмыслению произошедших со мной изменений и возможностей, пришедших с ними. Уверен, что времени прошло более чем достаточно, но усердия червячка все-таки оказались оправданными. Как это всегда бывает, разум возобладал над эмоциями. Понимание бессмысленности всех этих терзаний наконец-то пришло и я, хоть и с трудом, но успокоился. Холод и бесстрастие наполнили разбитое сердце, омертвевшую душу и обезумевший мозг. Нервозность и паника сменились холодным и точным расчётом — расчётом на вновь приобретённые силы.

Что же я имел на тот момент? Я был в полном одиночестве, окруженный маревом искаженного жаром воздуха, в пылающем помещении, пол и стены которого, словно раскаленная лава, неестественно разливались волнами. Казалось, что я заточён в аду в наказание за злодеяния, которых я не совершал. Успокаивал только тот факт, что рано или поздно моему заточению придёт конец.

Существо, явившееся мне, поведало, что я имею какие-то способности, но о чем шла речь я не знал. Первое что пришло на ум и явилось правдой — возможность повелевать стихией, ныне ставшей мне родной. По моему желанию пламя вырастало из рук и переливалось различными формами, которые возникали в моих фантазиях. Причудливые узоры появлялись в воздухе и исчезли лишь в тот момент, когда я этого хотел. Скачущие огненные лошади, огненные рыбы, выпрыгивающие из воды, созданной пламенем и другие создания окружили меня, образовывая безумный пляс в раскаленном, искажённом пространстве. Затем, осмелев в своих предположения, я узнал, что раскаленный воздух может быть острым и разрезать предметы с такой же лёгкостью, с какой горячий нож разрезает масло, а пепел может быть не только противен и назойлив, но и ядовит. Всё что было огнём, было раскалено им или хоть каким-нибудь образом с ним связано, было мне подвластно. Расплавленные до вязкой консистенции стены поддавались мне. Словно глина при лепке они то обрастали длинными пиками, то приобретая горный рельеф, то возвращались в свое исходное состояние. Всё это возбуждало меня, радовало и будоражило воображение, но не могло утолить той жажды мести, того стремления расквитаться, которое словно отсыревший фитилёк на бомбе тлело в моем сознании, норовя в любой момент детонировать заряд.

Изыскания в способностях, подталкиваемые неощущаемыми, будто не существующими чувствами, стали приобретать черты поиска столь желаемой справедливости. Огненные животные увеличивались в количестве и вскоре заполонили все пространство вокруг меня, а я тем временем продолжил создавать все новых и новых существ до тех пор, пока они, закружившись огненные вихрем не объединились в окруживший меня огненный колодец. Повинуясь инстинкту, я стал раскручивать его и через некоторое время стоял уже в центре смерча, ласкающего меня языками пламени и норовящего унести в неведомую даль. Огненные языки стали вырисовывать лица, хорошо знакомые мне и виданные мной единожды. Первым появилось лицо пожилой женщины. Я её не знал, но ощущения подсказывали, что это была повитуха, принимавшая меня из чрева матери — первый человек, представший предо мной при рождении. Лицо унеслось стремительно по спирали вверх, так и оставшись мне чужим. Следующим образом, представившимся мне, было лицо матери. Она была молода и красива. Её взгляд был полон радости и нежности, насыщен надеждами на возможные перспективы и ожидания. Нежность, с которой она смотрела на меня в первый раз, сохранилась на всю жизнь. Её взгляд всегда был ласков, даже в минуты, когда я этого не заслуживал. Смотря на мать, я хотел успокоить её, сказать, что все хорошо, что я жив и что очень сожалею о случившемся. И я сделал это. Я произнёс вслух те слова, которые жили в моей голове. Я не ожидал реакции — я понимал, что это не мама, а лишь плод воображения, но высказаться я был обязан. Так было нужно мне. Но вопреки моим ожиданиям образ, словно услышав меня, улыбнулся. В треске и шипении пламени мне послышался голос матери: "Я не должна была тебя отдавать им. Во всем произошедшем лишь моя вина и я за неё поплатилась всем, что имела. Ты не виновен ни в чем, любимый сынок. Ты не виновен." После этого образ, словно не в силах больше сопротивляться, влекомый неизвестной силой, с тем же стремлением, что и первый, направился по спирали вверх. Следом появились остальные родственники, смотревшие на меня с осуждением. Они не задержались и унеслось прочь, так и не сказав ни слова. Соседи и знакомые, друзья и недруги, люди и животные — все они слились в круговерти огненного смерча одновременно различимые и размытые для меня. Одни отражались чётче, другие хуже — в зависимости от своей значимости и степени участия в моей жизни. Расплющенные камнями крысы, побитые кошки и препарированные лягушки проносясь мимо смотрели на меня остекленевшими мёртвыми глазами. Дворовые мальчишки и их родители смотрели с отвращением и ужасом, как и в то время, когда видели мои опыты над живыми существами. Каждый напряженный взгляд, каждые резкие черты лица, которые запечатлело когда-то моё сердце, вырисовывались теперь передо мной, заставляя воспоминания возродиться с новой силой. Среди лиц, мелькающих предо мной, показались два свиноподобных, до боли знакомых и ненавистных мне лица. "Порося", — подумал я.

— Ты узнал нас, верно? — произнесли они в один голос сразу после того, как я их признал. — Ты был сильным мальчиком и мог бы подойти нам. Ты хорошо бы влился в наше дело, но судьба была не на твоей стороне. Мы искали убийцу, готового пойти на все ради поставленной задачи, и мы его нашли. Ты сыграл свою роль, причём сыграл её лучше, чем мы могли надеяться. Как мы могли рассчитывать на взаимную дружбу, которая зародилась в вас с первой встречи? Это чистая случайность, но случайность важная. Ах, как он тебя любил! С каким трудом он выполнил свой долг и как мучительно была утрата для него! Но убив своего единственного друга он больше не боялся потерять ничего. Он боялся сблизиться с кем-либо вновь, так как сблизившись был обязал вновь убить свою любовь. Это та сила, которая нам как раз была нужна.

— Я понимаю все, жизнь сыграла со мной злую шутку, я принимаю это. Но зачем вы убили мою семью? Вы могли решить проблему и другим способом!

— Могли. Мы могли расправиться только с твоей матерью или обыграть все так, будто ты умер при несчастной случае или совершил самоубийство. Это убило бы её морально, а может быть и физически, но проблема была бы решена. Но Аульц не был наш до конца. Он был предан тебе, твоей дружбе. Прознав о том, что твоя мать ищет тебя, он стал вновь терзаться угрызениями совести. А совесть делает человека слабым. Она заставляет взвешивать поступки и обдумывать приказы. А нам нужен был безвольный, покорный исполнитель. Он убил их и одновременно с этим убил свою человечность. Видел бы ты в кого он превратился. О, это чудо! Это величайшее произведение искусства — идеальная машина для убийства.

Не успел я высказать им слова призрения и все те ругательства, что собирался, как образы размылись и улетели, оставив за собой лишь сплошной огненный поток.

— Аульц! Явись предо мной! Ты, презренная мразь! Появись, предатель и ответь за свои поступки! Я должен был тебя убить ещё тогда, это был мой святой долг перед семьёй, ведь её ты хладнокровно убил вслед за мной!

— Я должен был это сделать, — произнёс появившийся неожиданно его образ.

— Ты должен был? Разве должен был? А свой долг передо мной ты не желал исполнить?

— Я должен был это сделать, — вновь бездушно повторил он.

— Мы могли их всех убить и вместе убежать. Мы скрылись бы и под новыми именами начали бы новую жизнь как братья.

— Я должен был это сделать.

— Да что ты заладил? Ты предатель и убийца! Я тебя уничтожу!

В порыве ярости я резко вытянул руку вперёд, распахнув ладонь. Образ Аульца задрожал и взорвавшись расплылся, сливаясь с окружающим огнём. Но не успела в голове промелькнуть радостная мысль о восторжествовавшей справедливости, как образ возродился в своём прежнем исполнении и с прежней интонацией произнес: "Я должен был это сделать". Повторив движение, я вновь взорвал его, но результат был тем же. Образ появлялся вновь и вновь, сколько бы раз я его не уничтожал. Я выбился из сил, а он все так же смотрел на меня и произносил свою вечную фразу: "Я должен был это сделать".

— А-ха-хах, — раздалось сзади.

Обернувшись я увидел существо, которое с ехидной улыбкой смотрело на меня.

— Да ты почти сошёл с ума! Общаться с огнём — такое я вижу впервые. Ты серьёзно решил, что это Аульц? О, нет. Это лишь плод твоего воображения и только. Забудь про месть. Он мёртв, а ты жив. Жизнь его наказала. И поверь мне, наказывать его она начала в тот самый момент, когда он тебя убил.

— Ты издеваешься? Почему я должен сидеть здесь взаперти? Я не знаю сколько дней, недель или месяцев я здесь. Здесь не существует ни дня, ни ночи — лишь сплошной огонь. Я словно странник, заплутавший на опустевших кругах ада!

— Молчать! — разнеслось громовым эхом вокруг.

Резкая боль в животе заставила меня упасть и скрутиться в позу зародыша.

— Не забывай с кем разговариваешь! Я дала тебе жизнь. Я её могу отнять. Вставай!

Боль отпустила, и я не без труда поднялся. Злость прошла. Её прогнало понимание моего бессилия. Кто я по сравнению с этим всесильных существом?

— Ты здесь находился ради изучения своих способностей, — произнесло существо более спокойным, даже ласковым тоном. — Я рада, что ты справился с этим. Силы твои не столь велики, как я надеялась, но все же они достаточны. Ты готов пойти в мир живых. Помни, что он сильно изменился. При необходимости ты всегда можешь вернуться сюда. Надо лишь разрезать пространство и войти в расширенную дверь. Не спрашивай ничего — когда надо будет ты сам все поймёшь. Насчёт Аульца не переживай, я постараюсь помочь тебе отомстить.

— Спасибо!

— Рано благодарить. Пока рано. Чтобы тебе было чем заняться в мире живых, тебе стоит знать, что ты способен оживлять мёртвых. Ты же всегда об этом мечтал, не так ли? И небольшой презент — держи.

Существо исчезло, а на его месте появилась книга. Вид её переплёта, до боли мне знакомого, острым жалом кольнул мое сердце. Эта была та самая книга, которую мы с Аульцем заполняли вымышленным ритуалом, но заполняли не чернилами, а собственной кровью. С трепетом и осторожностью, словно книга была древним фолиантом и могла рассыпаться, я взял её и мир, сотканный из огня, взорвался мириадами искр, за которыми скрывалось белоснежное полотно с небрежно нарисованными в хаотичном порядке палками разной толщины, длины и формы. Была зима. Деревья терялись среди тысяч белых мух поднявшейся метели.

Мир живых

Мир живых встретил меня ледяным обжигающим ветром. Снег кружился в сумасшедшем хаотичном движении, заполняя все вокруг, и как назойливая мошкара залеплял лицо. Моментально покрывшиеся ледяной корочкой ресницы норовили слипнуться воедино. По всему было видно, что снег идёт уже давно. Неровно расстеленный покров местами был настолько глубок, что ноги провались по колено. Было светло. Время, по ощущениям, близилось к полудню. Живность, словно чего-то испугавшись, скрылись из вида. Птичье пение, которое когда-то царило здесь, теперь умолкло. Снег запорошил звериные тропы, превращая лес в неживой, заброшенный, чуждый божьим тварям уголок. Что же так сильно испугало зверей? Неужели метель заставила их спрятаться в свои норы и переждать, пока непогода не стихнет? Или что-то другое их напугало? Но что? Может быть они почувствовали меня?

Появился я в этом неприветливом мире в человеческом обличье, но совершенно обнаженный. Снег моментально облепил моё тело. Он таял, согретый моим теплом, и на морозе превращался в корочку льда, которая примерзла к коже и при каждом движении лопалась вместе с ней. Волосы превратились в сосульки. Ресницы слиплись. Пальцы на руках и ногах замёрзли и не шевелились. Я почувствовал, что замерзну, если не предприму никаких попыток согреться. Вскинув руки кверху, я призвал пламя, которое охватило меня согревая. Постепенно растопив снег огонь стал угасать, превращаясь в одежду — шерстяные серые брюки, льняную рубаху и стеганый кафтан. Волосы пришли в порядок и больше не замерзали, словно подогреваемые изнутри. Согревшись я ощутил чувство голода, которое было мне неведомо уже долгое время. Надо было найти харчевню или трактир — не готовить же пищу самому находясь на этом морозе. Но где ближайшее поселение? Было очевидно, что не по близости.

Направление движения пришлось выбирать наугад. Продвигаясь на ощупь, я то и дело натыкался на деревья, спотыкался о коряги и корни, провалился в ямы. "Почему именно сейчас, в зиму, в метель надо было отправлять меня сюда", — сетовал я, бормоча себе под нос. Метель не собиралась утихать, но и не усиливалась. Создавалось впечатление, что она и не закончится, что новый мир погружен в холод и снег. А может так оно и есть? Существо предупреждало меня о том, что мир сильно изменился.

Время тянулось медленно, а я, подчинившись его законам, продвигался как черепаха, пытающаяся забраться на гору. Время превратилось в бесконечно длинное мгновение и лишь меняющиеся препятствия давали мне осознание того, что я все же продвигаюсь вперёд. Мне хотелось как можно скорее вернуться в огненный мир, в котором я провел столько времени, что он сделался мне родным. Кто решил, что в аду пекло? Мороз столь же мучителен и убийственен, сколь и пламя, но он в разы безжалостней. Огонь хоть и сжигает плоть, пожирая её кусочек за кусочком, но действует наверняка. Холод же проникает медленно, даря жалкую надежду на спасение. Ты промерзаешь до костей и, уже не способный пошевелиться, с отмороженными пальцами, носом и ушами, ты думаешь о том, что ещё жив, а значит надежда есть. И лишь в последние минуты жизни, под последние еле заметные вдохи, ты осознаешь, что пришёл конец. Часы, дни или даже недели мучений. Кашель, от которого ты выплевываешь свои лёгкие. Боль суставов и отмороженных конечностей. Неужели огонь столь же безжалостен? Пламя жестоко — да, но вместе с тем оно ласково. Оно согревает и лечит, что не скажешь о морозе.

Раздумья мои прервала подозрительная чёрная полоса, видневшаяся сквозь снежный вихрь, которая привлекла мой взгляд. Сквозь пелену снежного шума в моих глазах, она выделялась особенно чётко и ярко. По мере приближения я всё больше понимал, что это не нечто парящее в воздухе. Это был участок земли шириной, насколько я мог разобрать, метров семь и уходящий вправо и влево бесконечно далеко. Земля не была припорошена снегом — она была черна, хотя снег шёл и над ней. Приближаться к этой полосе у меня не было никакого желания, поэтому я решил попробовать обойти её. Попытка оказалась тщетной. Сколько бы я не шёл, она продлевалась все дальше и дальше, смещаясь, ведя меня по окружности. Я был замкнут в кольце, вычерченном неведомой силой, своим видом предвещающем лишь беду. "Посмотрим кто кого", — подумал я и приблизился к ней, намереваясь действовать решительно. Первый шаг — и ничего не случилось. Мягкая, словно присыпанная опилками земля спокойно приняла мою поступь. Меня обдало тёплым воздухом. Запах гари, паленой шерсти и жженой плоти резко ударил мне в нос. Ответ на зарождающийся вопрос что же это такое не заставил себя долго ждать. Второй шаг был не столь мягким. Сопроводивший его хруст, совсем не похожий на хруст ветки, заставил меня приглядеться к тому что лежит на земле. Мягкий покров, ассоциирующийся изначально с опилками, оказался ничем иным, как пеплом. Он покрывал все вокруг толстым неровным слоем. Повсюду виднелись бугорки и прогалины, словно этот траурный саван скрывал от взора какую-то страшную тайну — тайну одному ему известную и охраняемую от любых воздействий из вне. Трогать пепел руками я не решился. Воспользовавшись дарованной мне силой, я размел значительный участок перед собой и ужаснулся. На земле покоились обгорелые трупы животных. Их тела были направлены в одну и ту же сторону — из кольца, как будто бы они стремительно мчались от неведомой угрозы в страхе за свои жизни. И они оказались правы. Но неведомая сила догнала их и убила. Она убила их всех в одном и том же месте, образовав это выжженное и покрытое пеплом кольцо. Первыми лежали мелкие звери — белки, мыши и прочие грызуны. Следом лежали трупы зверей, возрастающих по мере их удаления. Последними лежали птицы. И это объяснимо — крупные звери были быстрее, имея более длинные лапы, а птицы, под воздействием инерции, продолжали лететь, будучи уже обугленными. Но все-равно равномерность и упорядоченность, с которой они лежали, внушала ужас. Всё вокруг излучало тепло. Хрустнувшие под ногами кости принадлежали ежу. Этот зверёк, своими маленькими ножками пытавшийся унести себя подальше от опасности, оказался первым, кого настигла смерть. Весь обугленный он, словно разбитая ваза, лежал расколотый на кусочки под действием тяжести моей ноги. Его иголки, некогда бывшие непреклонной защитой, лежали разбросанные в разные стороны множеством осколков. Огонь не только убил живность и испепелил тела, но и превратил её в остекленевшие памятники самим себе. Как только я дотронулся разбитых останков мир помутнел, и земля ушла из-под ног. Видение, словно водоворот, затянуло меня в себя.

Лес стоял неподвижно. Царило безветрие и покой. Воздух был наполнен зимней свежестью. Откуда-то сверху то и дело раздавался гомон оставшихся зимовать птиц. С ветки на ветку прыгали жизнерадостные белки. Лиса, набредшая на след недавно проскакавшего зайца, кралась уткнувшись носом в белый снег. Зимний лес предстал всей своей красой. Как приятно наблюдать за природой в её первозданном виде. Она прекрасна. Резко поднялся взявшийся из ниоткуда ветер. Крутясь вихрем, он начал поднимать снег, закручивая его по спирали вверх, превращая в смерч. Зверье, с любопытством взглянувшее на невиданную ранее картину, быстро сообразило, что приближается опасность и кинулось в рассыпную. Участок леса, доступный моему взору, быстро опустел. Остался лишь снежный вихрь, в центре которого стала появляться вертикальная огненная полоса. Она разрасталась до тех пор, пока не достигла стен, сотворенных из множества кружащихся снежинок. Раздалось громкое шипение, которое сопровождало преобразование снежного потока в кружащийся огненный шторм, похожий на тот, что окружал меня в моем мире. Прошло не больше секунды до того, как огненная стена с громким хлопком устремилась в разные стороны расширяющимся кольцом, оставляя в своём центре обнаженного человека. Этим человеком был я.

Ракурс наблюдения неожиданно изменился. Теперь я наблюдал за происходящим с высоты птичьего полёта. Картина вокруг была ужасающей и одновременно апокалиптически красивой. Птицы и звери, сходя с ума от паники, мчали что есть сил подальше от неминуемой смерти, которая огненным потоком настигала их, приближаясь все ближе и ближе. Желание посмотреть смертельное завершение этой безумной гонки взбудоражило моё сознание, заставив сердце трепетать в ожидании. Я всем своим нутром предвкушал тот момент, когда пламя, словно морская волна, нахлынувшая на берег, обрушится неистовой силой на своих жертв, поглощая их, забирая сотни жизней, превращая их в выжженные остекленевшие чёрные статуэтки, припорошённые пеплом. И чем ближе приближалась огненная стена к своей цели, тем сильнее воспалялся мой мозг, вожделея картину, вырисованную в моей голове. Резкое возбуждение и эйфорический экстаз стали бурным сопровождением окончания трагической эпопеи. Пламя восторжествовало и, словно насытившись, исчезло, взвив языками вверх, оставляя лишь смерть и пепел. Взгляд мой помутился и, мгновение спустя, я оказался на выжженной земле, склоненный над останками ежа, так желающего жить, но не обретшего спасения.

Предложение

К вечеру я дошёл до ближайшей деревни. Дорога оказалась лёгкой. Я спокойно преодолел выжженное кольцо. Оно перестало вызывать во мне страх — наоборот восхищало меня, являясь плодом применения моих способностей. Пепел все так же смягчал мои шаги, а хруст раздавливаемых обгорелых существ будоражил сознание, вызывая мурашки. За кольцом метель прекратилась, словно вызвавшая ее сила пропала. Лес был заснежен. Часа через полтора или два пути, когда солнце начало склоняться к горизонту, я набрёл на проторенную санями дорожку. Она была вполне свежей — не далее, как час назад здесь были люди. Мне не важно было в какой населённый пункт я попаду, а так как сани всегда едут от одного жилища к другому, то с направлением определяться не было нужды. К моменту, когда последние солнечные лучи окрашивали небо в багровые тона, я увидел первые дома, расположенные метрах в пятистах от меня. Санный путь вынырнул из леса, направляясь в сторону населенного пункта.

Стояла тишина, лишь изредка подвывали дворовые собаки. На улицах никого не было. Через окна домов виделся свет горевших свечей, колышущийся от движений снующих туда-сюда хозяев. Люди готовились ко сну. Я шёл по единственной дороге, по обе стороны от которой на разном удалении раскинулись домики с огородами, сараями, банями и пашнями. Ближе к дальней окраине деревни я уловил гам, издаваемый далеко не трезвыми людьми. Определённо там меня ждал кров, в котором можно поесть и переночевать.

Пошатываясь, мне на встречу пробрёл изрядно выпивший мужчина. С трудом пролавировав мимо меня он с креном вошёл в кусты и пристроился там на ночлег. Я никогда не пробовал алкоголь — не успел познать его вкус и почувствовать то удовольствие, затуманенность сознания и утренний стыд, что он порождает. Судьба сама давала мне возможность восполнить упущенное. Идя на всё усиливающийся с каждым шагом звук, я дошёл до искомого. Предо мной предстала одноэтажная деревянная постройка с двускатной крышей. Никаких вывесок, обозначающих название заведения, не виднелось. Двери были приоткрыты, словно приглашая войти. В окнах горел свет, прерываемый мельтешением официантов. Справа от здания справлял на стену малую нужду очередной выпивоха.

Мне нужны были деньги — как иначе расплатиться за блага заведения, которыми я хотел воспользоваться. Он был идеальным кандидатом на пополнение моего бюджета. Я подошёл к мужчине сзади. Кошель, пухлый от монет, болтался на его поясе. Можно было спокойно изъять его не создавая конфликт, что я и намеревался сделать.

— Даже не вздумай пытаться, — произнёс мужчина спокойным размеренным тоном, когда я протянул свою руку к добыче.

Конечно же эта фраза подвыпившего мужлана меня не напугала. Я помнил, что сотворил с животными в лесу — что мне мог противопоставить обычный человек. Секундное замешательство прошло, и я вновь протянул руку к кошельку, но как только я его коснулся, яркая вспышка ослепила меня. Я почувствовал удар, отбросивший меня на добрых пару метров. Когда слепота и шок прошли, я увидел, что мужчина стоит предо мной и спокойно смотрит на меня. Только сейчас я к нему пригляделся. Он был высок и худощав. Длинный серый подпоясанный балахон покрывал его, оставив взору лишь руки да лицо с густой растительностью. Глаза его светились — словно множество молний, разряды пробегали по его зрачкам. Руки были приподняты в моем направлении и чуть раздвинуты.

— Я же просил не делать этого, — произнёс он так же спокойно, как и в первый раз.

— Кто ты?

— Не важно. Мне придётся тебя убить. А мёртвым знания ни к чему.

— Я думал, что один такой. Тебя тоже создало это существо?

— Не заговаривай мне зубы, — произнёс он после секундного замешательства.

— Но я…

Не успел я закончить фразу, как большой искрящийся шар понёсся в мою сторону. Я готов поспорить, что он испепелил бы меня, если бы я ничего не предпринял. Но страх, как известно, является сильнейшим стимулом. Одним движениями я облачил этот шар в пламенную оболочку и, когда он остановился в сантиметре от меня, направил его в обратном направлении. Всё произошло слишком быстро. Мой противник не успел даже осознать того, что произошло. Да и навряд ли он мог это осознать — по всему было видно, что он удивлён даже больше моего. Созданная субстанция с грохотом влетела в него. Огонь поглотил его тело, а тысячи молний терзали его, расщепляя на множество маленьких кусочков до тех пор, пока ни осталось ничего. Мужчина исчез, оставив от себя лишь горстку серебристого пепла, лежащего на выжженной земле. Я стоял и улыбался, понимая, что кошелёк, ставший причиной стычки, остался у меня в руке.

На улице по-прежнему стояла тишина. Никто не обратил внимания на нашу потасовку. Посетители заведения продолжали веселиться, привыкшие к периодическим дракам, возникающим на улице. А прочие жители продолжали мирно спать, не желая наживать себе проблем.

Здание оказалось просторнее, чем выглядело снаружи. Внутри царил минимализм. Барная стойка, расположенная у входа и с десяток столов со стульями, были единственными предметами меблировки. Стены были голыми, без каких-либо украшений. Напротив входа располагалась дверь, ведущая в спальную комнату, которая, как я в дальнейшем узнал, была единым помещением с пятью двухъярусными кроватями. За стойкой стоял хозяин, разливающий по кружкам пенящийся янтарный напиток, а по залу ходила одетая в коротенькое платьице молодая девушка, прислуживающая за столами.

Не смотря на скудное убранство, заведение явно пользовалось спросом. Все столики, кроме одного, были заняты разномастной публикой по два-три человека за каждым. За этим единственным столиком обхватив голову сидел пожилой мужчина. Одет он был в грязные рваные лохмотья. Густая не ухоженная поросль на лице и характерный запах свидетельствовали об одиноком образе жизни запойного алкоголика. Взгляд слезившихся глаз был пуст, что однозначно говорило о величайшем горе и необратимой утрате, которую мужчина пережил. Такой же взгляд был у моей матери в последние дни её жизни.

Сделав заказ и договорившись о ночлеге, я направился в его сторону.

— Могу я к вам присоединиться?

Безразличный взгляд был единственным ответом на мой вопрос. Молчаливо кивнув, я присел напротив.

— Как вас зовут, отец?

Мужчина вздрогнул при последнем слове, словно его укололи. Его взгляд, в котором нескончаемым потоком забурлили возродившиеся чувства, направился прямо в мои глаза. На веках показались первые слезы. Подталкиваемые новыми слезами, они устремились струйками вниз, омывая покрытое морщинами лицо. Рот приоткрылся, готовясь испустить звуки, но замерев в таком положении так их и не издал. Взгляд обессиленно опустился вниз. Поняв, что разговор не состоится я повернул голову в сторону официантки, планируя поторопить её с выполнением моего заказа.

— Зареан, — раздался еле слышный шёпот.

— Что? — переспросил я.

— Меня зовут Зареан, — сказал мужчина более громко и чётко.

Не дожидаясь моей реакции, он стал рассказывать свою историю, не обращая внимание ни на что: ни на то как мне принесли еду и выпивку; ни на то, как я употреблял пищу; ни на остальных посетителей, поглядывающих на него. Ему нужно было высказаться и наконец-то он нашёл собеседника.

— Я был когда-то счастлив. Я был молод и красив. Любил и был любимым. Молодость я провел в путешествиях, наслаждаясь каждой минутой и беря от жизни всё. Девушки вешались мне на шею, опьяненные моей красотой, свободолюбивым нравом и рассказами, похожими на сказки о прекрасных далёких королевствах. Много красавиц скрасили мои вечера. Много вина, пива и водки было выпито. Много шумных компаний сменилось за времена, что я был молод. Сладострастие, похоть, разврат, чревоугодие — все эти пороки просто обязаны украшать лучшие годы человека для того, чтобы было о чем вспоминать в старости. Я все это имел. Молодость увядает и душа начинает искать покоя и стабильности. И в этом я тоже был одарен судьбой. У меня бывали непростые моменты, но я не могу сетовать на плохую жизнь. Остановившись однажды в этой самой деревне, я встретил девушку, в которую влюбился. Она была прекрасна. Её голубые глаза были насыщены и чисты как воды самого прекрасного из существующих озер. Черты лица вызывали во мне трепетный восторг, а её тело казалось неизведанным чудом, вызывающим непреодолимое желание. Таких девушек я раньше не встречал. Между нами закрутился бурный роман, полный страсти и надежд. Свадьба не заставила себя долго ждать. Через год мы уже были мужем и женой — счастливой семьёй, ожидающей пополнения. Счастью не было предела. Предвкушение появления на свет нашего первенца переполняло нас. Мы веселились, предполагая кто у нас будет, мальчик или девочка, и какое имя мы дадим ребёнку. Живот рос, жена становилась все более неуклюжей и забавной, что только умиляло меня и усиливало мою любовь. Первые шевеления, первые толчки, первые ощущения ребёнка через кожные покровы и защитные оболочки, когда он пинался в ответ на прислоненную ладонь — всё это неповторимые минуты радости и восхищения. Жизнь шла своим чередом, как вдруг, словно штормовые волны, тревоги и печали обрушились на нас, поглотив с головой. Невзгоды, словно компенсация за полученное счастье, отнимали все. Год выдался неурожайным, что предвещало голодную зиму. Скот захворал и из трех голов выжила только одна корова. Мы знали, что всё это ерунда и вместе мы со всем справимся. Но накануне родов жена моя тяжело заболела. Она была сильной женщиной. Она героически выдержала испытание и, ценой своей жизни, дала мне прекрасного сына, очень похожего на неё. Она была всем для меня и вот её не стало. Жизнь потеряла смысл и одновременно обрела другой. Я не имел права раскисать и оплакивал её стойко держась ради нашего ребёнка. Я его вырастил и выкормил, перенёс с ним радости и беды, празднества и болезни. Мой сын, с глазами матери, её чертами лица и характером, возмужал. Три недели назад ему исполнилось двадцать лет. Молод и силен, настоящий сын своего отца, он захотел приключений, как и я когда-то. Скрипя душой, не желая расставаться с ним, я все же дал свое благословение и собрал его в дорогу. Проводы было решено отметить в этом заведении. Всё прошло лучше, чем мы могли надеяться. Мы изрядно выпили и вкусно закусили. Сын засобирался уходить, чтобы пораньше встать в дорогу. На предложение сопроводить его он ответил отказом — не маленький он, да и в пути он не будет со мной. И зачем я только его отпустил. Вернувшись домой я обнаружил, что сына нет. Вещи были не тронуты, а значит уйти он не мог. Я направился на его поиски и нашёл недалеко от дома. Три ножевых ранения сделали свое дело. Ради скудной добычи воры убили его, лишив меня всего, что было в моей жизни. Вместо того, чтобы отправить путешествовать, я похоронил своего сына на местном кладбище.

После последних слов, высказавшись, мужчина опустил голову на грудь и зарыдал. Горе отца давило на меня. Мне вспомнилось как сильно была убита горем моя мать, при этом имея семью. Он же потерял всех. Мне захотелось помочь этому человеку, и я решился на отчаянный шаг.

— Я могу вам помочь вновь его обрести.

— Что вы сказали? — спросил он сквозь слезы.

— Я верну вам сына. Приходите завтра в полночь к его могиле. Я буду ждать на месте. Сегодня мне надо выспаться.

Допив остатки пива, я встал с места и направился в соседнюю комнату, оставив мужчину размышлять над моим предложением. Опьянения, к величайшему своему огорчению, я не чувствовал — видимо этой возможности смерть меня все-таки лишила.

Первое воскрешение

С утра непогодилось. Небо было затянуто серыми тучами, тяжело висящими над деревней. Казалось, что природа предчувствовала грядущее. До полуночи было полно времени, которое я посвятил изучению окрестностей. Время, как это всегда бывает в моменты ожидания, тянулось невыносимо медленно. Прогулка, купание в реке, банные процедуры и прочие мероприятия, долгое время мне не доступные, были приятны телу и душе, но не отвлекали от мыслей о пробуждении усопшего. Я весь день размышлял о том, что же было первопричиной моего участия в данном мероприятии. С одной стороны, я очень хотел помочь пожилому человеку, потерявшему сына. С другой стороны, я всю свою прошлую жизнь мечтал освоить некромантию и теперь, узнав, что я способен на воскрешение, я всем сердцем желал воспользоваться любым шансом и испытать свои способности. Не минула моего внимания и мысль о том, что я могу вернуть к жизни и своих родных, если найду их останки. И ещё одно, если не самое главное, я смогу поквитаться с Аульцем. Я не знал что и как я должен делать, но я понимал, что справлюсь с поставленной задачей, как справился с созданием огненных зверей и копий из раскаленного камня.

Время текло медленно, но оно текло. Ночь подошла, и я направился на кладбище в поисках нужной мне могилы. Найти её не составило труда — около неё сидел горестный отец, оплакивающий сына.

— Я думал вы шутите, — сказал он.

— С такими вещами не шутят. Я пришёл, как и обещал.

— Вы правда мне его вернёте? Такого не может быть. Никто не возвращается оттуда.

— Никто не возвращался — это правда. Но пришло время это изменить. Вы должно быть слышали о некромантии?

— Да, слышал. Разве это не сказки? Некромантия — это общение с духами, а не воскрешение мёртвых. Да и общение, придуманное шарлатанами для зарабатывания денег.

— Вы мне не верите?

— Не знаю. Я хочу вам верить, но я очень боюсь ошибиться.

— Возможно вы и правы в своих сомнениях. Я никогда этого раньше не делал, но уверен, что у меня всё получится. Начнём?

— Начнём.

— Только не бойтесь ничего. Если что-то увидите страшное или неприятное — успокойтесь. Я вас защищу.

— Я больше не боюсь смерти, — ответил мужчина, пожав плечами.

"Что же я должен делать?" — подумал я, встав над могилой. — "Надо попробовать расслабиться и поддаться интуиции".

Я вытянул вперёд руки, прощупывая энергетические потоки, витающие над покойным. Подтверждением правильности действий было ощущение, что я за что-то зацепился. Но как бы я ни старался, это что-то не поддавалось. Мне не хватало сил — я чувствовал это. Надо было найти источник энергии, но откуда его взять и что может им послужить? В очередной раз подчинившись своим инстинктам я представил, что ищу источники подпитки и не ошибся. Новые энергетические потоки, подчиняясь моему желанию, раскинулись в разные стороны, вырисовывая карту местности моим ощущениям. В голове нарисовалась картинка, такая же чёткая, будто я глядел на все происходящее своими глазами. Лес шумел. Деревья склонялись под напором разбушевавшейся стихии. Снег падал на землю, покрывал её свежим кристально белым покровом. Рядом сидел переживающий отец, смотрящий на меня с тревогой и ожидающий окончание ритуала. На его морщинистом напряжённом лбу, несмотря на царивший на улице холод, выступила испарина. Над нами пролетел коршун, ищущий пропитание. В поле около деревни пас свое стадо пастух. В лесу кишел своими обитателями крупный муравейник. Я слышал каждый шорох, ощущал каждое движение и чувствовал все запахи, что были и в лесу, и около него. Я был всем этим и всё это было моим. Подчиняясь моей воле невидимые сети накинулись на найденные жертвы. Все, кого я почувствовал, за исключением сидящего мужчины, попали в них и жизненная энергия, что секунду назад наполняла собой ныне бездыханные тела, насытила и усилила меня. Жар охватил меня и, вспыхнув, я превратился из человека в свое преображенное существо. Энергия, аккумулированная в моем теле, ринулась потоком в тело убитого парня, и я почувствовал как он открыл под землёй глаза.

Завершив свое дело, я обратил взор на горестного отца. Мужчина стоял и смотрел на меня с ужасом и восхищением. Его взгляд осторожно отрываясь за мгновение перекидывался на могилу и обратно. Страх и надежда смешались в его глазах с безумием и сумасшествием, зародившимися от увиденного. На земле лежало бездыханные тело коршуна, так и не завершившего ночную охоту.

— П-п-получилось? — спросил он дрожащим голосом.

В подтверждении не было нужды. Ответом послужил грохот, с которым его сын пробивался сквозь доски и обледенелую землю наружу. Руки, неистово раскидывающие смешанный со снегом грунт, показались первыми. Цепляясь за воздух, в поисках опоры, они изгибались неестественным образом. Сантиметр за сантиметром он вытягивал себя из места захоронения, пока не предстал перед нами целиком. Некогда красивый юноша, теперь он не был похож на человека. Волосы его были растрепаны и слеплены землёй, кожные покровы бледны и покрыты фиолетово-синеватыми синяками трупных пятен. Глаза были серыми, с затянутыми плёнкой зрачками. Руки восставшего были ободраны. Кожа и мясо свисали. В разрывах плоти копошились черви и опарыши. Воздух стал сладковатым, наполнившись запахом начавшей разлагаться плоти.

Мужчина смотрел на своего сына с ужасом, осознавая, что допустил непростительную ошибку, связавшись со мной. Тревожный тем, что не смог его спасти, теперь он брал на себя ответственность и за то, что потревожил покой усопшего и согласился на создание этого монстра. Всё это читалось в глазах отца, словно в открытой книге. Зомби в свою очередь стоял неподвижно, лишь слегка пошатываясь на ветру и издавая похожие на что-то между рычанием и стоном звуки.

Какое-то время ничего не происходило — мы так и стояли, смотря друг на друга и пытаясь осознать произошедшее.

— Поздоровайся с отцом, — сказал я.

Труп повернул голову в сторону Зареана и кивнул ему, сопровождая это действие утробным рычанием. Тот в ответ отпрянул назад и оступившись упал на соседнюю могилу.

— Что ты сделал? — прокричал Зариан в панике.

— Я вернул тебе сына. Уверен, что привести его в порядок будет несложно.

— Это не мой сын! Это не Жард!

— Подойди к отцу, Жард.

Зомби, повинуясь моему приказу подошёл к мужчине и снова встал, ожидая команды.

— Это не Жард! Это твоя марионетка!